Пантеон

      Тейлор Эберт       Две недели.       Четырнадцать дней, в которые не случилось ничего ужасного. Ни Губителей, ни нападений, ни экзистенциальных кризисов, ничего. Ну, почти. Если не считать того случая, когда Анзу попыталась погладить ей рубашку и прожгла в ткани идеально круглое отверстие диаметром в семь сантиметров — результат, по словам Алисы, «избыточного усердия в освоении концепции теплопередачи».       Четырнадцать дней — и Тейлор начала привыкать. Не к школе, как таковой, не к урокам и не к расписанию. Она привыкала к отсутствию катастрофы. К тому, что утро начиналось с кофе, а не с сирены тревоги. К тому, что самым страшным событием дня мог оказаться внезапный тест по алгебре, к которому она была не готова и который, несмотря на отсутствие подготовки, она написала на вполне приличное B+ — к удивлению себя самой и к явному неудовольствию нескольких одноклассников, посвятивших подготовке к этому тесту целое воскресенье.       Это было… предельно странное ощущение, в ретроспективе. Просыпаться в одиночестве (не считая голосов своих… хтонических горничных в голове) и совершать примерно тот же утренний моцион, что она совершала многие годы, но при этом осознавать всю ту безумную разницу, которая существует между «тогда» и «сейчас».       Первые пару дней она искренне пыталась заставить себя готовить завтрак самостоятельно, не допуская Алису и Анзу, особенно Анзу, потому как доверять готовку хоть чего-либо Симург оказалось гиблым делом, однако, в конечном итоге, банальная человеческая лень и желание поспать подольше хотя бы пять минут сделали своё дело — и теперь она завтракает тостами, приготовленными Милосердной Смертью.       У неё отпала нужда в слежке за временем прихода школьного автобуса. Как-то очень незаметно она привыкла к бронированному и затонированному «Линкольну Континенталь» с водителем, который имел право включать спецсигнал, чтобы доставить Тейлор до школы вовремя.       Самым же большим отличием была, что вполне ожидаемо, сама школа. Когда-то она привыкла к тому, что школьные шкафчики могут быть заполнены мусором, что коридоры пахнут чем-то кислым, в туалетах стоит явный запах наркотиков, а стены изрисованы символами банд. Она привыкла быть незаметной, огибать тёмные углы и смотреть по сторонам, чтобы не нарваться на кого-то из «Трио» или разборку между школьными недобандами.       Теперь же она привыкала к мраморным лестницам, к запаху свежей выпечки из школьной кухни, к тому, что преподаватели обращались к ней по имени и ждали ответа. Она привыкала к домашним заданиям, которые пускай и были на голову сложнее всего, что она делала в «Уинслоу», но оценки, что она получала, были предельно честными и содержали действительно полезные комментарии относительно совершённых ошибок. [Пакт] не позволял ей чувствовать ту тревогу, которую она, вероятно, должна была испытывать. Но даже сквозь его цепи просачивалось что-то вроде тихой, незаметной, но отравляющей дни паники. Словно бы она ждала, когда всё рухнет — как рушилось неоднократно. Но слом не наступал, обыденность прогибала драматичность ожиданий.       Сегодня был вторник. Первая пара — литература у мистера Харгривса.       Кабинет литературы в «Тринити» был похож на маленькую библиотеку, в которую кто-то случайно поставил парты. Книжные полки тянулись от пола до потолка вдоль двух стен, а третью занимало широкое окно, выходившее на внутренний двор. Харгривс — сухопарый мужчина с вечно сбитым набок галстуком и привычкой расхаживать между рядами — принадлежал к тому типу преподавателей, что относятся к литературе как к живому существу, способному укусить, если обращаться с ним небрежно. Что… во многом напоминало Тейлор об Аннет. Она старалась не думать о родителях… слишком много — цепи [Пакта] начинали звенеть, но параллели проводились сами.       — Акт первый, сцена вторая, — произнёс учитель, постукивая потрёпанным томиком по ладони. — Просперо рассказывает Миранде правду об их изгнании. Двенадцать лет на острове. Двенадцать лет с духами, магией и властью, которую он не имел в Милане.       Он сделал паузу, оглядывая класс:       — Вопрос. Просперо держит Ариэля в повиновении, обещая свободу, но постоянно откладывая её. Он напоминает Ариэлю о муках, от которых спас его, каждый раз, когда тот просит об освобождении. Это мудрость правителя, жестокость тирана, или… что-то третье?       Повисла обычная пауза, что следует за вопросом, на который никто не хочет отвечать первым. Тейлор опустила взгляд в текст, лежащий перед ней. Слова были знакомы — не потому что она успела подготовиться к уроку, хотя и успела.       Они были знакомы потому что мама читала ей «Бурю» вслух.       Не целиком, разумеется. Тейлор было лет девять или десять, и Аннет выбирала отрывки — те, что считала красивыми, те, что могла объяснить простыми словами. Они сидели на кухне, и мама держала в одной руке книгу, а в другой кружку с остывшим чаем, и говорила что-то о том, что Просперо — это Шекспир. Что вся пьеса — прощание. Что когда Просперо ломает посох и топит книгу — это автор говорит: «Я устал от волшебства.»       Воспоминание рванулось наружу из глубин, заставляя Тейлор на мгновение ощутить щемящее чувство в груди. Лишь на мгновение, ведь [Пакт] был с ней. Служил вечным напоминанием о том, чего она лишилась, что продала во имя простого желания стать нормальной.       Но слова остались.       — Мисс Шни? У вас что-то есть?       Тейлор моргнула. Харгривс смотрел на неё — видимо, она что-то сделала. Приподняла руку, или изменилось выражение лица? Она не помнила.       Класс — двадцать три пары глаз — повернулся к ней. Рут, сидящая через два ряда, ободряюще улыбнулась.       Тейлор сглотнула. Слова, не совсем её, но и не чужие, сложились сами:       — Просперо не тиран. И не мудрец. Он… человек, который получил силу, как компенсацию за потерю. Его отняли у мира — и мир дал ему магию взамен. И он цепляется за эту магию, за Ариэля, за контроль, потому что если отпустит — ему придётся признать, что потеря была настоящей. Что он больше не герцог Миланский. Что двенадцать лет нельзя вернуть.       Ирония не была потеряна для Тейлор. Метаметафора собственного существования через призму произведения, написанного гениальным англичанином. Тейлор даже полагала, что стоит ей заглянуть в Море Душ, есть неиллюзорный шанс, что найдёт среди сонма концептов и историй как персонажей маэстро, так и его самого. Ирония силы в обмен на потерю, особенно чего-то столь схожего с тем, что даровал ей [Контракт], была… очевидной. Удивительной. Раздражающей. Она чувствовала себя персонажем очередной интерпретации старой идеи. Ремейком. Абсурдная в целом мысль. Персонажу не дано осознавать нить, что привязывает тело к невидимым строкам.       Харгривс медленно кивнул, глядя на неё с выражением, которое она не сразу опознала. Интерес. Настоящий, не вежливый.       — Продолжайте, мисс Шни. Если Просперо цепляется за силу, чтобы не встретиться с утратой — что тогда означает финал пьесы? Когда он ломает посох?       Тейлор открыла рот — и услышала шёпот из глубин. Не слова, но отголосок смысла. Словно Алиса, поднося к губам чашку чая, между прочим оставила ей мысль, подобно тому как оставляют монету на столе:       «Просперо отпускает Ариэля. Но мы с вами, Госпожа, связаны иначе. Наш Контракт не предусматривает финального акта.»       