«Победителей не судят»

30 Seconds To Mars – Hurricane Syberian Beast meets Mr. Moore – Wien (Original Mix) Наутилус Помпилиус – Крылья Первое, что увидел Коллинз, распахнув крепко зажмуренные веки – Дженса. Мимика его выражала крайнюю степень беспокойства, взгляд метался по фигуре Миши, убеждаясь, что с ним всё в порядке. Первое, что сделал Миша, отходя от кошмара – вцепился в ворот футболки Джея и резко оттянул его вправо и вниз, да так, что парня повело вслед за рывком, и он плюхнулся на кровать рядом, едва успев перегруппироваться, чтобы не упасть на травмированные конечности партнера, по сию пору ощутимо болевшие из-за растяжения. — Это был сон? — первое, что произнес мужчина и вновь зажмурился. Подался вперед, обхватил широкие плечи Дженса, ткнулся лбом в ключицу. — Сон? — повторил он шепотом. — Да, Миш, — обнял его Джей. — Просто сон. Не бойся. Он почувствовал, как футболку опять тянет вниз и вправо. Кончики музыкальных пальцев осторожно притронулись к теплой коже над сердцем, задержались, проводя на несколько сантиметров в сторону, исследуя ровную, бархатистую поверхность. Эклз, в последний раз ощущавший столь откровенное прикосновение Миши еще весной, замер, стараясь не потревожить его случайно. Средоточие эмоций, вечный писарь бытия, зашлось в темпе ассаи престиссимо. Воздух в номере сгустился до киселя, выдохи исторгались из легких коротко и рвано. Миша же, почувствовав трепет под подушечками, спустился чуть ниже, сильнее натягивая круглый вырез, приложил ладонь между пятым и третьим ребром, тактильно впитывая суматошный ритм. Джей млел, наслаждаясь нехитрой, словно украденной лаской и ароматом темных волос. Объятиями, категорически не подразумевающими чего-то большего, но такими необходимыми и желанными. Теплыми и нежными. — Я не… — Коллинз вскинулся, визуально сплетаясь с зеленью Дженсена. Помолчал, не осмеливаясь продолжать, нахмурился. — Не ранил тебя, — он чуть нажал на большую грудную мышцу, — здесь? «Ранил, Миша. Никогда не заживет» – подумал парень в ответ, но вслух, конечно, ничего не сказал. — Нет, — утешил он. — Не ранил. Дженс ожидал, что Миша сейчас вспомнит, каким нужно быть, отстранится в смущении и раскаянии, отбирая у него жалкие крохи взаимности, но Миша то ли не вспомнил, то ли не пожелал вспоминать. Он прижался щекой к солнечному сплетению и вслушивался в стабильно-заполошное биение – долго, минут семь. Джей даже подумал, что тот уснул, но время от времени перемещающаяся в поиске более удобного положения кисть явственно опровергала его предположение. Грустно до тоски: обычные, заурядные объятия у их пары так давно не в моде, и оттого Эклз, пока возлюбленный убаюкивался его зашкаливающим на пределе инфаркта пульсом, блаженствовал у очага его внезапного доверия. Старался дышать максимально ровно, дабы не опошлять очарования момента порочными реакциями. Коллинз растворился в гулком, неровном стуке. Успокаивался, отсчитывая про себя удары, не удивляясь ни их частоте, ни громкости. В тот момент для него сама вселенная стала мелочной в сравнении с глубоким звуком жизни и барабанными перепонками, его принимающими. Там, в кошмаре, сердце Дженсена не билось совсем, и ныне Миша старался втравить в нейроны малейший обертон – единственное действенное средство, способное противостоять страхам. Он интуитивно выискивал методы защиты от паники. Находил и радовался тому, что побеждал, концентрировался на происходящем в душе, отгораживаясь от материального измерения. Лишь спустя вечность, окончательно вынырнув из испытанного ужаса, он отстранился, отводя глаза от Дженса, как от солнца… Миша присутствовал там. Всё, что происходило в полутемной спальне на широкой кровати, творилось его руками. И увиденная им жестокость не так абсурдна, учитывая, сколько страданий он успел причинить Джею. Коллинз созерцал, обонял, осязал, ощущал сон отчетливо и правдоподобно, как субъективную реальность, но не участвуя напрямую, а будто подсматривая из убежища… или клетки, спрятавшийся или запертый, что оправдание, естественно. Причины его беспощадности не имеют никакого значения, и тепло, даримое ему Дженсом, и опека, и даже биение его сердца – не заслужены. Миша элементарно не достоин щедрых даров, привносимых в мрачную экзистенцию его светлым любовником. Возлюбленным, неоднократно отравленным ядом влюбленного. Как символично… Через два часа они выехали из мотеля на 42 трассе штата Оклахома в сторону Калифорнии. Дженсен утомлял Коллинза вопросами, догадываясь, что внятно беседовать о произошедшем тот если и настроен, не вариант, что способен. Эклз давил на гашетку, чувствуя, как запястье обхватывают сухие приятные ладони, и считал, что константного тактильного контакта более чем достаточно. Первостепенная задача на ближайшие дни – вывезти Мишу в Ванкувер, минуя разного рода сборища. Вопреки ожиданиям, Энтони захотел ехать вместе с парнями на автомобиле, вследствие чего они договорились встретиться на границе с Орегоном. Дженс не понял желания немолодого доктора трястись почти сутки в малокомфортном