наброски по галлавичам

Микки смотрел вдаль и не видел горизонта. Раньше всё в этом мире было ему понятным. Не существовало таких вещей, которые приводили его в ступор; не было людей, поведение которых он не мог бы себе объяснить. Гости желали сбросить расстройство прошедшей недели, отдохнуть и расслабиться — и он ублажал их; чиновники и прочая захожая к нему дворня просила оказать какую-то услугу — и он послушно передавал свёрнутое за семью печатями письмо или шуршащий свёрток. Говард поручал ему следить за королём и вынюхивать информацию про французских послов, про королевскую деловую переписку и семейные сношения с братской Ирландией, про его поведение, настроение и привычки — и Микки докладывал. До поры до времени. С каждым уходящим днём докладывал он всё короче. С каждой уходящей ночью Микки всё больше запутывался в происходящем. Потому что, заслышав тяжёлые шаги старого чиновника, омега уже перечислял в голове вещи, которые никогда никому не расскажет. Про французских послов, которые покрывают Повстанчество. Про деловую переписку Его Величества, который закрывает на это глаза. Про Филипа Галлагера, который писал к брату «оставить непонятные трепыхания и просить помощи у Сассекса». Про то, как доверчиво король о всём этом ему рассказывал. Поведение, настроение, привычки — его осторожная полуулыбка и широко открытые глаза, долгие пронизывающие взгляды, которые вгоняли Микки в ступор, и прикосновения, от которых едва не останавливалось дыхание. Как можно было о таком рассказать? — Сними, — шепчет рыжий король. Горячее дыхание мягко щекотит шею; омега поддаётся, поднимает края шёлковой рубашки. Иен помогает ему снять её через голову и отбрасывает на заваленный одеждой стул. Рубашка соскальзывает с парчового королевского дублета на пол и брякает вшитыми в манжеты камешками, но они не обращают на это внимания и дальше упиваются ласками. Иену как будто мало близости, мало «кожи к коже»; он жмётся, не давая улечься, и водит пальцами по животу, груди и плечам, и дышит на ухо. Когда Микки случайно падает на локоть, альфа кусает его за загривок и тут же скулит: «Прости, прости». Микки почти не больно. Его Величество тёплый и замечательно пахнет, и Микки хочется сказать что-то хорошее, но он молчит. Микки учили, что нужно благодарить, но не за такие вещи, которые делал Его Величество. Потому что он делал много странных вещей. Его Величество любил обниматься — он обнимал так часто, что Микки стал шугаться — подчас альфа был слишком близко. В глаза заглядывал жалобно, будто просил: «ну, я знаю ведь, что врёшь мне — скажи честно». Микки размышлял об этом, и ему день ото дня становилось не по себе. Альфы ведь бьют, когда от них что-то скрываешь. Или грозятся убить. Или — те, кто повлиятельнее — подсылают шестёрок повеселиться. Микки только хотелось, чтобы его не били. Поэтому, когда случались неприятности, он делал, что требовали. Его Величество же ничего не требовал, всегда был всем доволен, и это пугало. Омега по многу раз прокручивал в голове их ночи, но ещё больше путался. Узелок мыслей скручивался всё туже и туже. — Что такое? — спрашивал король, когда, попавши поцелуем под ухо, улавливал вопросы в отупевшем взгляде омеги. Тот мотал головой и прикрывал глаза, напуская на себя притворную томность: — Всё прекрасно, Ваше Величество, — в этом он не врал, конечно. Что было самым загадочным, Его Величество даже не стукнул его ни разу. Микки вспоминал наставления церковника в детстве: «Благодари, когда тебя бьют, дитя. Ты королевский слуга и слуга его слуг. Так познаётся путь истинный; без наказания нет спасения душе». Микки не жаловался, но привычнее было бы, если