Мысль была точна, как скальпель, и столь же неуместна. Тейлор ощутила знакомый привкус — горечь сожаления, что таилась за мудрёной вежливостью Алисы. Персона не просто комментировала Шекспира — она лезла в то, что Тейлор не готова была обсуждать. Ни с кем. И уж точно не с существом, что раскидало половину кейпов Броктон-Бей по симулякрам Первой Мировой Войны.       «Тихо.» — Тейлор мысленно толкнула Алису вглубь, в те недра Страны Чудес, откуда не доходил даже шёпот. Она почувствовала привычное мимолётное сопротивление — как если бы ты закрывал дверь, а кто-то на секунду придержал её с той стороны. А потом — тишина. Покорная, вежливая, но с послевкусием.       — Это означает, что он наконец выбрал быть человеком, — ответила Тейлор, и её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Без магии. Без контроля. Со всей болью, которую он откладывал двенадцать лет.       Это, в конечном итоге, как полагала Тейлор, было хорошим концом. Наилучшим из возможных. Слова Персоны всё ещё звенели в ушах, невысказанная истина Контракта маячила злым фатумом где-то впереди — и оттого она знала, что это не та концовка, что ждёт её саму.       Харгривс улыбнулся — сдержанно, одним уголком рта.       — Отличная интерпретация, мисс Шни. Очень… личная. Я бы сказал, что вы читаете Шекспира не как студент, а как кто-то, у кого был хороший учитель.       Тейлор отвела взгляд к окну. За стеклом двор был залит мягким мартовским светом, и кто-то из младших классов бежал по дорожке, размахивая пакетом с ланчем.       «Был, — подумала она. — У меня был.»       [Пакт] затянул цепи чуть крепче.       К несчастью. Это была бы приятная боль.

***

      Столовая «Тринити» располагалась на первом этаже, в просторном зале с высокими арочными окнами и потолком, украшенным лепниной, которая наводила на мысль о готических соборах — или о том, что кто-то очень, очень давно потратил очень, очень много денег на то, чтобы школьники ели свои сандвичи в подходящей атмосфере.       Тейлор нашла Рут в их обычном углу — за маленьким столиком у окна, который та окрестила «нашим суверенным территориальным образованием» после того, как однажды вежливо, но решительно отвадила от него группу из десятого класса.       Сегодня Рут была другой.       Не в том смысле, что она выглядела иначе — те же платиновые волосы, собранные в хвост, та же ровная осанка человека, которого с детства учили сидеть прямо. Но Тейлор, научившаяся за годы в «Уинслоу» читать людей по микродвижениям — потому что от этого иногда зависело, получишь ли ты локтем (или чем похуже, случаи были) в бок на перемене — видела разницу.       Рут улыбалась — но улыбка не доходила до глаз. Её телефон лежал на столе экраном вниз, и она не прикасалась к нему — что само по себе было аномалией, потому что обычно блондинка проверяла сообщения каждые три минуты, с хирургической точностью.       — Привет. Здорово ты сегодня выступила у Харгривса, — сказала Рут, когда Тейлор села напротив. — Народ ещё пол-урока обсуждал.       — Я не планировала… просто само вырвалось.       — Тем лучше. Значит, у тебя всё-таки есть мозги, а не только… ну, ты понимаешь, — Рут неопределённо покрутила пальцем у виска, имея в виду Персон. Шутка была знакомой, Астер пользовалась ей регулярно, но сегодня она прозвучала чуть более натянуто.       Тейлор взяла вилку, подцепила лист салата. Выждала. Ожидание было инструментом, которому она научилась не в школе — «Уинслоу» учила выживать, но никак не тактическим паузам, вынуждающим собеседника продолжать разговор.       И Рут, предсказуемо, не выдержала первой:       — Ладно, чёрт, — она выдохнула и откинулась на стуле. — Можешь не делать такое лицо, пожалуйста? Я знаю, что ты видишь.       — Какое лицо?       — «Я вижу, что тебе плохо, и жду, пока ты сама скажешь.» Очень раздражающее лицо, если честно. Ты его от своей… внутренней подруги переняла?       Тейлор позволила себе слабую ухмылку.       — Вот уж точно нет. Алиса многогранна, но эмпатия — это не то чтобы её сильная сторона, знаешь ли.       Рут помолчала. Её пальцы нашли телефон и перевернули его экраном вверх — коротко, на секунду, будто показывая и сразу пряча. Тейлор успела увидеть начало сообщения: «Рут, дедушка просит уточнить, как продвигается…»       Астер спрятала телефон обратно.       — Знаешь, что самое забавное? — голос девушки стал чуть тише, потеряв ту звонкую уверенность, которая была её визитной карточкой. — Когда я писала тебе на ПХО — дедушка похвалил меня. Впервые за… господи, я даже не помню, за сколько лет. Не за оценки, не за поведение на каком-нибудь приёме. За инициативу. За то, что я сделала что-то сама, без указания сверху.       Она покрутила в руках пластиковый стаканчик с водой.       — И я подумала — вот оно. Вот что нужно делать. Принять решение, которое семья одобрит, но которое будет моим. Пригласить в школу девочку, которая убила Губителя. Мой первый… проект, — последнее слово она произнесла с такой интонацией, с такой гримасой, что не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы осознать в каком гробу Рут видала такие «проекты».       Тишина. Тейлор не торопила.       — А потом мы пошли в молл, — продолжила Астер, и её голос чуть дрогнул, — и ты не знала, что такое «Центурион» и выбирала обувь так, будто это самое ответственное решение в твоей жизни. И ты так смотрела на ценники… и мне стало… ну, банально стыдно. Потому что я вспомнила, что ты — не проект. Ты человек, девушка, которой кто-то должен был помочь просто так. А я… я помогала, потому что это давало мне что-то. Свободу. Одобрение.       Рут замолчала. Её щёки слегка покраснели — не от смущения, а от злости на саму себя. Тейлор знала это выражение. Видела его в зеркале.       — Я не рассказываю тебе это, чтобы ты меня пожалела, — быстро добавила блондинка. — Я… просто подумала, что ты заслуживаешь знать. Потому что мне будет совсем паршиво, если ты сочтёшь меня бескорыстной святошей, когда на самом деле…       — Рут, — Тейлор прервала её. Спокойно, даже мягко. Она… понимала. Отчасти. Представляла как это работает. В теории. Что-то вроде того как красивые девочки встречались с парнями из «Империи», даже если втайне ненавидели их. Потому что это давало защиту, позволяло жить как человек в стенах «Уинслоу».       — Что?       — Я знаю. Не все детали, но… я знаю, как это работает. Могу понять, наверное.       — Ты… не злишься?       — [Пакт] не особо позволяет мне злиться, — честно ответила Тейлор, и тут же осознала, что сказала лишнее. Но Рут, к счастью, не стала задавать вопросов.       — Тогда… мы в порядке? — осторожно спросила Рут.       Тейлор кивнула. И, повинуясь какому-то порыву, вспомнив о проделках собственной Персоны, ухмыльнулась:       — Но в следующий раз, когда дедушка попросит отчёт обо мне — скажи ему, что я плохо влияю на тебя. Расскажи ему, что я позвала тебя на… Вечерний чай. Процитируй что-то в духе «Пять Часов, Пять Часов. Чай для Шляпника Готов». Это заставит его понервничать.       Это определённо заставит людей понервничать, Госпожа.       Рут расхохоталась — настоящим, звонким смехом, от которого пара голов за соседними столиками повернулась в их сторону.       — Ты — ужасная подруга, Тейлор Шни.       — Это едва ли не лучшее, что я слышала про себя на школьном обеде за последние два года. Сочту за комплимент.       Они обе знали, что это не совсем правда. Но обед продолжился, и еда стала чуть вкуснее, и мартовское солнце за окном светило чуть ярче. Маленькие вещи. Человеческие вещи.