салоне внедорожника, но отказывать не стал, почему бы и нет? Возможно, в дороге, со скуки или усталости Миша начнет общаться с психиатром, однако если вспомнить, как сам Эклз первые недели относился к Баренну, как ненавидел его за каждый крик из кабинета, за каждую пролитую слезу, то надеяться, что совместная двадцатичасовая поездка изменит мнение столь замкнутой личности, как Коллинз, было, как минимум, глупо. Мощный негатив Дженсен выхватил в коттедже четы Коллинз, в разговоре с Викторией. Женщина почти не смотрела на мужа. Не перемолвилась и словом. Отправила сынишку погостить к родственникам, и Дженс, с трудом подавляя внутренний протест, догадался, что Викто намеренно удалила Уэста из дома, зная об их скором визите. Она кивала, подробно расспрашивала Баренна и Эклза. Коллинз замкнулся и помалкивал, традиционно цепляясь за Дженсена. Перед отъездом, уже на пороге, парень, дождавшись, пока док и Миша пройдут к крыльцу, повернулся к Ванточ и в лоб поинтересовался, какого хрена она была так холодна с тем, кто доверял ей и считал её верным другом. Викто опустила голову, помедлила и, наконец, ответила, что не представляла, как себя вести. Расплакалась, чем еще больше рассердила Дженса. Как своевременно – рыдать над человеком, когда он пошел на поправку. Женщины!.. И Виктория такая же, как и все остальные, хоть и умнее других стократ. Их логика – та самая, которая крах мужской психике. Но, несмотря на досаду и раздражение, Дженс понимал её намного лучше, чем хотел бы показать. Он и сам порой украдкой смотрел на партнера, тщательно скрывая удрученность и глубокую печаль. Он тревожился о будущем Миши. О их совместном будущем. Чувствовал вину за происходящее, конечно. Постоянно думал о том, что цена чрезмерно высока. Сильный и уверенный в себе мужчина… ныне беспомощен, как ребенок – и его состояние на ответственности Дженса. Почему раньше он не задумывался об эффекте, производимом его действиями? Почему лелеял лишь свою боль, свой гнев? Какого черта он не беспокоился о Мише?!.. Объяснений не имелось, да и в принципе бессмысленно задаваться подобными вопросами, априори обреченными не найти ответов. Течение хронологической реки не обратить вспять. Не отправить в прошлое послание с долбаным предупреждением. Дженсен осознавал: единственное, что ему остается – борьба и попытки исправить положение. Бороться, вкладывая все силы, как на войне. Сражаться за благополучие Миши, даже если и с самим Мишей. Коллинз до вопля необходим ему. Необходим весь, целиком и полностью, без дотошного отбора, какие черты индивидуальности оставить, а от каких отказаться. И в связи с последним вариантом развития событий Дженсен принял решение сотворить чудо, продать душу и тело, ступать по головам, но помочь возлюбленному. И вернуть его себе. Принять поражение только после изматывающей кровавой драки… А случись так, что ему не суждено победить – окружить Мишу собой и своей любовью, поддержать и позаботиться. Всегда держать за руку. Мишу идея совместного путешествия с Энтони действительно не особенно вдохновила. Он легко считывал его поползновения наладить конструктивный диалог и с негодованием их отвергал. Дженсен не вмешивался, изредка недовольно нахмуриваясь, когда Коллинз в стараниях огрызаться заходил слишком далеко – не давал врачу ни единого шанса. Колкими шпильками, провокационными вопросами и едкими замечаниями обрубал любое начинание Баренна, попытки даже просто побеседовать. Собственно, ему не составляло труда озвучить то, что так вожделеет слышать Энтони, если бы не присутствие Джея. Миша пребывал в блаженной, подкрепленной опытным путем уверенности: поведай он хоть десятую часть жути, видящейся ему во снах, опешит самый стойкий и повидавший виды психиатр. Но Дженсу нельзя знать, с каким чудовищем он на своё несчастье связался. Кажется, маленький его искренне любит, и посвятить его в настолько тошнотворные мерзости, значит причинить новые страдания. Он неспособен приказывать своему огромному сердцу, невзирая на то, что от щедрот Коллинза ему и без того досталось полной ложкой… Миша не мог взять в толк, как Эклз держится, почему продолжает терпеть его присутствие, зачем вытаскивает его из пропасти с настойчивостью одержимого. Пару дней назад он рискнул сообщить Дженсу, что продолжать их нездоровые отношения – плохая идея, и ему лучше уйти. Ведьмовская, влекущая, хмельная зелень за взмах ресниц погасла и переполнилась столь режущим ужасом ненужности, столь зияющей обреченностью, что Миша проклял тот миг, когда решил раскрыть рот. Дженсен – последний рыцарь. Воплощение благородства, честности, преданности. Его самые лучшие качества играют с ним дурную шутку, вынуждая оставаться подле, как ему кажется, возлюбленного, не замечая дьявольской природы того, кого пригрел. Он никогда не отречется от Миши, никогда его не бросит, глупый наивный мальчик. Порядком заросший во имя конспирации щетиной мужчина, сквозь тонированное стекло Jeep-а наблюдая за таможенно-пограничным пунктом, мрачно размышлял, что виновен. В собственном