б альфа хотя бы шлёпал по заднице. Его Величество только гладил, и ещё иногда легонько кусался, и это было очень странно. Его Величество определённо баловал его, и баловал во вред. Долгими осенними ночами Микки не смыкал глаз, рассматривая лицо на соседней подушке. Ночь уходила, а он всё пуще впадал в отчаяние. Дурацкие мечты посещали его голову. Наяву, когда король засыпал, омеге виделось: вот они в поле, вместе. Король верхом, а Микки ведёт под уздцы его коня и несёт оружие. Стоит солнечная погода; Его Величество, как всегда, что-то рассказывает, улыбается ему, и его волосы отливают огненным нимбом… Микки моргал, считал овец, пытаясь отделаться от глупостей, но проходило минут пять, и предсонная фантазия заводила его дальше, в лес, в домик на дереве, вела к выложенному камнями костру, к полянке и дубу, под которым король целовал его. Это было настолько глупо, что омега горел от стыда, залипнув на худую рыжую грудь с едва проклюнувшимися первыми волосками. Он отворачивался, шипел в подушку и в конце концов потихоньку засыпал, но и во сне не находил покоя. Здесь его настигали кошмары. Тучи затмевали тёплое солнышко, и улыбка Его Величества меркла вместе с пожаром его волос; светлое, рябое, почти детское лицо с мягкими правильными чертами превращалось в уродливую старческую физиономию. Король протягивал к нему свои иссохшиеся руки, и Микки тянулся, силясь схватить его и вытащить из затягивающей зелёной трясины, но не мог. Какая-то сила будто несла его от Иена, и он не мог сопротивляться ей и удалялся всё дальше, и дальше, дальше… — Эй, ты чего? Проснись, — шептала Дебби, стоя на эшафоте. Рядом с ней в костюме палача смеялась Сэмми, не своим голосом повторяя ту же самую фразу. Лил дождь; Микки, обливаясь слезами, бежал с городской площади и вдруг снова оказывался на постели в объятиях короля. — Ну, что ты? — шептал король в тишину действительности, нахлынувшей облегчением на сознание Микки. Его Величество целовал в виски, покрытые холодным потом, и вскоре крепкие его объятия ослабевали — он забывался сном. Микки же не мог спать до утра. Естественно, привязанность короля к его услугам не могла пройти незаметно. Придворный люд начал смотреть на Микки по-другому, ведь он стал шлюхой короля. Единственной шлюхой короля. От него пахло королём, пахло властью, перед которой они привыкли благоговеть. Даже знатные дворяне — не говоря о чиновниках средней руки — перестали посещать его покои, а когда случайно встречались лицом к лицу в тёмном переходе дворца, рассыпались в лести. Многие слали подарки, поминая «прежнюю дружбу» и прося «замолвить словечко». Микки прекрасно видел, что король был марионеткой в руках Совета. Однако какой-никакой властью он всё же обладал. С его подачи Микки больше не числился в штате Говарда; формально он больше не был слугой. Фактически — он стал королевским любовником. Во сне Иен сопел, жался к нему и вздыхал, и Микки почему-то знал в этот момент, что никакой разницы между ними нет. Омега знал таких «королей» — однодневок, которые в четырнадцать оставались без родителей и должного воспитания — про них в монастырях писали сводные летописи. Прольёт слезу монах, обмакнув перо в чернильнице, помянет добрым словом да покачает головой крестьянин — «ну што король, всё дитё ж»; этим и ограничится память о четырнадцатилетнем юноше на троне, а его дядя, свёкор или такой же чиновник вроде Говарда будет лицемерно задвигать слугам в бывших его покоях: «Эх, не уберегли». В последнее время у него постоянно были мокрые глаза. Вот как сейчас, например. Они договорились о визите Его Величества вечером пятницы, и король пришёл. Микки всё сделал, как