Troublemaker

Пачка сигарет на пробу оказывается отсыревшей. Юнги разочарованно смотрит на неё и не знает, что сделать, стоит ли выбрасывать? Купить новую будет затруднительно, не в том районе он живёт, где школоте сиги продают без шума. Да и с шумом не продают тоже. А если просушить дома феном или на батарее? Ему ещё не доводилось заниматься спасением сигарет от дождя, но логика подсказывает, что всё возможно, и пачка прячется на дно до лучших времён. С покурить облом. Чего ради тогда на урок не пошёл? Только зря прогул заработал. А приходить с опозданием как-то не комильфо, стрёмно. Юнги накрывает апатией: день выдался мерзкий, дождливый, сидеть за школой у пристроек для всякого хлама скучно, да ещё и холодно. Глядя на чёрные деревья с едва пробившимися почками и такую же чёрную влажную землю, его подбивает свалить насовсем домой, но: дома старший брат-придурок, который его обязательно сдаст родителям, а в школе Намджун, которому Юнги обещал. Честно, проще зашквариться и вернуться. К счастью, учителю плевать на опоздание Юнги: он давно забил на него болт, что только к лучшему. Уроки тянутся так же охотно, как и задубелая ириска. И если с учителями всё достаточно оживлённо, то часть с самоподготовкой просто ужасна. Никто не даёт тебе никаких заданий, ты сам должен справляться с этим. Самопринуждение - та ещё сука. Намджун перед лицом Юнги выглядит сгорбленным: наверное, сосредоточен на заданиях. И пока он ковыряет пещеру к своей мечте, Юнги со скуки ковыряет треугольник на полях. Вот-вот настанет настоящая весна. Только бы погода разошлась поскорее! В тёплое время года начинается самое весёлое. Они с Намджуном носятся по Сеулу и портят стены красками, хотя Юнги бы сам не сказал, что портят. Граффити получается у него намного лучше учёбы. Они едят уличную еду, и плечо оттягивает плотно набитый рюкзак с красками и сменной одеждой. Лучшее время — конец мая и июнь. Солнце уже тёплое, но достаточно щадящее, можно сидеть в парке на лавке где-нибудь под деревом, набивать рты рыбными пирожками и рассматривать резные узоры теней от кроны над ними. Юнги жуёт губу и калякает целый узор. Сегодня сокращённый день для тех, кто организованно идёт на день открытых дверей одного из столичных университетов. Списки составлялись заранее, и Мин в них есть. Он не собрался бы идти туда, если бы не Джун, который знал о событии гораздо раньше, чем до школы дошли брошюры: учёба там была его целью. С одной стороны, Юнги был рад свалить пораньше под благовидным предлогом, а с другой он мог свалить и так, расплатившись ещё одним прогулом в личном деле. Когда звучит звонок, штора тишины и молчания тяжело бухает с потолка, и настроение сразу приподнимается: наконец-то можно говорить сколько влезет, и между ним с Намджуном больше не будет препятствий в виде занятости последнего. — Я труп, чувак, — говорит Ким, поворачиваясь к Юнги помятым опавшим лицом. Он потирает его руками, залезая под очки. — Но ты выглядишь хуже. Интересно, почему, если трудом занимался тут только я один? — Я выжат морально, не сравнивай даже, — Мин с трудом отлипает от стула и сгребает со стола всё в рюкзак, закидывая его на плечо. — Ты хоть можешь получить плоды за свои старания, а от скуки одно разочарование. Джун укоризненно смотрит на него пару секунд и заканчивает аккуратно складывать тетради и пенал в свою сумку. — Ты ведь мог бы так же. — Не начинай, пожалуйста. — Как скажешь, но тогда и тебе жаловаться не на что. — Я просто шутил, забей. Их загоняют в маленький жёлтый автобус строго по списку в алфавитном порядке; когда очередь доходит до Юнги, Ким Сокджин окидывает его взглядом, приподнимает бровь, но ничего не говорит. Мин читает в его глазах что-то вроде «не ожидали вас увидеть» и, быть может, «рады переменам». И если последнее — это правда, то очень зря рады, Юнги не за тем здесь. Он пробирается в салон и садится на занятое Намджуном место у окна. * Вдох, выдох. Мандраж не желает уходить, но Чимину просто необходимо его унять. Вдох. Удар по щекам. Медленный выдох. Он открывает глаза и сверлит одну единственную точку с чёткой мыслью: «Соберись. Ты сможешь». Надо просто представить, что это репетиция. Как та, генеральная, на которую пришло руководство и пед.