помешательстве, в беспомощности, в никчемности. Джей не покидал его ни на мгновение, но тянущая, выворачивающая суставы и вытягивающая жилы опустошенность по-прежнему отделяла его от окружающего мира, просачивалась в грудь, запирала наедине с монстроподобным отражением. Вливалась в рассудок, подтачивая смятением. В том не Дженсена оплошность – он самостоятельно обрек себя на одиночество без права реабилитации. Он судил себя строго и придирчиво. По справедливости. Он убедился – прощения нет, он не заслужил и ничем не заслужит, не вымолит. Он с презрением, беспощадно давил тонкий росток надежды, пробивающийся через толщу пепла от нежного, пронизывающего любовью взгляда. Безжалостно уничтожал в душе слабые искры счастья. Бесстрастно приговаривал к хладному мраку энтропии. Он искренне искал нечто, что оправдало бы его, но предсказуемо находил лишь причины для вендетты и экзекуции. И присяжные вынесли вердикт. Преступник на плахе. Палач занес топор. Минуты до казни. Внедорожник пересек административные границы канадского Ванкувера заполночь. Дженсен отвез Баренна на север города, где доктора ждали предусмотрительно взятый на прокат автомобиль и квартира, арендованная через агентство. Любовники направились в Дип Коув – небольшой поселок в пятнадцати километрах от Виндзор-парка. Несколько недель назад, задолго до первых существенных сдвигов в терапии Коллинза, Дженс связался с Падалеки и попросил найти ему подходящую квартиру в максимально комфортном и уединенном районе. Джар, не обременяя друга расспросами, встретился с одной из многочисленных знакомых риэлторов и отобрал четыре более-менее приемлемых для прячущейся от общественности пары варианта. Немного прикинув, парень выбрал бухту. Население в основном состоит из рабочих, которым нет дела до какого-то там актеришки, чей контингент фанатов – девчонки до двадцати пяти. Нелюбопытные соседи, идеальные коммуникации, никакого онлайн-видеонаблюдения во дворах. Минусы: отсутствие ограждения вокруг дома и подземного гаража в цоколе Эклза не оттолкнули. В конце концов, береговая линия не предполагает выемку грунта, сооружения выше пяти этажей стоят на сваях, а недалеко от предполагаемого места жительства есть платная парковка. Мисс Мадаро, принеся от лица бывших хозяев извинения, щедро рассчитал опять же Джаред, как водится, не вдаваясь в подробности. Другую горничную и, втайне от Миши, сиделку с медицинским образованием по совместительству, Дженсен нашел сам. Коллинз к новости о переезде отнесся с апатичностью. Ему откровенно наплевать, где коротать время от рассвета до заката. Он отдавался рефлексии парадоксов и противоречий, реверсом катая по закоулкам извилин мысль о том, насколько удачливым сукиным сыном нужно быть, чтобы Дженсен, ясный и чистый, пожелал провести остаток отпущенного богами срока рядом с ним, и насколько гнусным подонком нужно быть, чтобы ему, концентрированному осколку света, позволить такое безумство?.. Последние несколько дней Миша часто глубоко вздыхал, словно алчно пил свежий, насыщенный солью моря и Minotaure воздух. По секрету, Дженсен не единственный, для кого парфюм партнера – фетиш. Мише аромат одеколона Джея нравился не меньше. Раньше он, озадаченный только собственной персоной, не обращал на подобные детали внимания, но теперь знает, что Дженсен никогда не использует резкие купажи. Вряд ли умышленно предпочитает тонкие сердечные ноты, оттеняющие его природную чувственность. Альдегида, тарагон, бергамот. Жасмин, ландыш, герань. Еле уловимые мускус, тонка и кедр. И ваниль – самый обманчивый запах. Сладкий и манящий, но горький на вкус. Как Джей. — Дженсен, меня настораживает поведение Миши, — «поприветствовал» седовласый мужчина. Поставил портфель рядом, устроился на стул с высокой спинкой, изучающим взглядом скользнул по строкам меню – встречу решили перенести на нейтральную территорию, и Эклз, кажется, догадывался о причинах. Дженсен, ввиду скорого начала и без того запоротых из-за его побега съемок, сегодня ездил в студию и в буквальном смысле попал на разбор полетов. Впервые за неделю подготовки на площадке собралась одновременно вся верхушка, от режиссеров до продюсеров, очевидно, чтобы одновременно на него орать. Эклз в процессе выволочки пренебрежительно хмыкал, кривил снисходительные гримаски и ногти на правой кисти рассматривал – сорвал до мяса две пластины, пока выбивал в горящем коттедже оконную раму. Закончилась бурная дискуссия тем, что Дженсен, основательно утомившись от нотаций, которые лишь на процентов пятнадцать состояли из дельных упреков, а на остальные восемьдесят пять из чистейшего бреда, разозлился, пригрозил наплевать на неустойку, контракт и дать интервью о реальных проблемах каста. В действительности он скорее бы себя на лоскуты порезал, чем болтать с прессой, но обстоятельства не располагали к выбору подоплеки для шантажа. Отсутствия Коллинза никто не заметил благодаря тому, что актер еще перед началом хиатуса предупреждал о долгосрочной миссии в Бирму, и потому эпизоды первой половины сезона с его участием