Songfic challenge

      Лисица вдохнула искру и улыбнулась. Запрокинула вверх голову и от резкого движения едва не скатилась с мокрого бревна вместе с подложенной для защиты от холода и влаги пенкой — как на ледянке с горки в детстве.       Потом она узнала, что в ту ночь температура падала аж до нуля — но возле костра они этого не ощущали. Возле костра они вдыхали искры и выдыхали пепел, огонь горел прямо у них внутри, они сами были огнём, вспыхивали на мгновение и гасли.       Их костёр был самым ярким и едва ли не единственный до сих пор горел.       Они были — два с половиной человека и несколько теней вокруг. Тени спали, иногда бормотали во сне — в основном какой-то бред — иногда просыпались ненадолго, ворочались и забывались снова. К утру тени должны были снова стать людьми, но до утра было далеко, а трансформация обещала быть болезненной. Они не могли помочь теням, они уже сделали, что могли, для них, а потом человек, который в ту ночь был Лисице ближе всех на свете и с которым она была едва ли знакома, забрал у тени гитару.       Лисица поднялась, чтобы притащить с обнаружившейся рядом свалки ещё один старый поддон, которые они жгли этой ночью вместо давно закончившихся скудных припасов дров, подготовленных организаторами. Они ходили за топливом по очереди, не сговариваясь, просто как-то так само собой получилось.       Они вообще почти не разговаривали. Наполовину живая одногруппница Лисицы не запомнила о той ночи ни огня, ни звёзд, ни гитары. Поэтому Лисица вычла половину, и их осталось двое.       Гитара ожила в чужих руках. Сначала тихо, неуверенно бренькнула, испугавшись прикосновения незнакомых пальцев. Довольно мурлыкнула, отзываясь на ласку. Пока последний живой человек рядом с Лисицей молча приручал инструмент, она попыталась дать ему имя.       Это могло бы быть высокопарное, неуместно пафосное и слишком пряное на вкус имя, вроде Пастыря теней — не зря же он присматривал за расползшимися вокруг костра тенями, не позволяя им ни сгореть в костре, ни замёрзнуть в ночи. Оно сокращалось бы в простенького Пастуха, которое подошло бы молчаливому полузнакомцу сильнее, но всё ещё было бы чем-то не тем.       Выплюнув потерявший вкус, охладевший, как уголёк, вариант, Лисица недовольно фыркнула своим мыслям и чутко повела ушами, прислушиваясь, не назовёт ли незнакомец своё имя сам, не выдаст ли своей сущности.       Но он был искренним, простым и понятным. Он и молчал только потому, что врать в эту ночь у этого костра под этими звёздами никто не мог, а врать не хотелось, а быть искренним вслух — это страшно, Лисица могла это понять.       И Лисица признала его право быть собой, в своих воспоминаниях оставив полузнакомцу его имя, которым он представлялся. Он навсегда остался там просто Максом.       Потом Макс всё-таки запел. Грустную песню о неангелах. Задремавшая было Лисица приподняла голову, едва не задела мазнувшим по земле хвостом огонь. Ей была знакома эта песня. Слышать её теперь было странно и радостно одновременно. Странно — потому что Лисице всегда думалось, что у костра поются весёлые песни, о том, как здорово жить и любить, как красив этот мир. И радостно — потому что у Лисицы была история для этой песни. Будь они с Максом знакомы немного дольше, будь в Лисице немного больше от теней, будь она смелее — она рассказала бы тихим шёпотом эту историю.       Про тварей, которые, принимая облик умершего человека, приходят в этот мир ради исполнения последнего желания умершего. Про людей, которые запирают их в специальных заведениях, где помогают исполнять эти желания, но никогда не выпускают тварей наружу. Про тварь, которая хотела что-то изменить, и тварь, которая хотела попрощаться с матерью, и про то, как они вместе пытались сбежать, а во время подготовки — танцевали в новый год вальс под песню о неангелах.       На празднике она звучала ещё более неуместно, чем ночью у костра.       У этой истории был глупый конец, поэтому Лисица оставила её себе. Вместо этого она — тихо-тихо, чтобы Макс не услышал — подпела ему. Так искренне, как умела. За музыкой довольное лисичье фырканье было почти не слышно.       Ближе к рассвету они пили чай, грея воду в железных чашках — поставили их прямо в огонь. Так пепла в чае оказалось больше, чем заварки, и это было страшно невкусно, но по-своему правильно. Лисица продолжала вдыхать искры, пить пепел и греться теплом костра и сидящего рядом Макса.       Всё пошло совсем не так, как она себе представляла, но тени вокруг совсем не пугали и не раздражали её. Тени были частью темноты, уютной и не страшной. Тени забудутся.       Запомнится Макс. Если бы Лисица могла выбирать — влюбилась бы в него. Уютного, надёжного и тёплого. Такого, которого любят гитары, который знает песни про неангелов и умеет приручать буйные тени, чтобы они спали спокойно.       Но после той ночи Лисица больше никогда не разговаривала с Максом.

***

      Лисица легонько щёлкает воспоминание по ребру, заставляя его повернуться к ней другой гранью. Там темнота, поэтому Лисица мотает назад, не обращая внимания на слабые отблески далёкого костра, периодически мелькающие сквозь чужое забытьё. Она доходит до момента, когда начиналось её собственное воспоминание — там темнота, наконец, расступается, и Лисица впервые видит себя со стороны. Ещё одним широким мазком она листает время назад. Чужая тень в её воспоминаниях обретает плоть, кровь, сознание и имя. Наблюдая за собой со стороны, Лисица видит чужие мысли и желания, и тогда её собственные действия и ощущения наполняются новыми смыслами.       Лисица поднимает взгляд от воспоминания, и люди в нём замирают, позируя для фотографии, на которой она спустя несколько лет не узнает ни одного лица.       Того, кто дал ей новую грань той ночи, на фотографии не будет. И в её воспоминании он навсегда останется всего лишь тенью — имеющей плоть, кровь и мечту, но всё ещё тенью.       Поэтому Лисица снова вертит воспоминание и возвращает себя в тёплую осеннюю ночь.       — Если бы ты был там, — Лисица глубоко вдыхает холодный воздух и несколько ярких искр. Пепел сыпется с неба уже не редкими погасшими звёздами — крупными хлопьями первого снега. — Если бы ты на самом деле был там, — она смотрит на тень, безмолвно сидящую по ту сторону костра, и улыбается, иронично и печально. — Я могла бы в тебя влюбиться.