Спят усталые игрушки

Коридоры петляли, сходясь, расходились, врезались в открытые двери, в каталки, которые с грохотом гнали навстречу или вяло проползали мимо. Больница кипела своей, томно дышавшей из каждой палаты, из лифтов, бурной жизнью с ее косыми и двусмысленными взглядами, а за дверями — страстью, причем, похоже, во всех видах: от сопливых мелодрам и до типичного по… — Интересно, что все это? — спросил Сэм, оглядывая стены. — Думаешь, мы на… телевидении? — Нет, старик, — отрезал Дин. — Там же… свет, актеры, декорации, — в каждое слово он вклинивал жест и беглый взгляд на новую из крошек, — костюмы, а тут все, — он понизил тон, — настоящее! Брат сморщил лоб: — Довольно странно. Как сериал мог стать реальным? Хороший вопрос! И Дин думал об этом, но был все так же — без понятия. — Навскидку, любую теорию! Они повернули в соседний отсек, на удивление пустой и… вроде как довольно тихий, который, если приглядеться, упирался в зеркальную… дверь или стену. — Ну… — Сэм провел по волосам, прикинув, видимо, ответ: — Вообще это похоже на какую-то игру… у нас есть свои роли и… — По которой ты, — приулыбнулся Дин, — личный сорт виагры для этой обдолбанной шлюшки? [4] Сэмми сделал хитрое лицо: — Посмотрим, что достанется тебе… — он усмехнулся и вновь стал серьезным: — Игра по ролям… Ну ты сам посуди: нас вроде бы тут знают, но при этом мы — не мы! Как персонажи, понимаешь? Версия брата была… кстати, неплохой, по крайней мере… хоть что-то она объясняла. — Да, допустим. Но кто… — Люцифер, наверное, — выдал Сэм, — ведь он, по сути, в этом телецентре… Старший молча отвел взгляд — коридор все так же был пустым; лампы, разливая мутный свет по стенам, сеяли на пол холодные белые блики; воздух противно отпахивал спиртом; в ушах гудела тишина. Больница все больше казалась унылой: жить по ролям — занудно как-то… Дин отплюнул. Есть все-таки вещи… которые лучше смотреть по телику, в жизни они, если честно… так себе. А когда в деле еще, твою мать, Люцифер… — Думаешь, он хочет нас отвлечь? Пока не наберет себе фан-клуб… И позабавиться, — развел руками Дин, — так, заодно, — он поймал кивок брата и, сбавив тон, продолжил: — Сам понимаешь, старик, дела семейные… Кас, тащи сюда свой за… — Нет, погоди! — перебил его Сэм. — Если эту игру создал Люцифер, то все, что с нами происходит… подчиняется ему. — Ну логично. — Значит Кас… — Хочешь сказать, что он нас не услышит? — Да. Или будет теле-трюком, — брат нахмурился и, видно, вспомнил шлюшку, — очередным. Где-то в конце коридора приоткрылась дверь, из которой быстро вышел парень, бледный и, как палка, влипшая в халат, худой. Он торопливо прошел мимо Дина, потом обернулся, затормозил, со свистом вычертив кроссовком пол, поправил очки на носу, вытер лоб и с натяжкой улыбнулся: — Доктора… — улыбка сразу же сползла, он холодно продолжил: — Будьте добры объяснить, что помешало вам двоим провести пересадку лица уважаемой миссис Кемпински? Сжав кулак, Дин подался вперед. Началось… Пауза надулась тихим бешенством. — Знаешь, это все — игра! И, поверь, нет никакой миссис… — он небрежно толкнул парня локтем — тот отшатнулся в дверь палаты и остался позади. Из-за спины с усмешкой донеслось: — Разве, доктор? Воздух дернулся — и хлопнул выстрел. Гул отбился от стен. Сэм упал на колени. Глухо всхрипнул… Сэм, Сэм, Сэм! Сэмми! Под плечом прокровилось густое пятно. Старик, не вздумай… Если ты не выйдешь… я тебя вынесу. Но, слышишь, — живым. Дин обернулся: подонок, которого он оттолкнул, стоял с пистолетом и мерзко прифыркивал. — Игра, говоришь? При жгущем свете ярких ламп, вкрапленных в круглый фонарь над столом, Дин зашивал тугой иглой и нитью стягивал раскровленную рану. Жадно захлебывал вяжущий виски, им же проплескивал рваные швы, тер смятой марлей, промакивал ватой… из горла выдирал «Держись! Держись!» И Сэм держался… ведь держался! До сучьего конца! дряного! гнилого! тупого! злого…