отсняли еще в мае. Многие, прослышавшие об отпоре, данном Джеем на разносе, удивились произошедшим с ним метаморфозам, а в сущности, ничего сверхъестественного. Манипулировать оппонентом, талантливо лгать собеседнику и прятать от сообщников козыри Эклз научился у Миши. Львы тоже рано или поздно начинают прыгать, когда дрессировщик командует «Ап!». — Café et petits fours, s'il vous plaît, — с американским прононсом попросил Энтони у мило улыбающейся официантки. — В общем, мне жаль, но едва ли я тебя порадую. — Что вы имеете в виду? — насторожился парень, проигнорировав вопросительно изогнутую бровь девушки. Он минут десять назад сделал заказ, дожидаясь психиатра в кафе на окраине «Север-Ванкувер». Пришлось добираться сюда по пробкам сразу после студии, ибо Баренн озвучил предложение встретиться в весьма требовательной форме. Сейчас, услышав доктора, он немедленно заволновался, потому что и сам осязал некоторые перемены в возлюбленном. Миша замыкается, говорит редко и скупо, ест с неохотой и помалу. Дженсен неоднократно просыпается ночами, находя партнера просто сидящим рядом на кровати. Сиделка рассказывает, что днем Коллинз частенько дремлет в кресле или на диване, вскакивая в холодном поту с истошными криками, и Эклз предполагает, что Миша в неурочный час бодрствует именно из-за него. Опасается, что разбудит, а когда Джей уходит на работу, пытается отдыхать. Постоянно погружается в какие-то раздумья, от чего на лицо его наползают мрачные тени. Не сразу откликается, когда Джей зовет. Улыбается виноватой и растерянной улыбкой… Постоянно вымаливает прощения, хотя по внешнему виду можно бы судить, что он расслаблен и умиротворен. Амбивалентные, двойственные, сбивающие с толку признаки: не разобрать, лучше ему или критически хуже. — Ты не мог не заметить, — пожал плечами психиатр, попав в унисон догадкам Дженса. — Сегодня по плану терапии мы собирались провести Роршаха и ШАС, — он хотел продолжить, но заметил выражение лица актера, напоминающее благоговейно-подозрительную гримасу неандертальца, узревшего мобильник. — Оценочная диагностика по шкале астенического состояния, определяющая уровень тревожности и стресса, — снисходительно пояснил Баренн. — И? — с плохо скрываемым недовольством буркнул Дженс. Он не имел ни малейшего представления, о чем ведется речь, как и в большинстве бесед с Энтони. Эклз ощущал себя невежественным варваром, когда тот начинал лепить свою психохрень, да еще и на психоабракадабре. — Он согласился, — веско уронил врач. Он внимательно созерцал Дженсена, силившегося включиться в обсуждение. Парень весьма удивился словам Баренна, но не видел пока ничего противоестественного. Миша, при всей своей эксцентричности и циничном упрямстве, наконец, пошел на контакт. Перестал язвить и огрызаться, отказываться от помощи. По его мнению, установившееся между врачом и пациентом доверие – свидетельство явного прогресса, что поводом для страхов быть не может. Четко очерченные, немужские губы Дженсена тронула искренняя улыбка. — Ну и напугали вы меня, — с облегчением выдохнул он. — Замечательные новости. Орехово-зеленая радужка сияла неподдельным, восхищенным счастьем, ликованием на грани триумфа, упоением. Он радовался в неведении, а Энтони показался себе бессердечным ублюдком, занесшим окованную металлом подошву сапога над цветком, пробившимся сквозь толщу асфальта. Кем-то, кто способен предавать лучистую веру. Убивать благодать. Да, он чертов психиатр, обязанный сообщать опьяненным надеждой близким информацию, отнимающую у них жажду бытия, обязанный говорить лишь истину, дабы не допускать напрасных, неоправданных ожиданий. Он профессионал, конечно, но мерзостная муть, вьюгой бушующая где-то под ребрами, от стандартных формулировок не унималась. — Вчера я предложил провести тестирование по Бэку. Шкала Цанга, прочие профессиональные тонкости, для тебя сравнимые с шаманскими плясками и стуканьем в бубен, — с досадой уточнил Баренн. — Миша согласился и вчера, — подчеркнул он. — Как и позавчера, и во вторник, — добивал доктор. — С тех пор, как ты вернулся на съемочную площадку, Миша на сеансах ни разу не возмутился, не спорил, не возражал. Таких резких изменений без серьезной причины не случается! — повисла долгая пауза. Психиатр набирал воздуха в легкие, скрупулезно взвешивал то, что намеревался озвучить. — Дженсен… — в строгом баритоне звенели сочувственные интонации. — Он решился. — Вы так и будете бродить вокруг да около?!.. — вскинулся Джей. Он бы вытряс из Энтони конкретику, но подошла официантка с подносом, что побудило актера заткнуться и придержать коней. Девушка водрузила на столик два распространяющих восхитительный аромат эспрессо, блюдо с крошечными птифур, положила на краешек кожаную папку со счетом и, пожелав посетителям приятного аппетита, удалилась. Эклз проводил её цепким взором и продолжил значительно тише и сдержаннее: — Док, я не понимаю! — Понимаешь. Баренн заставлял себя сохранять бесстрастность и отрешенность. Отвлекся на принесенные лакомства, но печеньем пренебрег, взявшись