Спят усталые игрушки

Свет фар вычерчивал их путь, по-свойски гремевший хард-роком Led Zeppelin, — из тьмы вырывались косые стволы, исчерна-мрачные крыши домов, взблески знаков на трассе и тусклые автозаправки. На них иногда выходили: глотнуть горячих сил из хлипкого картонного стаканчика. Драйвово-хриплый голос Планта [1] раздирал немую ночь — гребаную ночь! Дин вдарил по рулю — колеса задели двойную сплошную, и с досадой крикнул: — Ты представь, он кумир миллионов детей! Тоже мне, Шварценеггер Преисподней! Сэм, задушевно сопевший под «Friends» [2], пошевельнулся и выполз из полудремы: — Поэтому, — заспанным голосом вытянул брат, — справиться с его властью над ними… будет… непросто. Люцифер на телевидении — страшная сила. Дин дернул плечом: — Есть идеи, старик? — Успеть прежде, чем, — задумчиво ответил Сэм, — он напугает до смерти кого-то еще. — Или, — буркнул Дин, — особо смелых — завербует, и весь фан-клуб из юных монстров решит доломать этот свет… Зашибись! — он резко выдавил педаль — машина сделала рывок. Да, черт возьми, ему было паршиво! Сколько их уже?! Невинных, нормальных, хороших людей, живших такой же невинной, местами нормальной и… не совсем плохой-то жизнью, — все зарыты в этой ангельской (или демонской уже) песочнице, где каждый тащит мир, как одеяло, на себя! А теперь в ней, выходит, окажутся дети… Дин молча выдохнул и сделал приемник погромче. Впереди, в холодном свете, плыла серая дорога. То дергано, то мягко… Рассвет прорезался сквозь дымную чернь — месяц, словно бледный призрак, таял в облаках, небо, на котором гасли звезды, постепенно становилось ярко-синим. Мгла вдалеке заблестела цепочкой огней, сплывавшихся в выжжено-белые пятна, — город разгорался, разрастался, обретал черты жилых домов, небоскребов, возвышавшихся среди особняков, красно-желтых улиц, длинных пальмовых аллей… Прошло еще минут пятнадцать, и машина съехала с шоссе, вплыв в суетливое утро L.A. Ночной путь смешался с сотней пройденных. Телецентр в Беверли, где и снимали «Спокушек», был, как IKEA или Walmart, огромной коробкой, разлегшейся среди газона на широком пустыре, и мог по праву запихнуть в себя Гренаду [3], если ее чуть приплюснуть. Сбоку он ответвлял небольшую косую дорожку, перемкнутую маленькой будкой охраны, спереди, в нескольких метрах от входа, была огромная площадка, где плотно, в строгие ряды, стояли, блестя крышами, машины. Когда впереди замаячил шлагбаум, Дин резко свернул за угол и там притормозил. Затем, взяв из багажника оружие, братья прошли по дорожке, которая вывела прямо ко входу. Старший подтолкнул ногой тугую дверь — та зазеркалилась размытыми фигурами. Их выслепил холодный белый свет — как фары на ночной асфальтной встречной — из яркого снопа тотчас вырос холл с рядами стульев и дверей, уходивших в анфилады коридоров: те, казалось, тянулись почти в бесконечность. Вдоль стен горела линия из ламп, от нее на полу размывались холодные тени. У дверей стоял кулер с огромной бутылкой воды и ведро для одноразовых стаканов. — Что за фигня?!  Дин огляделся: в белых, мать твою, халатах, они были посреди… по ходу, внутри телецентр косил под больницу и сестрички в ней… — Доктор, — раздался мечтательный голос. — Вы не хотели б исследовать… м? — слова спорхнули с пухлых алых губ. Она сделала упругий выдох, из-за чего халат стал чуть свободнее, и, как кукла, хлопнула ресницами. Надо отметить, сестрички тут были — Дин улыбнулся — вполне ничего. — Не знаю, что… — одернул Сэм. — Но вряд ли мы найдем тут Хрюшу со Степашей, — он в недоумении сощурился, выжал ручку двери и… — на месте выхода серела полутьма, которая раз через раз испускала надрывные стоны. Старший хмыкнул: — Хуже будет… если все-таки найдем. Холл оживал