полагается, но что-то было не так — король бросал долгие взгляды в его сторону. Меж бровей залегла морщинка. — Что-то не так, Ваше Величество? Молчит. Взглядом водит, изучает. В глазах вопросы плавают. — Вы недовольны? — осмелился спросить Микки. — Я сделаю ещё раз… — Ты действительно думаешь, что мне от тебя нужно только это? Тут пришла очередь Микки замолчать. Это было сказано не то со злостью, не то с обидой, и омега пришёл в замешательство и не знал, куда деться от прожигающего взгляда зелёных глаз. Король громко, мокро шмыгнул. У Микки от этого звука холодок прошёлся по коже; он собрался с духом и спросил, не поднимая взгляд: — Ваше Величество, я не понимаю. Простите великодушно, не серчайте. Пауза. — Посмотри на меня. Омега послушно поднял взгляд, и ему тут же захотелось снова его опустить. Король смотрел, изредка моргая, и с каждым разом из его чуть опухших глаз выкатывалась слеза. Весь он был какой-то красный, волосы взлохматил и уставился; взгляд сочился жалостью. Микки не терпел жалость. Его сестра тоже без конца его жалела. — Я, кажется, просил тебя сменить тон. — Понял, Ва… — Микки осёкся, вспомнив, что ему нужно называть короля по имени. Несмотря на расположение короля, омеге было ужасно неловко. Фамильярство ни до чего хорошего не доводило. — Понял. — Иди сюда, — король сам двинулся к омеге и обнял за плечи. Микки постарался улыбнуться; руки его были сложены между колен в замок. Он не поднимал головы, но чувствовал на себе взгляд Его Величества. — Как живёшь, хорошо? Может, тебе что-нибудь нужно? — Нет, всё прекрасно. Благодарю вас, — протараторил Микки. Дыхание короля над ухом грело; он снял дублет и, оставшись в одной рубашке, снова приобнял Микки и положил подбородок ему на плечо. Микки не выдержал и посмотрел на него. Никогда ещё он не разглядывал близко его лица: насмешливые зелёные глаза с хитринкой отдавали теплом, улыбка тоже была тёплая, а рябоватая для аристократа кожа придавала ему первородного очарования. Он был словно соткан из солнца, весь солнечный и безбожно глупый. Как ему только позволили стать королём? Омега боялся Его Величества, но ему хотелось доверять — он был красивый. И очень добрый. — Упрямишься, — прошептал король, лукаво щурясь, и вокруг его длинных, как миндалины, глаз собрались молодые упругие морщинки. — Почему не хочешь на «ты», м? — Я слишком уважаю Вас, чтобы «тыкать», — сказал Микки, глядя уже королю в лицо. Он немного осмелел и расслабился. — Ты можешь уважать меня и называть Иеном, — с улыбкой промурлыкал Его Величество, снова вызвав у Микки стаю мурашек. Омега едва понимал, что происходит и почему он сам так размяк; он тряпка, самая настоящая тряпка, какой никогда ещё до этого не был. Стиснув зубы, он покорно принимал ласки. На самом деле внутри всё сжалось, как, впрочем, каждый раз, когда король целовал и обнимал его. Его целовали и раньше, но не так. Его Величество целовал вкусно и аккуратно, не напирал и не слюнявил, не кусал за язык; от него всегда прекрасно пахло, и после него поцелуи других альф казались грязными плевками в рот. — Я хочу, чтобы ты верил мне, а я буду верить тебе, — король водил кончиком носа Микки по шее; омега ёжился от удовольствия. —  Боже, ты ведь понимаешь? — Король заглянул омеге в глаза. Микки смотрел Иену в глаза. Микки ненавидел себя за то, что хотел ненавидеть Иена и… не мог. «Альфа» в его голове всегда было чем-то грозным, то, чему нужно подчиняться и то, что можно было втайне презирать. Иену было в радость подчиняться и не за что презирать… В нём что-то ёкнуло, когда он в первый раз в своих мыслях назвал Его Величество по имени. Всё шло кувырком: и эти украшенные позолотой