за кофе. Отпил большой глоток обжигающего, крепкого напитка, отставил. Провел по окружности чашки подушечкой указательного пальца – тонкий фарфор, кромка ободка почти острая. Внутренне с гневом отчитал свою нервозность, осекся, осознав, что отчитал ни за что. Принялся зло теребить бордовую льняную салфетку и в итоге опустил голову, не в силах больше смотреть в потемневшие, мгновение назад поблескивающие восторгом глаза, наливающиеся липкой фальцетной паникой. Эмоция, поглощающая Дженсена, столь насыщенна и авторитарна, что, казалось, она мощной, физически ощутимой сейшей расплескивается вокруг, ревербирует в пространстве, подминая любого, кто окажется в диапазоне детонации. Зацепила и Энтони – змеей вползла в организм, распространилась, как отрава, из клетки в клетку, добралась до рассудка. Холодила безысходностью, стылой пасмурной серостью. Отнимала прагматичное правило – не проникаться индивидуальностями и индивидуальным. А Дженс неверяще кривился и следил за каждым жестом, каждым изломом мимики доктора. Просил, предугадывая, что бесплодно. Укорял за тщетные обещания. — С чего вы взяли? — скрипнул зубами Эклз. — Провел некоторые наблюдения на последней терапии. — Вы ошиблись, — отчеканил парень. Властно. Безапелляционно. Авторитарно. — Я специалист. Промахов в определении депрессии, ангедонии и элонгации тотальной точки синдрома не допускаю, — надавил Баренн. — Он критически близок. — И вы оставили его одного?! — в ярости рявкнул Дженсен. Ответить психиатр не успел – актер торопливо поднялся, громыхнув металлическими ножками стула об паркетный пол, в спешке вытащил из внутреннего кармана бумажник. Не пересчитывая, достал, положил на папку несколько купюр и двинулся к выходу на паркинг. Он бы не сумел внятно растолковать, что именно побуждает его нетактично прервать уважаемого им, как друга, доктора. Логично бы предположить, что страх за возлюбленного, но именно логика подсказывала, что Энтони сознательно не оставил бы Мишу наедине с катастрофичными идеями. К хренам, врачи – люди, им, как и остальному роду человеческому, свойственны просчеты. Какая-то оплетенная серебром струна вибрировала в осмыслении, подталкивала его немедленно покинуть кафе и мчаться домой. Спонтанная, скребущая кости блажь отобрала у него рассудительность и рациональность. Он увидел странный, леденящий смысл происходящего. Словно в результате незаметного поворота калейдоскопа ужасающая картинка, пока недоступная пониманию, сложилась из разрозненных паззлов в кошмарное целое и переплавилась в настолько острую потребность, что он наплевал на нормы этикета, вежливость и условности. — Я позвоню, — от двери пообещал Джей и вышел на улицу. — Постой! Мужчина попытался притормозить внезапно сорвавшегося на фальстарте пациента, но моментально передумал. Учитывая глубокую эмпатическую корреляцию и сокрушительное влияние, оказываемое её патологическими блоками на взаимозависимые личности… Вполне вероятно, что мешать Дженсену – настоящее преступление. То, как неожиданно и быстро удалился Эклз, провоцировало в Баренне тягостные предчувствия, поднимая со дна непрекращающегося внутреннего диалога как традиционные для докторов сомнения: «не справился» или «не спас» – так и те, что среднестатистическому доктору не присущи: «пусть у них получится». Эклз вылетел на скрытую ранними сумерками парковку, на бегу отключил сигнализацию и открыл двери в салон, едва ли не прыгнув за руль, завел двигатель. Вывернул на Кит-Роуд, переключился на пятую передачу и погнал в сторону Маунт-Сеймур-Паркуэй, кратчайшей трассы до поселка Дип Коув. Вечер планомерно сгущался, накидывая на город темную пелену. Джей невероятно торопился, в горячке томительной поспешности то и дело нарушал правила, подрезал, обгонял на мосту. Его агенту к концу месяца придет куча «проколов» на права, и, возможно, удостоверение заберут, на год или два с обязательной пересдачей, но на данный момент для него первостепенно вовсе не разрешение на вождение автомобиля. На Дженсена можно навешать кучу ярлыков – справедливых и не очень – но в чем его упрекнуть нельзя, так это в глупости. А к тридцати трем годам накопилась и горчащая опытом мудрость. Осознав, наконец, что за калечащая игла засела под сердцем, он отчаянно убеждался себя не делать выводов впопыхах, но проигрывал гласу самообмана, ибо имел представление, что такое предсиндром и каковы отличительные симптомы у людей, решившихся на столь отчаянный шаг. Дженс не оставил себе другого выбора, кроме залихватского демарша по центральным трассам Ванкувера. Черт побери, у него на глазах! Проблема назревала у него на глазах, а он, блаженный наивный идиот, ждал, когда же Миша исцелится. Смотрел, но не видел, и неудивительно, что теперь он может опоздать. Вина в глубине бездонной синевы. Безмятежный покой. Расслабленная покорность. Смирение… Дженс вел автомобиль, мысленно повторяя, как мантру: «только бы успеть». Сосредоточился, лишь пролетев под уже истерично вспыхнувший на светофоре красный. С едким сарказмом отметил, что, влепившись в