состав. Их было много, и все смотрели на него. Чимин последний раз хлопает по лицу ладонями, и когда его объявляют, выходит стройным шагом, держит лицо и кланяется. Кругом белый шум, и он его пересекает, отодвигает от себя, к себе пристраивает микрофон поудобнее и кладёт пальцы на клавиши. Голос вступает первым, в полной тишине, разрезает её пополам. Всё это не случайно. Пальцы проворно пробегаются по чёрно-белым клавишам, звонко задавая лёгкий ритм. Просто, просто я чувствую, что весь мир иной, чем вчера. Сердце замирает, он делает паузу тоже. Не специально, но выходит коротко и драматично. Его ведёт рука судьбы. Просто, просто от твоей радости. Когда ты мне позвонила, я уже ждал тебя, словно ты — мой цветок. Мы расцветаем в холода. Возможно, это провидение вселенной, и просто так и должно быть. Ты знаешь, я знаю, что я — это ты, а ты — это я. Вздох и ударная волна по фортепиано, оглушительная мелодия, погружающая Чимина в океан мурашек. Я волнуюсь, мне очень страшно, ведь судьба нам всегда завидовала. Так же, как и ты, я тоже боюсь. Когда ты видишь меня, когда ты прикасаешься ко мне. Чимин не может позволить себе смотреть на реакцию зала. Он их даже не слышит. Себя — только издали. Если посмотрит, отвлечётся — всё пропало: он забудет слова, забудет ноты и остановится. Это не будет маленькой заминкой, песня оборвётся совсем. Если Чимин сейчас оступится, пиши пропало. Он не смеет оторвать глаз от чёрной панели с нотными листами, изредка поглядывая на клавиши. Это держит его на плаву, а всё своё смятение Чимин вкладывает в голос, отчего льющиеся слова переполняются эмоциями через край и текут по телу мурашками. Вселенная движется для нас, без всяких противоречий. Наше с тобой счастье давно с нами, потому что ты любишь меня, и я люблю тебя. Ты моя синяя плесень, ты спасла меня. Мой ангел, мой мир. Я для тебя трёхцветный кот. Встреть меня, люби меня сейчас, прикоснись ко мне сейчас. Собственные слова становятся чётче, уверенность возвращается вместе с ясностью мыслей. Страх отступает перед куражом победы: Чимин пропел уже так много! Значит, он сможет всё завершить! Всё, что у него есть, весь восторг вкладывается в песню. Она звенит у него на губах колокольчиками и опадает росой. Просто позволь мне любить тебя, просто позволь. Только дай мне тебя любить. С самого начала, как только возникла вселенная, всё уже было определено. Просто позволь мне любить тебя, просто позволь. Только дай мне тебя любить. Дай любить, дай любить тебя… Он заканчивает, вторя эхом последние слова в тишине, сложив руки с клавиш, закрывает глаза. Все звуки, если они есть, превращаются в непонятный гул. Чимин досиживает контуженый свои десять секунд на отход и встаёт для поклона. Люди перед ним — одна разнородная масса. Он разгибается и красиво, как репетировал, уходит, за кулисами обрушиваясь на стул. * Кругом царит торжественная атмосфера и неловкое ощущение формальности. Когда к твоему приходу готовятся, ты не видишь реального положения вещей. Юнги считает, что лучше пообщаться со студентами, если хочешь узнать об университете, чем слушать малоинформативную речь профессоров. Не соврут, так умолчат. Их группа из тридцати с чем-то человек проходит по коридору, следуя указателям, и Мин кое-где наблюдает за идущими занятиями сквозь (словно аквариумные) окна. Его немного воодушевляет увиденное: ничего особенного, но просто из маленького куска, вырванного из контекста, мозг сам воссоздаёт цельную картину студенческой жизни. — Смотри, они