***

Свет беззвучно погас, доктора разошлись… железные тумбы, подставки, столы на колесах, нависший фонарь — все вплыло в белесый полумрак. Дин шагнул ближе — брат лежал, накрытый простыней… «Помнишь, я сказал тебе однажды — моя работа, Сэмми, за тобой приглядывать… Прятать от отца твои игрушки, когда он, в пылу, вдруг приезжал с очередной охоты и пытался мне вдолбить… каждый раз пытался! Что ты уже взрослый, достаточно взрослый, чтобы в твоей жизни тоже… появились монстры. Грозился выкинуть весь этот "детский хлам" и купить тебе нормальный пистолет. Давать свою куртку, когда ты, засранец, вдруг решал ночью удрать из мотеля, к соседней заправке за леденцами. И наутро получать от папы — вместо тебя. А потом убеждать его… да, он всегда горел этой бредовой идеей — взять тебя на охоту, с нами. Мне приходилось его отговаривать… Он отдернул холодную бледную простынь — брат смотрел все так же преданно: широкими закрытыми глазами. Знаешь, Сэмми, умирать вместо тебя — это тоже ведь моя работа. Прости, что я снова ее провалил…»

***

Удушливо-тихо. А тут — пустота. Озноб — колючий, и домой, знаешь, очень… «Держи, — бросил он в полутьму, — ты вроде любишь, — белый свет, тоскливо-выжженный, одинокий, "как и я". — Не будешь? Это зря… — опрокинул бутылку. Пустые объятия: — Ну же, не дрейфь! Одевайся там теплее. А то заметет…» Дин сглотнул сухие слезы: горько, старик…! В самом деле, тут не темно. Бело-блеклое — тоской припорошило. Даже чисто — не как там у нас: цинично, грязно, беспощадно! жестоко, черт возьми! до рваных ран и визга тормозов, едких слез и промозглых ночей — до наших! до пыльной резины! истертых дорог! белых пунктиров! сплошных-бесконечных… до тебя, Брат Настоящий! А теперь все стало… даже грязи не видно. «Только нахрен мне сда…!» — кулаком! и криком… Мили-часы по пустой… — и в ночь! путь — нам пополам! а целый мне — не нужен! — бился в кровь! разбивался! прощался! терялся! — сдавался… Двойная станет одинарной, дальше прерывистой… сноп белого на трассе — и в мокрый асфальт скатается… Злющая — Дин сплюнул — сука-жизнь. Взял бутылку — на дне сиротливо плескалось. Хлебнул — прожгло безвкусно. Самый брат! Устал всех предавать… и просто устал. Веришь? А впрочем, шло оно. «Стучись — подвезу, если что…» Тяжко — слез не выдавишь… И холод подлючий внутри. …до черных обочин! сырых фонарей! простыней в холодных придорожных… до… — отдышался — сукин сын! скотина! сволочь! тварь! и вмазал! «Плевать, как я отсюда выйду! И, сука, выйду ли вообще! К черту! Твой "блестящий" план — смотреть, как я забью на мир, которым ты, — Дин усмехнулся, — хотел нас отвлечь от своих гнусных дел?! Скажешь, драил в нем полы, чтоб я на них пристроил зад, придумав, наконец, как помешать тому, что ты творишь?! …Или я… отвлекусь на тупую игру! Ты не ослышался, слово Винчестера! Пройду ее! Всю! Обещаю, пройду! — до черта! до крика! до мяса! до крови! — Но, — стиснул зубы, — у меня, чувак, есть правило. И оно — железное. Либо — вместе с братом, — замолчал, вдыхая драный воздух, — либо… — он сдавил бутылку. Вдарил — в стену! Со звоном упали осколки… — Иди нахер!»