***

      Интерлюдия: Мама Мазерс.       Молитвенная община «Иезавель» располагалась в бывшей зерносушилке на окраине Тоупарк, Пенсильвания. Снаружи — ржавые стены, потрескавшийся бетон, разбитая дорога. Ничего, что заслуживало бы второго взгляда. Внутри — стерильная чистота, лампы дневного света, раскладные столы с ноутбуками и картами. И запах ладана, который здесь жгли не ради атмосферы, а потому что Элайза находила, что он помогает ей думать.       — Повтори, — сказала она ровным тихим спокойным голосом. Она не повышала его уже очень давно — с тех пор, как поняла, что тихие слова пугают людей больше крика.       Мужчина перед ней — двадцать восемь лет, бывший аналитик СКП регионального отдела, завербованный шесть месяцев назад — сглотнул.       — Пантеон находится в Нью-Йорке. Точное местоположение неизвестно. Все наши контакты в нью-йоркском отделе находятся за пределами допуска. Безопасность вокруг неё — беспрецедентная. Федеральный уровень и выше. Мы не знаем, где она живёт, где проводит время, не знаем деталей её охраны. Только факт присутствия в городе.       Элайза медленно провела пальцем по краю фарфоровой чашки с ромашковым чаем. Чашка была тонкой, почти прозрачной — подарок от покойного мужа. Единственная красивая вещь в этом уродливом помещении.       — Наши люди в штабе?       — Двое. Оба — оперативники с базовым допуском. Один в логистике, другой в архиве. Они могут отслеживать передвижения техники и потоки документов, но к информации о Пантеон их не подпускают. Всё, что касается Эберт, проходит через отдельный канал с собственной авторизацией. «Сторожевые Псы» чистят персонал каждые три дня.       Элайза кивнула. Ожидаемо. СКП, при всех своих недостатках, умело защищать то, что считало ценным. А Пантеон — убийца одного из Посланников — Их Богини — была ценнее всего.       Посланников.       Элайза закрыла глаза. Она не позволяла себе думать о Симург как о «мёртвой». Мёртвыми бывают люди. Посланники — нечто иное. Симург не умерла — она была осквернена. Растоптана чем-то, что не должно было существовать, что нарушало порядок вещей, установленный задолго до появления кейпов, задолго до человечества.       Пантеон назвали героиней. Мир ликовал. Церкви были полны. Люди праздновали, словно им разрешили забыть о неизбежном.       Это было хуже, чем преступление. Это была ложь. Надежда, которой не должно быть. Фальшивый рассвет перед настоящей ночью. И каждый день, что эта ложь существовала, она укреплялась, обрастала плотью из веры и благодарности, превращаясь в нечто, что будет всё труднее уничтожить.       — Нью-Йорк, — произнесла Элайза, открывая глаза. — Сколько наших людей мы можем перебросить в город без привлечения внимания?       Аналитик открыл ноутбук:       — Сейчас — единицы. Нью-Йорк — территория Легенды. Плотность героев на квадратную милю — одна из высочайших в стране. У нас нет инфраструктуры, нет безопасных домов, нет связей с местным криминалом. Создание полноценной ячейки потребует… месяцев. Минимум полтора, если действовать осторожно. Полгода — если действовать по уму.       — Действуй осторожно, — сказала Элайза. — Мы будем ждать.       Мужчина кивнул и дёрнулся было встать, но она остановила его жестом.       — Ещё одно. Мне нужен человек в медиасфере. Журналист, продюсер, редактор — неважно. Кто-то, кто имеет доступ к процессу подготовки интервью с крупными фигурами.       — Интервью?       — Пантеон молчит уже почти месяц. Она не может молчать вечно. Рано или поздно её выведут к камерам, потому что система не терпит вакуума. И когда это произойдёт…       Элайза сделала глоток чая. Ромашка. Тёплая, мягкая, успокаивающая.       — …я хочу знать заранее. Когда, где и кто будет задавать вопросы.       — Понял.       Мужчина ушёл, осторожно прикрыв за собой дверь. Элайза осталась одна, глядя в точку на стене, где висела единственная фотография — спутниковый снимок Симург, белокрылого силуэта на фоне чёрного космоса. Фотография была старой, зернистой, распечатанной на обычной бумаге. Но для Элайзы она была иконой.       — Простите меня, О Великая. Эта Грешница не смогла спасти Вас. Но Ваша убийца падёт, как пали все до неё. Потерпите ещё немного — и я обещаю, что отомщу за Вас.       Мазерс понимала, что легкой и бескровной эта операция не будет. Но она должна была действовать. Не имела права поступать иначе.       Силовой вариант отпадал.       Но её семья никогда не специализировалась на силовом решении проблем.       О нет.       Они воспользуются арсеналом уроков Великой. Они убьют Пантеон словом. Влиянием. Манипуляцией       Надежду нельзя убить силой. Её нужно отравить изнутри.

