Если ты будешь моей звездой, я буду твоим небом

      Тайный Санта       Все начинается с запаха корицы и зимних луноперсиков.       Космическая станция, к которой они пришвартовываются, темная и грязная. Со всех сторон жужжат и громыхают устаревшие системы жизнеобеспечения. Где бы они ни шли, везде чувствуется слабый, но устойчивый запах алкоголя и мочи. В углу лысый человек с кольцом в левой ноздре продает спайс девочке едва ли старше тринадцати лет.       В такие моменты риторику Первого Порядка сложнее всего выкинуть из головы.       Беспорядок, разброд, бардак. Им нужна твердая рука, которая истребит этот порок.       Кайло заставляет себя отвести взгляд. Вероятно, они действительно нуждаются в твердой руке, но ею будет не он. Он уже неоднократно доказывал, что ему нельзя доверять в принятии подобных решений. Как это часто бывает, чтобы сосредоточиться, он переключает внимание на Рей. Она набрасывается на хозяина лавки, яростно тыкая его в грудь пальцем. Из того, что он может понять из быстрой фразы на хаттском, тот пытался продать им запчасти почти в три раза дороже их реальной цены.       Он как раз в процессе любования тем, как она краснеет, когда разозлена, когда чувствует этот запах.       Фреданан.       Вдруг ему снова восемь, и он наблюдает, как масло медленно плавится на сковороде, пока его мать рядом с ним нарезает фрукты. Порезав палец, она выругивается. Его отец подлетает и прижимает ее палец к своим губам, и…       — Ты закончила? — срывается он на Рей, которая бросает на него взгляд через плечо. Она открывает рот, чтобы упрекнуть его, чтобы сказать ему, какой он капризный, какой …       Ему плевать.       Рей сует несколько кредитов хозяину лавки (возможно, больше, чем она хотела бы) и чуть ли не бежит за ним под громкое бряцание запчастей в ее потрепанной маленькой сумке.       Он топает мимо маленького киоска, увешанного альдераанской символикой, ускорив шаг настолько, что Рей приходится практически бежать трусцой, чтобы не отставать. Он, несомненно, не смотрит на трио маленьких девочек, волосы каждой из которых уложены в различные прически из замысловатых кос.       Рей сужает глаза и впивается в него взглядом, пока он почти что лупит по панели управления, чтобы закрыть дверь. Он чувствует, как вопросы формулируются на задворках ее сознания. Он не может выносить, когда ему приходится слушать, как она задает их (только не тогда, когда он знает, что ответил бы).       Он запирается в ванной, и — черт — это заставляет его чувствовать себя тринадцатилеткой. Он хватается за раковину и пытается справиться с недомоганием. Когда он чувствует, что это не причинит вреда, он поднимает глаза и останавливает взгляд на своем отражении в зеркале. Ошибка.       Даже с длинными волосами, он всегда был слишком похож на Хана Соло.       Он закрывает глаза и прижимается лбом к холодному стеклу. Он не будет себя обманывать и притворяться, что медитирует. Едва ли.       Однако он сосредотачивается на дыхании. Считает вдохи.       — Кайло?       Проходит пятьдесят семь вдохов, прежде чем он слышит ее шаркающие удаляющиеся шаги.       Просто дыши.