первую попавшуюся опору, ситуацию не облегчит. И в подкорке билась пульсом обреченность, нашептывала, что не успев – лучше бы ему влепиться, не познав горя Левия Матвея. Дженс гнал. Уже не нервничая. Странное умиротворение снизошло на него вдруг, внезапно влилось вместе с вдохновенной уверенностью – всё кончится сегодня. Так или иначе, больше не будет страданий. Муки и боли. Не будет невыносимой пытки неизвестности, не будет страха. Отступит, наконец, тошнотворный ужас темноты. Выгорит пустота, гулким эхом отдающая вой от стен. Мужчина, потерявший озорную улыбку и задорный блеск в ведьмовской зелени, мчался, время от времени поворачивая руль, переключая с неохотой передачу, с той бесшабашной бравадой, что бросает людей на амбразуры за мнимую философию. Когда-то давно, кажется, по лету, в его беспечную бытность широкой поступью вошла истина. Испепелила ничтожность светских оскалов и напыщенную гордыню ограниченности. Ударами неумолимого хлыста раскрыла его глаза на жестокость и тлен реальности. Вкрадчивыми хмельными ласками внушала дерзновенность и отвагу. И он, мотылек-однодневка, будучи абсолютно несведущим, познал все её переливы, оттенки, полутона. Мрачные. Отталкивающие. Убийственные. Благородные. Одухотворенные. Святые. Он насыщался в одержимой экзальтации, подобной торжеству слепого, узревшего цвета травы и неба, то, чего был безвозвратно лишен. Подобно глухому, вдруг услышавшему звуки водопада и скрипки. То, что с рождения было отторгнуто. Широкий спектр истинных эмоций, незнакомый и пугающий настолько, что поначалу разрушающаяся материальность казалась сюрреалистической картиной Сальвадора Дали, красивой и страшной. А мираж рассеялся, вогнав еретичность происходящего под кожу, как инъекцию психоделичного наркотика. Абсурдность вросла в скелет, пустила корни и однажды перестала притворяться, обозначив себя, как единственную колоссальную остервенелую истину, что раньше он отказывался видеть, зашоривая взор иллюзиями и химерами. Следом в вены влилось понимание: то, что представлялось несуразицей, суть бесспорная призма, сквозь которую необходимо созерцать мир. И потерять эту призму, единожды обретя, равносильно тому, что собственными руками вырвать собственное сердце. Дженс бросил машину прямо у подъезда. Еще вчера он оставил бы ее на парковке в полукилометре от высотки и дошел пешком, но сейчас в приоритете не безопасность дома, а безопасность экзистенции. Он лихорадочно выдернул из кармана ключи от сенсорной панели замка, резким движением дернул металлический прямоугольник, бегом добрался до лифта. Пока поднимался в тесной кабине, вспоминал, в какое время уходит миссис Лавштайн, в каких местах и какие именно препараты есть в квартире, и сколько в кухонном ящике ножей. «Otis» остановился, мягко спружинив на тросе, створки его, казалось, раздвигаются так медленно, что Дженс готов их разжимать. Три поворота, запор с громким лязганьем открылся, впуская хозяина в холл. Привычным жестом Эклз захлопнул дверь, английский замок послушно запер жилище от посторонних. Парень, цепенея в панике, прошел в гостиную, через арочный проем бросил быстрый взгляд в кухню. Тишина, только сквозняк разносит чуть прохладный ветерок с запахом залива Беррард. Джей насторожился, а в груди, разламывая ребра, металась и билась пленная птица. Ноги вот-вот готовы были подкоситься, руки дрожали. Кто сказал, что Миша будет тут? Кто сказал, что надежда – не злобная сука, рвущая душу на части?! Еще несколько шагов… спальня пуста, только тяжелая портьера, занавешивающая вход на балкон, колышется. Эклз аккуратно сделал шаг к окну, отодвинул штору… он сам не знал, что ожидал там увидеть, но увидел, как на широком парапете, перекинув ноги через бортик, сидит Миша, держась только одной рукой. Четырнадцатый этаж. Странно, но Джей не зарычал от ужаса, хотя едва сдержался. Не бросился стаскивать возлюбленного, хотя инстинкты подсказывали молниеносно подскочить и стянуть обратно. Не впал в истерику, хотя глаза немедленно увлажнились. Бессмысленная возня. Даже если ему и удастся, нет гарантии, что Миша не повторит завтра, другим способом. Ту непоколебимую решительность, что испытывал в данное мгновение Коллинз, Дженсен почувствовал и сам. Поэтому он, так же неслышно ступая, вышел наружу, изящным прыжком уселся на узкий каменный карниз и одним движением свесил ноги на улицу. Держался левой кистью, привычно положив правую так, чтобы Миша мог взяться за запястье. Он проделал этот самоубийственный трюк настолько быстро, насколько только мог. Страх… отпустил. Не так страшно шагнуть с высоты пятидесяти метров, как жить, зная, что шагнул единственный необходимый тебе человек. Они безмолвно сидели несколько минут. Миша даже не повернул головы, только шумно выдохнул, когда заметил, что рядом с ним находится еще кто-то. То, что «кто-то» – Джей, он вообще не сразу разобрал, находясь в вызванном предсуицидным синдромом туннеле. Зрение сужается в обзоре до сорока пяти градусов, как при четырехкратных перегрузках. Свободные пальцы Миши отчаянно