Songfic challenge

      Молва идёт, будто бы тот, кому во снах песня девичья услышится, на третью ночь не проснётся, колыбельной потусторонней убаюканный. И наяву обречённому бедолаге покоя не будет, ибо птицы вокруг него вихрем щебечущим виться будут, повторяя чириканьем и свистом мотивы, в полудрёме услышанные.       Коли увидишь, как птицы за кем свитой пёстрокрылой следуют, от мала до велика крыльев не щадя целыми днями, держись от него подальше, ибо тень на этом человеке лежит, тень греха несовершённого. Ибо девушка, колыбельной своей на тот свет завлекающая, не со зла песню свою заводит, не случайно голос её людям во снах мерещится.       Веришь или нет, но когда-то люди покоя не знали, войнами да дрязгами мир на клочки раздирали. И юнцам тогда покоя не было, только материнское молоко на губах их обсыхало, как забирали их из отчего дома, с матерями и сёстрами до скончания веков разлучали, на погибель на поле брани обрекали. И стонала земля, рыданиям материнским вторя, и текли по ней ручьи солёные, в озёра глубокие собираясь, в водах их рыба не жила, у берегов трава и цветы не росли.       На берегу одного такого озера женщина плакала, всем богам ей известным молилась. Слёзы её со слезами сотен и тысяч других матерей смешивались, полностью в море горя растворяясь, только круги на воде долго-долго расходившиеся о новой трагедии напоминали.       Муж её вчера с фронта вернулся, да только радости ей от этой вести никакой не было, ибо не с победой вернулся он, не ради того, чтобы под крышей родной остаться и жизнью мирной безмятежной зажить, а для того, чтобы сыновей своих вслед за собой в кроваво-огненный ад бесконечной войны увести.       Слышала плач её луна мудрая, слышала да, в водной глади отражаясь, покачивалась, недовольно, опечаленно – сколько таких молитв она слышала, сколько женщин после ещё горше плакали, узнав о гибели своих детей на поле боя. Рада бы она была помочь каждой из них, да не знала, как, сил на то она не имела, потому что луна, хоть и мудра бесконечно, хоть и могущественна, а любое могущество пределы свои имеет.       Только было в женщине той и горе её то, что особенной её сделало, запомнилось, да в сказки детские вошло. Не услышали боги в ту ночь её молитвы, не послали ей ни знака, ни утешения – то ли глухи они были к словам да трагедиям человеческим, то ли, как луна, помочь ничем не могли или не смели.       Следующего дня та женщина вспомнить никогда бы не смогла – всё как в тумане было, не запомнилось ей, как людей дорогих своих на верную смерть она собирала, на мужа любимого наглядеться на жизнь вперёд пыталась, детей, слишком быстро выросших, обласкать, как в последний раз. Только мысль о том, что всех их она видит, быть может, последние часы в своей жизни, сердце её калёным железом жгла, только преследовали её видения страшные, сны кошмарные будто бы наяву о том, как младшего её сына стрела вражеская пронзает, как старший падает, мечом окровавленным сражённый, как муж её, с лошади сбитый, на горе мёртвых тел лежит, такой же мёртвый и холодный, пустыми глазами в небо свинцовое глядя.       И хотелось ей обернуться птицей певчей, крыльями широкими дом свой укрыть от невзгоды любой, грудью своей заслонить семью свою и от стрелы, и от меча вражеского, умереть самой, но не дать никому пролить и капли крови её детей.       Мысли мрачные ей и среди ночи покоя не давали, сна женщину лишили, даже в объятиях мужа неспокойно ей было. Выскользнула она из кровати, будто бы стылой и холодной, да над кроватью сына младшего склонилась. Пряди слипшиеся от пота со лба его откинула, нежно поцеловала, по щеке горячей ладонью проведя. Тихо-тихо, лишь бы не разбудить, не потревожить чуткого сна, запела колыбельную. Не ту, что сыновьям в младенчестве их пела, на ходу она сочиняла, слова сами с губ срывались, рождаясь где-то в сердце скорбящей матери, на разлуку с детьми обречённой.       Пела она сыновьям своим, чтобы спали они, не просыпаясь, ибо пробуждение конец всему ознаменует. Пела она птицам в поле, чтобы спали они, крика не поднимали, трелями своими никого не разбудили. Пела она ветру вольному, чтобы он колыбельную её по миру разнёс, чтобы солдаты поутру не проснулись, не возобновили битвы кровопролитной, чтобы война вместе с ними уснула. Пела она солнцу красному, чтобы спало оно вечность целую, чтобы утро расставания не наступало никогда.       И услышали её сыновья её, в сон сладкий погружаясь, дни мирные да игры детские в сновидениях видя. И услышали её птицы в поле, колыбельную её нежную подхватывая, песню грустную повторяя. И услышал её ветер, вихрем к небесам взметнулся, трель птичью подхватив, над миром её щедро рассыпав. Но не услышало её солнце.       Обернулась тогда женщина птицей, легко в окно приоткрытое упорхнула, песни своей не прекращая. Крылья её широки и сильны были, несли они её далеко за горизонт, туда, где в колыбели небесной солнце спало, в час назначенный проснуться готовое. И услышало оно колыбельную её, позабыло про утро яркое, про дни ясные, про закаты красные, забылось оно сном глубоким, беспробудным, а птица сидела, крылья сложив, у его изголовья, песню свою неустанно вновь и вновь повторяя.       И не пришло утро в мир, войной изувеченный, и объединились люди перед новой напастью, тьмою, мир окутавшей, и прекратились битвы кровопролитные, и сложили солдаты оружие. Лишь тогда прекратила песню свою птица измученная, лишь тогда взошло, торопливо и смущённо, солнце, так долго часа своего ждавшее.       Но вновь обернуться человеком птица скорбящая не смогла. Смотрела издалека, как сыновья её мать по округе ищут, зовут, да дозваться не могут, да пела им по ночам колыбельные, чтобы во снах любимым своим явиться.       С тех пор и ходит по миру легенда, что после смерти детей своих птица эта вестником беды сделалась. Звучат её колыбельные во снах тех, кто зло страшное готов свершить, успокаивает она его, грех страшный отводя, в мире снов навсегда заключая.       А коли война новая случится, как знать, может, вновь ей под силу будет самому солнцу колыбельную спеть.