***

      Весь остаток вечера он пребывает в плохом настроении.       Он умышленно выбирает самый нелюбимый Рей вкус пайка и кидает в него поистине абсурдное количество чеснока. Что-то мелочное и гадкое в нем радуется тому, как она почти что давится от ошеломляющего вкуса — ее вкусовые рецепторы все еще непривычны к чему-то большему, чем умеренный вкус и аромат.       Он игнорирует ее вопросы и выпаливает грубые ответы, пока она старается нежно вытянуть из него правду. Он знает, что она доброжелательна, что она могла бы просто без обиняков его спросить (знает, что она могла бы просто заглянуть). И ненавидит это. Ее беспокойство, и нежность, и… сама ее манера что-либо делать проходится по нему словно наждачкой.       — Я знаю, что тебя вырастили пьянчуги, — говорит он, ненавидя себя и свои слова уже с того момента, как они покидают его рот, — но ты не думала попытаться есть хоть чуточку аккуратнее?       — Да что с тобой не так? — произносит она со злостью, со стуком швыряя ложку на стол.       Как будто нет практически официального списка, из которого она может выбрать любой пункт.       — Может быть, я просто устал торчать в этой жестянке вместе с помойной крысой.       Ее лицо искажает гримаса, она открывает рот, чтобы начать кричать, и воздух пронизывает ее гнев, просачивающийся в Силу…       Да.       Это именно то, что ему сейчас нужно. Использовать световые мечи слишком опасно (электроника на этом корабле в гораздо меньшей степени поддается замене, чем та, что была на Финализаторе), но все еще есть шанс, что она использует свои кулаки, и ноги, и ногти, и зубы. Ощетинившись, словно хищница, она гордо ступает в его направлении. Это должно выглядеть глупо, учитывая то, насколько она ниже него, однако это не так. Не было так ни в первый раз и уж тем более не сейчас, после того, как ему уже случалось столь часто сталкиваться с ней лицом к лицу.       Она собирается зайти с левого фланга. Раздумывает над тем, сбить ли его с ног или пнуть в пах. Собирается со всего маху ударить его в лицо, и…       А затем, внезапно, это все исчезает.       Она подходит ближе и протягивает руку. Словно в тот, первый раз, много недель назад, когда его руки, впервые за годы, коснулась чужая кожа, и она, раскрасневшаяся, стояла перед ним — олицетворение неистовой нежности…       Он берет ее руку на этот раз гораздо быстрее. Она переплетает с ним пальцы, и злость, которая окутывала его весь день, стремительно уходит прочь, оставляя после себя опустошение. Некоторое время они просто стоят вот так, позволяя своему дыханию и пульсу стать едиными.       — Что-то случилось там, на аванпосте, — тихо произносит она. Это не вопрос.       И все же, он хочет, чтобы его ответ не был бы столь патетичным. Он даже, черт побери, не может взглянуть на нее.       Она легко сжимает его пальцы.       — Они готовили фреданан, — говорит он, все еще смотря в пол. Теперь, когда эти слова произнесены, они звучат еще глупее, чем тогда, когда он только прокручивал их в своей голове.       — И ты… не любишь его? — спрашивает она. Он чувствует, что она очень старается не заглядывать, несмотря на ее любопытство. Возможно, она понимает, что это что-то, что ему нужно сказать вслух.       (Скажи это. Давай, скажи это.)       — Нет, нет, я люблю его. Ну, в некотором роде… — он осекается. Они немного отклонились от темы.       