гудением голосов, скрипом колес инвалидных колясок, которые несколько долбаных раз въезжали Дину по ботинку; скапливал толкучку возле кулера — урна наводнялась смятыми стаканами. У стульев бело-синей кучкой собирались доктора: они чего-то обсуждали, уходя то в крик, то в шепот, притопывали тапками, смеялись, махали руками, некоторые пялились на… Дин протер глаза и заморгал — быть этого не может! Знакомый строгий хвост, воздушные черные кудри… — нет, стопудово те самые! С какой, надо видеть, страстью она распускает их в лифте… А какая у нее… да, эту шикарную задницу он не мог не узнать! Доктор Элен Пикалло — сексуальная, но очень серьезная докторша! — Эй, все нормально? — пропиликал голос брата. Ты бы видел, старик, как она… Доктор Пикалло свернула в коридор. Дин с досадой посмотрел ей вслед — не в этот раз, крошка, не в этом месте и поди… не в этой жизни. — Что происхо… Взгляд уперся в занудного Сэма. Спокойно! Врачебные прикиды, сексуальные интерны… кстати, эта докторша — лучший в Сиэтле хирург: пять пересадок лица, да она чертов гений! А Кристин Шателейн за эту роль… Дин усмехнулся со скрытым восторгом: — Очешуеть можно! Сэм, мы в сериале… Если верить теле-рейтингам, теле-обзорам и прочей фигне, «Доктор Секси», снятый по какой-то старой книге, за два с половиной сезона собрал у экранов… четыре и треть миллиона мужчин, среди которых был один пернатый. Серия с призраком, Джонни Дрейком, алкашом, ведущим странный блог, вроде как была рекордной… — Так значит, — вскинул брови Сэм, — в шоу есть призраки? Зачем? — Не знаю, — Дин пожал плечами, — может, для интриги. Его видит только доктор Вэнг, сексуальная, хотя… заносчивая женщина. А это… нет, не говори с ней! Безобидная, — старший примолк, — ну, почти. Но… Доктор Майли Риш, заведующая отделениями «сексуальная кардиология», «сексуальная рентгенология» и «андрология в синюю клеточку», стояла на площадке возле лифтов, застегивая тесный — и абсолютно дурацкий — халат с мишками на попе и огромным лейблом «Prada-мся». Что за псих запихнул ее в этот халат и, главное, как — было загадкой, но секс-шоп, где его покупали, по ходу застрял в девяностых. Вообще-то ее собирались убрать после первых пары серий… — И почему не убрали? — Из-за рейтингов. Если к ней не приближаться, то она… вполне смешная. С истошным криком «доктор Секси!» та, вбивая в линолеум шпильки, вдруг резко помчалась вперед и, оказавшись перед Сэмом, продышала: — Доктор Сэмми… Дин озадаченно нахмурился. — Мы… разве мы знакомы? — с удивлением спросил брат. Сдув с лица взлохмаченную прядь, докторша слащаво улыбнулась и вцепилась взглядом так, что, казалось, им же и пристрелит. — Стесняешься… но… почему, мой хороший? У тебя такой красивый мускулистый голый торс, — она сглотнула слюну, — и белые… в мелкого! синего! Фрейда! Сэм на всякий случай сделал шаг назад — похоже, эта шлюшка знала о нем все: от имени до белых, черт возьми, что, кстати, не могло не напрягать. — Откуда… — фыркнул Дин. — Из сердца! Из души! Дин косо посмотрел на Сэмми, а докторша тронула ворот халата — уже прилично вымокший в поту. — Хороший, пошли на приватный прием… — она с натугой придохнула. — Ммм, неужели… ты не хочешь? — Нет, — отстраняясь, отсек Сэм. Но ей, казалось, было пофиг… — Да ладно! Ну правда, не надо стесняться… Брат зевнул и отвернулся. Минут еще, наверное, пять они толкались в коридоре: докторша липла слюнявой жвачкой, а Сэмми пытался уйти неженатым. На них из скрипучих колясок косились бабульки: некоторые даже снимали очки, протирали их и снова надевали. Наконец-то, выжав ручку двери, за которой разъехалась пыльная тьма, она шагнула в кабинет и пропищала: — Мой хороший, я… Я напишу про нас роман! Дин прихлопнул дверь. — Не угрожай.