тряслись, более того, его от макушки до пят била крупная судорога. А Дженс сидел, глядя на ночную тьму поселка – тут отнюдь не Ванкувер. Конечно, основные проспекты освещаются, и прилегающие улицы никогда не погружаются в полный мрак, но, как ни крути, здесь намного темнее и тише. Залив в волшебной близости шепчет приливом. Можно сказать, что Дженсен любовался городком, а спустя миг, и не подумав зацепиться надежнее, перегнулся вперед и чуть вниз, изучая точку предполагаемого приземления. Выглядело фундаментально и многообещающе. Или мало? Бетонированная площадка, только узенькая, метра два, клумба, засаженная какими-то цветами. Упасть на нее, смягчая удар, не представлялось ни малейшей возможности в силу ширины балконной панели. Нулевые шансы на выживание. То, что нужно. Парень глубоко вздохнул, с легким стоном выталкивая выдох. Как… буднично, кто бы поверил? — Почему ты не на студии? — голос, еле слышный, как шелест, в тишине прозвучал набатным грохотом. Так внезапно, что Дженс от неожиданности вздрогнул. И в груди екнуло что-то, что, казалось, века назад истлело. — Мы рано закончили, — парень запрокинул голову, взирая в фиолетово-черное небо, украшенное роскошным чингилом звезд. — Костюмеры налажали, ночной прогон отменили. Рутина, но ты в курсе, — Джей рассказывал о минувшем рабочем дне, будто сидит не на смертельной жердочке, а в гостиной, со стаканом доброго скотча, закинув ноги на журнальный столик. Никакой беседы с Баренном не состоялось. Нет никакого парапета. И под стопами – мягкий ковролин, а не пятьдесят метров свободного парения с жесткой взлетной полосой. — А что ты здесь делаешь? — Миша робко покосился на Дженсена. Перевел взор вниз, осторожно, чуть вытянув подбородок вперед, недовольно нахмурился. Снова отвернулся, рассматривая какие-то кусты сбоку от высотки. — Знаешь, как щенков учат плавать? — дурачась, полюбопытствовал Джей. Тишина, да и вопрос риторический. — Бросают в воду. Крошечных, беспомощных, едва глазки раскрылись, — он хмыкнул с явственной досадой, говорил определенно о том, что ему не доставляло ни малейшего удовольствия, но с прежними беспечными интонациями. — А жить, за редким исключением, хочется всем, и они в том числе. Они начинают бить лапками, трепыхаться – инстинкт самосохранения заставляет. Тебе, наверное, непонятно, к чему я тебе о щенках рассказываю? — с хитринкой спросил парень, вновь свесившись с балкона. Безмолвие в ответ, лишь короткий, незаконченный поворот, оставляющий за кадром нечто неозвученное. Отрицательный кивок. Миша подсматривал за свихнувшимся любовником. Джей знал наверняка, потому что и сам подсматривал. — Думаю, таким же способом можно научиться летать. Казалось, от мужчины пошла волна негативной энергетики. Тяжелый, плотный, густой резонанс. И спутница-тишина, такая… мертвая. Где-то плещет прибой, гудит клаксон, шорох шин, оповещая о реалистичности, но настолько далеко и вторично, что нельзя назвать действительно существующим. Единственное существующее ныне – двое фатально одиноких влюбленных мужчин на парапете балкона на четырнадцатом этаже, и они молчат. Им нечего обсудить. Точки расставлены, акценты очерчены, выбор совершен. Ничего не изменить, не исправить, не переиграть, не прожить двух жизней!.. Балкон. Высота. Мерное дыхание… — Слезь, пожалуйста. Обрывается свист нацеленного на обнаженную выю топора. И взвилась слабая надежда на смягчающие обстоятельства, способные побудить судей пересмотреть вердикт. Возможно, не поздно еще отмотать назад и получить то прощение, о котором молил, сидя у грязного окна? — Миииш, — ласково тянет Дженс. Любит распевать непривычное для американского слуха и произношения имя в вокализ – страстный или больной. — Не хочу быть один, извини. Просьба… — пожал он плечами, — отклоняется. — Не понимаю, — шепчет Миша, но Дженсен слышит каждый обертон – они на вес золота теперь. — Ты слишком… — он осекся. — Чтобы тратить время на меня. — Да, не понимаешь, — искренне рассмеялся Эклз. — Я говорил тебе, что единственный способ отделаться от меня – умереть. Вообще-то, — он потер лоб растерянно, — не рассчитывал, что ты воспримешь мои угрозы буквально. Мало того, ты забыл – еще я говорил, что и в случае твоей смерти что-нибудь придумаю. Смирись, ты обречен быть со мной. А если всерьез, — в баритоне вспыхнули искры гнева, — ты просто не хочешь понимать! — Не могу, — негромко возразил Миша. — Можешь, — отмахнулся Дженс. — Но не хочешь. Печально для меня, но что поделать? Только принять и сдохнуть. — Зачем тебе я? — с щемящей тоской протянул Коллинз. Отвернулся. Всхлип. — Люблю я тебя, — в тысячный раз повторил актер, и повторил бы еще десятки тысяч раз. — Прости меня, Джей. Но я, правда, не могу. — Чего ты не можешь? Поверить, что я реально способен на любовь? — сорвался Дженс. Возглас взорвался в пустоте двора и эхом рикошетил о каменные стены. — Я знаю, как ты любишь меня, наверное, чересчур хорошо знаю, — невнятно пробормотал мужчина. — Но не имею права. Не имею права на шанс быть с тобой, хватит с тебя подлости, хватит