Он делает вдох:       — Это традиционное блюдо, которое мы — люди с Альдераана — делаем на самом деле только на праздник. Ламандаар*. Это значит что-то вроде Ночи Света. Это был просто зимний праздник. Один из многих, на самом деле. Не был даже чем-то таким, что все… — Он перескакивает с мысли на мысль. — Не важно. Ну, когда Альдераан еще существовал. Ты знаешь.       Она кивает. Конечно же, она знает. Даже Джакку была не настолько на задворках цивилизации, чтобы избежать ходивших долгое время страшных историй о планете, которая была уничтожена за считанные секунды.       (… Он видит, как красный луч расчерчивает небо. Триллионы и триллионы жизней исчезают в мгновение ока. Вокруг и внутри него ужас, шок и крикикрикикрики…)       Сейчас не время.       — Так вот, это была четвертая Ночь Ламандаара. Самый разгар празднования. Люди стали объединять два этих события — даже те, кто никогда не праздновал прежде. Сейчас для тех, кто остался, это наш… — он немного запинается на этих словах, — наш самый главный праздник года.       Он рискует взглянуть на нее. Ее глаза встречаются с его, и в них больше нет ни следа прежней злости.       — Моя мать ужасно готовила.       Она слегка приподнимает голову в ответ на столь нелогичный вывод.       — Она приготовила фреданан правильно только один раз. Это было за год до того, как я отправился к… За год до того, как я покинул дом.       Его взгляд опускается обратно в пол. Он не может смотреть на нее, говоря об этом, даже несмотря на то, что ее большой палец все еще гладит обратную сторону его ладони в успокаивающем жесте.       — Мне нравился этот праздник из-за еды, даже несмотря на то, что у матери обычно все подгорало. И это был один из немногих дней, когда оба моих родителя почти наверняка оставались дома. Но я этого тогда не понимал. Я на самом деле не понимал, почему мы празднуем их смерть. Я не понимал, как они могли допустить, чтобы их уничтожили вот так. На самом деле у них не было войск. Я помню, как думал, что, может быть, если бы они были более могущественными, с ними бы не случилось… — Он осекается. — Но даже самая большая в галактике армия не была способна их спасти. — Вдох. — Я думал, что это было глупо. Я принимал в этом участие, потому что так мне говорили родители и потому что праздничная часть была веселой, но…       Он чувствует, как в горле встает ком. Он не может. Это глупо, это так чертовски по-детски и глупо. Он и так уже сказал слишком много. Он вдыхает через нос снова и снова, когда тишина затягивается.       — Мы ничего не праздновали. — Ее голос — лишь шепот, но немедленно сосредотачивает на себе все его внимание. Он заставляет себя взглянуть на нее. — Я не… — она осекается, ее голос ломается. Он сжимает ее руку — это кажется в данный момент правильным. — Я даже не знала, когда мой день рождения. До сих пор не знаю. — Ее дыхание стало сбивчивым, и он ненавидит себя еще сильнее за свое нытье о празднике, который ему даже никогда не нравился, и за распускание нюней над десертом, подобно чертовому ребенку. — Хотя, если бы у меня было что-то подобное, а потом я лишилась бы этого, — продолжает она, и ее голос теперь звучит тверже, — я думаю, что напоминание об утрате было бы очень… было бы тяжело перенести.       Ее глаза, блестящие от слез, наконец встречаются с его. Она последний раз сжимает его руку, прежде чем отвернуться, чтобы помыть посуду. Сказанное им прежде, кажется, забыто.       Как обычно, она гораздо более понимающая, чем он заслуживает.