там рисуют! — Намджун тоже не остаётся равнодушным. — Ага, прикольно. — Когда-нибудь я тоже буду там сидеть и заниматься именно тем, чем мне нравится. Это выглядит так круто! Куда интересней, чем корейский или биология. — Джун, ты же умный. Не думаешь же ты, что они целыми днями делают только то, что хотят? А даже, если и так, существует программа, стандарты и сроки. А ещё всякие скучные доклады, — Юнги разделяет восторг друга, но только от части и то, предпочитает смотреть критично. Намджун поджимает нижнюю губу и качает головой, словно рядом с ним ребёнок. Это порой бесит. — Всё же, если сравнивать со школой, тут процент удовлетворения побольше будет. Хоть профиль сами выбираем. Они приближаются жужжащей толпой к залу, где будет проходить представление кафедр, которое, как Юнги себе представляет, будет похоже на шоу талантов. — В этом ты прав, и тебе это подходит. А я вот уже как-то заебался учиться, так что… Жаль, нельзя выйти на пенсию в 15. — Не кисни. Лучше найди, чем действительно нравится заниматься, — Ким хлопает его по плечу, и хрен ему что возразишь. Джун всегда смотрел на мир чуточку позитивней, чем Юнги, и последний немного завидует этому качеству. Что-то в нём однажды рассыпалось, и теперь вкус к жизни ощущается только, когда они вдвоём втихушку красят баллончиками стену, ну, или мотаются по улицам без особой цели. Зато воздух в такие моменты особенно сладкий, хоть от трескучего мороза, хоть от тёплой сахарной неги. Учёба же… Не впечатляет. Нудно-нудно-ну-дно. Юнги тащит программу вполсилы, чтобы понимать, о чём речь, но и не углубляться больше положенного. То, что он делает, утомляет его достаточно, примерно до тошноты. Смысл жизни современных людей — деньги. Их в его семье хватает. У Юнги нет потребности, нет цели. Он прекрасно понимает, что нуждается в личном маяке, но не может его найти. Что бы он ни пробовал, всё давало кратковременный восторг и надоедало через месяц. В итоге Юнги не имел никакого хобби, кроме граффити, к которому не относился серьёзно: результат его не интересовал, только процесс. Это жалко. Юнги жалкий. В зале немного шумно и тесно, они пробираются к своим местам и усаживаются на мягкие бархатистые кресла винного цвета. Они нравятся Мину и на вид, и на ощупь, и он предвкушает долгожданный отдых: будет сидеть тут в этом удобном кресле, слушать, если его заинтересует, или же сёрфить в интернете и в-с-ё. Люди постепенно заполняют всё пространство, немного суетятся, рассаживаются, по сцене кто-то носится (видно за колышущимися занавесами), парень в чёрной водолазке настраивает микрофон. Юнги наблюдает за ними как за муравьями наблюдал бы мёртвый муравей. Сидящий рядом Намджун, который сейчас скучает в смартфон, как-то подарил ему футболку DAED INSIDE, и это было даже немного смешно. Он без интереса ползает взглядом по людям, отмечает симпатичных омег и в воображении пытается расставить присутствующих то по росту, то по цвету волос в гамме от седого до чёрного. Скука смертная. Выходит ведущий, толкает речь, номера сменяются номерами. Часть смотреть интересно, часть — нет. И это ничего, всё в порядке. Пока не происходит нечто (странное) необычайное. На сцене появляется парень, похожий на омегу, и садится за рояль. У Юнги больно дёргается струна. Его форте дома, стоит во всеми забытом углу и покрыто слоем пыли толщиной в юнгинин стыд. Парень кладёт руки на клавиши и, прежде чем начать играть, поёт. Мин не особо слышит начало, его прорывает немного позже; то, что он замечает, это первые удары деревянных молоточков по тугим струнам внутри корпуса. Они бьют по металлическим канатикам, а чувство, словно по Юнги, и кровь брызжет звуками. Ему нестерпимо от вины и режущих слух нот, хочется подскочить и унестись куда подальше или хотя бы уши ладонями запаять, но он сидит и не смеет подать виду, что с ним не всё в порядке, держит лицо