боли. Я трусливая мразь, Джей, потому что не осмеливаюсь прекратить пользоваться тобой, ничего не давая взамен. И прогнать не могу, потому что до панической истерики меня пугает мысль о том, что я останусь без тебя. А мне правильно остаться без тебя, — он говорил поспешно, но отчетливо, подчеркивал каждое произнесенное слово. И смотрел в глаза. — Ты… — Дженс улыбнулся. — Чертовски много думаешь. Неудивительно, что у тебя постоянно болит голова, — снисходительно добавил он и прыснул, не скрывая веселья. — А самое бестолковое – ты думаешь за меня. У тебя… — он прищелкнул пальцами, вспоминая бредни Баренна. — Когнитивный диссонанс. По-человечески – шаблон порвался. Ты справедливый до педантизма, — парень с горечью усмехнулся, вцепился левой рукой в парапет, ощущая, что слегка повело. — Испанский инквизитор, ни дать ни взять. Готов на костер любого, себя – в первую очередь. В судьи никогда не хотел податься? — иронично поддел он. — О, я забыл, ты ж в Белый дом пробивался, но передумал. И причины просты, — расхохотался Дженс. — Да потому что мир – прогнившая выгребная яма, — он посерьезнел, словно сплевывая эпитеты с языка, как яд, — в которой «справедливость» – оскорбление. Опошленный и извращенный термин. А используется, в основном, продажными копами и священниками-педофилами. Миша Коллинз хочет, чтобы все было честно! — неожиданно крикнул он во всю глотку. Где-то послышалось хлопанье крыльев, разбуженные его воплем птицы спешили найти себе место подальше от двух полоумных, вознамерившихся выяснять отношения, балансируя на грани гибели. — А я не хочу честно. Я хочу нормально. Сбежать собрался? — вскинул он бровь. — Вперед, мой капитан. Рванем вместе. — Ты псих, — ошарашенно ответил Миша. — Сказал человек, всей душой желающий добраться скоростным экспрессом до бетонной площадки, — с сарказмом парировал Эклз. — Ты сам сидишь на парапете! — возмутился Миша. Дженс ухмыльнулся, повернулся к возлюбленному, перекинув одну ногу назад, на балкон, и предусмотрительно обхватил левое предплечье Миши. Чтобы не рисковать. — Знаешь, когда-то у Винчестера промелькнула умная реплика, правда, контекст слегка другой, хотя, — задумался он, — тут у меня тоже нет уверенности… Но… — опомнился Джей. — «Не могу жить, если ты мертв». — Слезь, пожалуйста, — настойчивее попросил Коллинз. Апатия отступала, вместе со страхом и решительностью. Подвергать опасности Дженса в расписании не отмечено. Его маленький должен был вернуться лишь после четырех ночи… к тому времени на асфальте даже пятен не осталось бы. — Только после тебя, — покачал головой Дженсен. — Я уже, — он потряс обутой в кроссовку стопой, — почти не суицидник. Миша зажмурился, несколько раз медленно втянул свежий воздух полной грудью. Аккуратно повернулся к любовнику лицом, перекинул левую ногу через бортик. Чувствовал, как при малейшем намеке на балансирование, обхват на запястье сжимается крепче, кисть даже слегка затекла. Мужчина остановился, кивнул в сторону двери. Джей послушно кивнул и соскочил на балкон, помог спрыгнуть Мише. Коллинза вдруг повело вперед, и он ткнулся губами прямо в гладко выбритую щеку Дженса. Испуганно завис. Дженс, кажется, и сам обмер от неожиданности, соображая, случайность или все-таки поцелуй… первый за много месяцев. А чудо повторилось, выметая смятение. Отчетливее. Не оставляя сомнений. Миша действовал интуитивно, не зная, как к его вольности отнесется Дженс, да и не особо озадачиваясь над рефлексией. Теперь, когда глухая ватная преграда стремительно разрушалась, на смену ей наваливались эмоции, исступленными лавинами погребая под собой неокрепший рассудок. Ощущения. Так давно не испытываемые, что уже почти забытые, оглушали интенсивностью. Дженс прикрыл веки, отчаянно надеясь, что никакой «непредвиденный» поворот не разобьет хрупких чар волнующего момента, растворился в робкой, нечаянной ласке, столь несмелой, как взмах полупрозрачных крыльев бабочки. Теплый рваный выдох по коже. Неуверенная боязливая робость. Мягкая ткань пуловера медленно, с опаской льнет к талии под ладонью. Еле заметное соприкосновение вскользь, пальцы стиснулись, комкая одежду. Непреодолимая гравитация. Трепет. Предвкушение, от которого воздух электризуется. Искры. Пульс. Коллапс! Яростный, алчный, чувственный поцелуй. Губы, обветренные и искусанные в кровь, сминаются в столь долгожданном и необходимом слиянии. Потаенное и невысказанное в нём. Мольбы и безмолвные требования. Яркое волшебство, неповторимая природная магия. Приворотная. Провести кончиком языка по уголку рта, и кажется, что слышно, как бьется сердце – не своё. Своё давно грохает приливами крови, разрывает барабанные перепонки, отключая любые звуки, кроме заполошного ритма боевых тайко. Чуть прикусывая сочную губу, облизнуть место укуса, и обнимающие руки начинают дрожать. Застонать от непередаваемого, невыносимого чувства счастья, и услышать искренний стон в ответ. Рассыпаться пеплом. Воскреснуть. — Хорошо, — интимно шепнул Джей, поддерживая внезапно потерявшего равновесие Мишу под локти, — быть живым.