наброски по галлавичам

Микки наконец-то понял, почему он любит эту спальню, эту постель с балдахином. Здесь безопасно. Его Величество очень добрый — можно лечь на живот и расслабиться. Микки ложился на живот, растекался по шёлковым простыням и нежился в тёплом свете камина. Как легко было забыться, когда тебя раздевают тёплые руки с веснушками на пальцах. И не думалось ни о чём. Он лежал и охал под крупным телом короля, облизывал припухшие от поцелуев губы. Из задницы сочилось прямо на простынь. Чесалась вспотевшая шея, и Микки ёжился, тянулся пальцами почесать, а потом его ладони сами собой останавливались на светлом курносом лице. Лицо хихикало в уши и целовалось. Сказка продолжалась. Сколько им ещё отведено? Микки, прикрыв глаза и уткнувшись в простынь, вспоминал: вот комнаты, где отдыхал парламент; вот Говард, вот яд в прозрачном бутыльке, а вот глупый и красивый король. И отвернуться нельзя, и смотреть больно — глаза лучистые, как у юродивого, и руки приятные, и пахнет от него вкусно. Ничего, скоро лучики померкнут. Скоро, совсем скоро руки с веснушками безжизненно опустятся на одеяло с вензелями в уголках, и краска сойдёт с лица, и последняя холодная мокрая тряпочка, которую лекарь положит ему на лоб, упадёт на подушку вместе с его головой. Люди часто умирали у Микки на глазах. Как же так вышло, что и этот балбес должен был умереть от его рук? — Лапушка, перевернись на спину, хороший мой, — лучики смеются вместе с маленькой трещинкой на губе. Микки слушается, и король привстаёт над ним, трётся о него и наклоняется за поцелуями. Невозможно.