кирпичом, и только заблестевшие болью глаза могут его выдать, но никто не спешит в них посмотреть. Это и к лучшему, Юнги не хочет, чтобы кто-то узнал. Нельзя поддаваться, нужно унять шторм эмоций. В голове крутится чья-то цитата о том, что люди страдают в своих мыслях больше, чем есть на самом деле. Всё в его голове, в голове, которая принадлежит ему. Неужели Юнги не способен управиться со своим имуществом? Он делает осторожный глубокий вдох и медленный выдох. Мыслить холодно, рационально. Просто перестать драматизировать — такая вот задача; чтобы её выполнить, Мин впивается в лицо исполнителя и переключает слух на его голос. Только голос. Какой он? Нужно просто отвлечься на анализ, тогда у него будет время, чтобы успокоиться. Мелодичный и высокий, песня кажется простой, но играет на интересном ритме и изменении тональности. Иногда парень не поёт, а почти разговаривает, поскрипывает, заставляя верить в искренность своих слов. Юнги дышит ровно, заглушая воспоминания настоящими звуками, успокаивается с каждой строкой куплета и литром кислорода, пропущенным через лёгкие. Песня, как и миллиарды других, о любви. Омега (Юнги уверен) обращается напрямую к… кому-то? Возлюбленному? …С вопросом, с просьбой разрешить любить. Юнги на секунду представляет, что к нему, и в своём воображении строит мир, где его кто-то любит, как в романах. Порой ему кажется, что это стало бы решением всех проблем. Плацебо срабатывает, и сердце выпускает из острых тисков. Мин расслабляется и погружается в кресло; он и не замечал, как был напряжён последнюю пару минут. Пока песня подходит к концу, Юнги вяло улавливает о чём она, уже не обращая внимания на смысл слов и только наслаждаясь звучанием голоса. Это те лучшие моменты жизни, когда опасность тебя минует и ты вздыхаешь от облегчения, радуясь, что твоя обычная, скучная жизнь снова с тобой и теперь она кажется такой хорошей и удобной относительно того, что было секундой ранее. «Это как поссать через час терпежа» — однажды сравнивает Намджун, и Юнги, пожалуй, согласен. Воспоминание о дебильной фразе друга заставляет его улыбнуться и глянуть на Кима. Когда песня заканчивается и зал взрывается аплодисментами, их учитель подскакивает на месте и хлопает в ладоши стоя. Это немного подбешивает, хотя и не должно. Концерт идёт своим чередом, и всё забывается, как и должно. Другой номер с фортепиано не затрагивает Юнги никак, первый послужил прививкой. Всё кончается и Мин потягивается на кресле, когда Намджун тыкает его в бок. — Ты же со мной? — спрашивает он, уже зная ответ. — Куда я денусь? Слушал же всю эту нудятину о том, какие тут успешные студенты выпускаются и бла-бла-бла. — Надеюсь, я тоже стану одним из них, — они пробираются к группе людей, над которыми маячит табличка с надписью «архитектура». — Ты, типа, самый умный в школе, запарил прибедняться. — Знай, что я дружу с тобой только ради похвалы, — ёрничает Джун. За всей этой шумихой Юнги замечает того парня, который играл. Он стоит у кулис рядом с бордовым занавесом и роется в телефоне. Тело зачем-то само поворачивается к нему, но Мин останавливается и спрашивает, а нафига, собственно? — Юнги, ты же вроде на пианино играешь? — Ким Сокджин подходит со спины совершенно неожиданно и пугает до дрожи. — Фортепиано, вообще-то, — поправляет он. Ему не принципиально, но, вообще-то, да. Учитель примирительно улыбается и продолжает: — Не важно. Если поможешь мне, я подкину добрых слов в твою характеристику для старшей школы. Юнги это не особенно интересует, но если помощь небольшая, то почему нет? — Смотря, что требуется. У вас на празднике я играть не буду. — Да нет, — смеётся старший. — Притворись, что хочешь взять урок игры на фортепиано, а всё остальное сделаю я. Мин поднимает бровь. — Чего? — Он уходит! Только притворись, — Сокджин складывает руки в просящем жесте и тащит школьника в