и картинами покои, и широченная кровать с балдахином, и рыжая спутанная чёлка с кудрями у висков, и тощие волосатые руки. Микки забывался, нёсся в неизвестность, едва успевая подставляться под его губы. За всем этим омега даже не заметил тягучую, слегка зудящую боль внизу спины. Не заметил он и того, что Иен вцепился в него, словно чёрт в грешника, и даже стал немного груб. Глаза у Его Величества были бешеные, словно он едва сдерживался. Микки застонал и, быстро оседлав короля, начал тереться о его худые, совсем ещё мальчишеские чресла. Происходило что-то неведомое ему, и он даже не силился понять, почему ему было так хорошо. Рыжий король-мальчишка занял все его мысли. Когда он с ним, ему всё равно на время, на Говарда и даже на свою мечту о вольной жизни. — У тебя много течёт, — выдохнул Иен, и только тут Микки заметил, в чём дело. Началась течка. — Блядь, блядь, — вырвалось у омеги; он слетел с королевских коленок так же стремительно, как и запрыгнул. Его Величество рассмеялся, и Микки недоумённо посмотрел на него. Ничего смешного тут не было. — Соромщик, — Иен вскочил с места и в одной рубахе, не прикрывавшей колом стоящий хер, подошёл к нему и почти прижал к столу. — Буйный на словцо… Что такое? — спросил он, когда омега мягко оттолкнул его. — Нельзя, — он замотал головой. — Почему? — Семя даст плод, я могу понести, — Микки тяжело дышал, а на последнем слове его голос почти сорвался на скулёж. Желание невозможно мучило его. Иен смотрел на него мутным взглядом; несколько секунд они стояли, вцепившись друг другу в руки. Лица их были в миллиметрах друг от друга. Микки чувствовал дыхание Его Величества на своих губах. — А что, не хочешь? — тихим, едва слышным шёпотом произнёс Иен. Рассудок окончательно покинул их головы. Они целовались как бешеные, и тогда омега в первый раз за много лет подумал: может быть, и на его долю выпало что-то хорошее. Он, наверное, нужен Его Величеству. Микки знал, как выглядят люди, когда обманывают, и почему-то сейчас в нём жила уверенность, что король настолько же искренен, насколько и глуп. Глупый, наивный и солнечный мальчишка, не умевший притворяться, что вызывало у Микки какие-то дикие, едва контролируемые порывы. Он лежал напротив спящего короля, разглядывал его рыжие ресницы, черты вздёрнутого круглого носа, веснушки — и буквально задыхался. Дыхание просто начинало учащаться само по себе, в горле давило, а в глазах щипало; он их вытирал, но ничего не помогало, и так проходили ночи. «Какой же ты дурак», — думал он и смахивал мокрыми пальцами непослушную чёлку Его Величества, упавшую на лоб. «Дурак и есть. Даром, что король». Король мог путаться в словах, но слова эти поражали омегу своей прямолинейностью. Микки давно привык решать головоломки из того, что аристократы высоких пород ему говорили. И тем более тяжело ему было знать и думать о том, что он предавал это наивное существо, которое почему-то безоговорочно ему верило. Предавал каждый день, когда встречался с Говардом и выдавал в подробностях, как прошёл их день, что король ему рассказал, что ел и в каком был настроении. — Это ведь будет только наше, — Иен улыбался, осматривая новые покои. Ему пришло в голову окончательно переехать в другую часть дворца вместе с ним. Микки знал: не будет никакого «наше». Призрачное счастье виделось ему далёким, невозможным. Микки был всего лишь дворцовым прислужником, который хотел свободы, дырявой шлюхой, который хотел покоя. Максимум он мог стать личным слугой Его Величества, да Говард с этим не смирился бы — и прощай. Не было у них будущего, а мечты Иена о семье с ним Микки вообще считал сумасшествием и едва сдерживал смех.