***

      Она приходит к нему в кровать той ночью. Она прижимает его к себе, позволяет ему обхватить себя руками и прижаться головой к ее груди, даже несмотря на то, что — он знает — это заставляет ее чувствовать себя в ловушке. Он не плачет, но близок к этому.       — Бен, — говорит она, и это слово одновременно ранит и успокаивает. Он скучал по нему, и любит его, и ненавидит его, но он свернулся в клубок и прижимается с ней как дитя-переросток, так что он не в том положении, чтобы возмущаться.       — Бен, — произносит она снова, пробегаясь пальцами по волосам на его затылке, — расскажи мне про Ламандаар.       Ее голос нежный, едва ли громче шепота, но в нем скрыта твердость кайбера.       Как обычно, он подчиняется, не раздумывая.       Его голос приглушает ткань ее ночной рубашки, но он знает, что она все равно его слышит. Он рассказывает ей о свечах и песнопениях. Он рассказывает ей о священном писании и семейных историях. Он рассказывает ей об играх, и танцах, и смехе. Он рассказывает ей о приглушенном свете и воцаряющейся тишине.       Он даже рассказывает ей пару вещей о своей матери.       Он прислушивается к ее сердцебиению, а она гладит его по волосам, пока он не засыпает.

***

      Она избегает его большую часть следующего дня. Он пытается не придавать этому значения, но голос, который звучит очень похоже на его шепот, говорит, что это его вина, что он неправильно ее понял, что он ошибся. Какой взрослый мужчина будет рыдать над глупым праздником? Какой бессердечный, лицемерный кусок дерьма…       Он замирает в дверном проеме, когда видит ее. Она стоит посреди комнаты, неспособная усидеть на месте от переполняющей ее нервной энергии. Ее руки, щеки и нос измазаны в смазочном масле. А у нее в руках…       Она сделала ему аронем**. Ржавая проволока, арматура и тонкие трубки — все это было собрано в маленький спиральный (хотя и несколько кривобокий) канделябр. Свечи, которые она купила — дешевый вариант, иззелена-серого цвета и с легким запахом животного жира. Восьмилетний он возненавидел бы эту штуку. Восемь недель назад он возненавидел бы эту штуку даже сильнее.       Кайло думает, что может расплакаться.       — Я… Мы не обязаны что-либо делать. Я просто подумала… Ну, что было бы неплохо иметь один под рукой, на случай, если бы тебе захотелось.       Он, не дыша, медленно подходит к ней и принимает канделябр из ее рук. Он даже не знает, держал ли в своей жизни что-либо более бережно.       — Я даже не знаю, какой это день, — признается он, проводя большими пальцами по наружным подсвечникам. — У нас были специальные часы, которые помогали нам придерживаться старого альдераанского календаря. У меня их нет.       — Тогда выбери любой, — говорит она, словно это проще простого.       Может, так оно и есть.       — Первый день, — произносит он после недолгого раздумья.       Он знает, что этого не может быть — не тогда, когда уже пекут фреданан. Ему все равно (но, в любом случае, не совсем).       Он ставит нелепую дивную маленькую вещь на стол, в то время как Рей приглушает свет.       Немного повозившись, Кайло зажигает центральную свечу. Он знает, что все это лишено должной торжественности: у него нет одежд, рясы или даже его старой подвески с простой шестиконечной звездой.       У него нет ничего, кроме него самого.       Это нужно сделать.       (Но как?)       Кайло начинает петь. Его голос сильно изменился с тех пор, как он в последний раз пел эти песнопения, так что ему пару раз приходиться начинать заново, прежде чем он находит нужную тональность. Он сбивается несколько раз на иноязычных словах, которые были им заучены механически, но доводит песню до конца.       — Это было прекрасно, — говорит она, чуть улыбаясь.       Она говорит искренне, но он все равно вспыхивает и отводит взгляд, неуверенный (как всегда), как ему реагировать на похвалу. Он чувствует ее руку на своей щеке, а затем она поворачивает его лицо к себе. Когда они целуются, он отмечает чеснок, который они ели до этого, и у него вырывается смешок, чрезвычайно близкий к хрюканью. Она чувствует его веселость и ее причину, отстраняется от него, берет его лицо в свои ладони и, удерживая его голову неподвижно, выдыхает ему прямо в нос.       Грубо и возмутительно.       (Ему нравится).

***

      На следующее утро он просыпается из-за того, что она напевает в душе. Слышать гимны своего детства (или, по крайней мере, мелодию — слова ей пока что не даются) в ее исполнении — это… хорошо.       Он улыбается в подушку.       Занимаясь повседневными делами, он чувствует, как его переполняет абсурдное воодушевление по поводу наступления ночи (или, во всяком случае, того, что они зовут ночью). Рей изводит его расспросами об играх, в которые он играл тогда, и тратит целую кучу времени, вырезая для него волчок***, который, кажется, всегда падает на одну и ту же сторону. Она запускает его снова и снова, и Кайло приходится конфисковать его прежде, чем грохот сведет его с ума.       Она смеется, когда Кайло засовывает его в карман, так что он знает, что прощен.

***

      В ту ночь она присоединяется к нему, когда он начинает петь: лишь одна-единственная монотонно удерживаемая нота, гармонирующая с его мелодией.       Он ничего не может с собой поделать и улыбается, зажигая вторую свечу.       Он думает, что если они доживут до следующего года, он может попробовать приготовить фреданан.       Может быть, запах будет другим, если она поможет ему в готовке.