сторону уходящего блондина, который пел сегодня песню о любви и чуть не довёл Юнги до панической атаки игрой на рояле. — Здравствуйте! — Ким встаёт перед лицом певца. В голове Юнги щёлкает, и всё складывается в единый паззл: учитель — альфа, парень — омега. Альфы мутят с омегами. Всё просто: Сокджин на него запал и хочет замутить. Парень немного отшатывается от неожиданности и в целом выглядит удивлённым. Интересно, как Сокджин это провернёт? И что, если Юнги нафиг не сдались рекомендательные письма? — Здравствуйте, — омега кланяется и выжидающе смотрит на Кима, мол, чего вы там хотели? — Я — Ким Сокджин, учитель, — он протягивает руку, становясь сбоку от Юнги, но всё ещё оставляя вторую на плече школьника, словно он опекун какой-то, — а это — Юнги. — Пак Чимин. Приятно познакомиться. Парень пожимает протянутую ладонь и вежливо улыбается, но по нему всё ещё видно, что он не понимает происходящего. Мин оглядывается в поисках Намджуна и находит его отставшим от группы. Он жестами показывает идти без него, хоть и обещал вместе. Сокджин вмешался невовремя, но, тем не менее, кстати, и Юнги собирается выжать из этой ситуации всю выгоду, какую только сможет. Он вступает в разговор прежде, чем учитель просит то, зачем всё это и затеял, но уже после того, как тот расхваливает пение и игру омеги и объясняет суть. — Да, как учитель и сказал, я ищу репетитора по фортепиано. И было бы круто, если бы он был отсюда, раз уж я хочу поступить. — Я вообще-то не специализируюсь на игре, но могу дать вам номер моего знакомого с музыкального факультета, если вы хотите… — Нет-нет, вы не поняли, — вмешивается Ким. — Наш Юнги тонкая натура, — Мин фыркает про себя. Тонкая натура — это смешно, — он очень впечатлительный и хочет, чтобы ему преподавали именно вы. Вот зачем? Зачем он так уговаривает бедного парня делать то, чего от него даже не потребуется? Не мог другого способа придумать? Это похоже на цирк с конями, слишком сложный план и многовато пиздежа всего лишь ради номера. Омега выглядит растерянно. — Давайте так, что насчёт пробного занятия? — Юнги не будет тут пешкой, иначе Сокджин впарит ему ненужную помощь или же вообще ничего за услугу не даст. — У нас дома есть форте и родители вам хорошо заплатят, — Юнги протягивает омеге свой смартфон с открытым набором номера. Тот колеблется, но всего секунду и вводит цифры. — Один урок. Но я не гений игры, не рассчитывайте на многое, — он отдаёт мобильный обратно в руки Юнги, и тот, наскоро проверив контакт, гасит экран. — Извините, мне уже пора. — До свидания, — говорит довольный Сокджин. Блондин удаляется, поклонившись. — Разреши переписать, — без вопроса учитель тянет руку к телефону Юнги, но не получает желаемого. Хер тебе, а не номер, Сокджин. — Мне не нужны лестные отзывы в характеристике, учитель, — старший выглядит рассержено и скрещивает руки на груди. Юнги плевать на будущее по большому счёту, его больше волнует настоящее. Поражать какую-то старшую школу репутацией — дело мелкое. Если надо, родители всегда выручат своим влиянием. Не то чтобы ему хочется этим пользоваться, просто такой вариант всегда имеется, и Юнги не будет его отбрасывать. Так что лучше он использует заполученную карту как-нибудь иначе, так, чтобы от неё была польза. Вот, например, учитель литературы Ким Сугын был его личной занозой в жопе. Назойливой и верящей в то, что Юнги «может лучше». Да только не хочет он лучше, он хочет покоя и отсутствия лекций о будущем и собственном зарытом потенциале. — И Чего ты тогда хочешь? — звучит вопрос, которого Юнги и ожидал. — Чтобы литератор оставил меня в покое. Вы же симпатичный альфа, поговорите с ним, пофлиртуйте. Он требует от меня пересдать сочинение на пять тысяч слов, просто намекните ему, что я у вас тонкая впечатлительная натура и давить на меня нельзя. Сделаете так, чтобы он не промывал мне мозг. И номер ваш.