***

      Тейлор Эберт.       Вечер опустился на Манхеттен привычной россыпью огней. Из панорамных окон пентхауса город выглядел как бесконечная электрическая карта, по которой ползали крошечные жёлтые точки такси и изредка прочерчивала небо золотая линия — Легенда, совершающий вечерний патруль.       Тейлор сидела за обеденным столом, окружённая учебниками. Алгебра по-прежнему давалась с трудом — не потому что она была глупа, а потому что между программами «Уинслоу» и «Тринити» лежала пропасть, измеряемая не в главах учебника, а в годах нормального преподавания. Впрочем, прогресс был. Медленный, иногда мучительный, но был.       Щёлкнул замок входной двери — Александра приходила всегда в одно и то же время, с точностью, по которой можно было калибровать часы. Привычный звук шагов, шелест снимаемого пальто, стук каблуков по мраморному полу.       — Добрый вечер, Тейлор. Как школа?       — Нормально, — та закрыла учебник. — На литературе меня похвалили.       Алекс улыбнулась, присаживаясь напротив. Не своей рабочей улыбкой, а той настоящей, от которой чуть менялись морщинки у глаз.       — Я знаю. Слышала записи его общения с коллегами. Цитирую: «Мисс Шни обладает нетипичной для её возраста глубиной литературной интерпретации.»       — Это мамины слова, — тихо сказала Тейлор, сражаясь с особо замудрёной тригонометрией.       — Тем ценнее, — мягко ответила Алекс, и тема закрылась сама собой, без нажима.       Несколько секунд они молчали. Тейлор знала, что женщина пришла не только ради вечерней проверки. Что-то ещё было в её дипломате — она видела, как та чуть нервно поправляла застёжку. — Там ведь что-то ещё, так? — спросила девушка, кивая на дипломат.       Алекс вздохнула:       — Ты становишься слишком наблюдательной.       — «Уинслоу» меняет людей. Раньше я умела плакать. — ухмыльнулась Тейлор. Её чувство юмора явно испортилось с момента триггера, однако жаловаться было в целом не на что. Её юмор не был её проблемой. Только чужой.       — Когда-нибудь мы поговорим с тобой о сравнениях всего с «Уинслоу», — вздохнула Уэст и достала из дипломата тонкую папку и положила на стол, но не открыла. — Тейлор, я хочу поговорить с тобой об интервью. Не настаиваю. Просто… обрисую ситуацию.       — Я слушаю.       Алекс сцепила пальцы — жест, который Тейлор уже научилась читать как «я подбираю слова, потому что тема сложная».       — На ПХО на прошлой неделе появилась теория. Довольно подробная, с графиками и «доказательствами». Суть в том, что Пантеон — скрытый Мастер, контролирующий Триумвират. Что Симург не была уничтожена, а подчинена. Что всё, включая награды и интервью Легенды — часть масштабной манипуляции.       — Это бред, — без особых эмоций констатировала Тейлор. Ну, кроме подчинения Симург. Тут история была слегка сложнее, но чем меньше людей знает (а сейчас об Анзу не знал никто), тем лучше.       — Безусловно. У этой теории сорок тысяч просмотров. Неделю назад было двадцать. Через неделю будет сто. — Алекс помолчала. — Молчание — это вакуум, Тейлор. А люди заполняют вакуум тем, чего боятся. Чем дольше ты молчишь — тем громче говорят за тебя. И не все голоса будут дружелюбными.       Тейлор смотрела на папку. Не открывая.       — Я не прошу тебя соглашаться прямо сейчас, — продолжила Алекс. — Но хочу, чтобы ты понимала: хорошие отношения со СМИ — это не каприз пиарщиков. Это инструмент, который в будущем может защитить тебя лучше, чем любая Персона. Потому что общественное мнение — это то, с чем даже правительство не может бороться открыто.       В этот момент из кухни раздался тихий звук — лёгкий звон фарфора о фарфор. Тейлор не вздрогнула, она ожидала этого. Спустя несколько мгновений к столу подплыла фигура Анзу, неся поднос с двумя чашками чая.       Алекс не могла видеть Анзу — барьер Страны Чудес окутывал бывшего Губителя подобно невидимому кокону, делая её присутствие неощутимым для простых смертных. Даже эффекта диссоциации, созданного силой Люцифера, было, в понимании Тейлор недостаточно, чтобы она могла с готовностью показывать бывшего Губителя кому-либо ещё. Для женщины чашки просто появились на столе — ещё одно проявление способностей её подопечной, к которым она уже почти привыкла.       Тейлор же наблюдала за Анзу с привычной смесью настороженности и чего-то, граничащего с болезненной иронией. Та двигалась с неестественной, механической плавностью — каждое движение выверено до миллиметра, каждый жест безупречен технически и абсолютно мёртв эстетически. Словно кто-то запрограммировал робота на основе видеозаписей горничных из довоенных английских поместий, но забыл загрузить модуль «быть живой». Что, в целом, было не то чтобы далеко от правды. И сейчас Анзу уже двигалась куда как лучше чем неделю назад. Неделю назад она сама скрывала фигуру горничной от своего взора, потому что эффект зловещей долины реально мог вызывать кошмары. Ну, если бы Тейлор могли сниться кошмары.       Чай был… идеальным. Температура — ровно та, что нужна. Цвет — безупречный. Пар поднимался от чашки слишком ровными завитками, словно кто-то контролировал каждую молекулу в воздухе. Тейлор сделала глоток и ощутила лёгкий привкус чего-то… озона? Нет. Что-то более тонкое, что-то, что не должно быть в чае.       Она посмотрела на Анзу. Та стояла в двух шагах, замерев в безупречной позе ожидания, и в её нечеловечески красивых, нечеловечески пустых глазах мерцало что-то… похожее на вопрос. Ждала ли она одобрения?       — Нормально, — тихо сказала Тейлор, почти не двигая губами. — Только перестань контролировать молекулы пара. Это… заметно.       Анзу моргнула — единственный признак того, что сообщение было принято — и бесшумно отступила обратно на кухню.       Тейлор вернулась к разговору, будто ничего не произошло. Александра сделала вид, что не заметила разговор с пустотой. Это вообще была хорошая традиция между ними. Александра не задавала вопросов об экзистенциальном ужасе вещей, с которыми Тейлор взаимодействовала, а та, в обмен, старалась… внимать её советам и просьбам.       — У меня есть условия.       Алекс кивнула.       — Я слушаю.       — Никаких вопросов про мою семью. Про то, что случилось до Симург. Про триггер. Про школу в Броктон-Бей. Это не обсуждается.       — Принято. И так собирались не допускать.       — Никаких вопросов о конкретных Персонах, которых я могу или не могу призвать. Никаких вопросов о механике моих сил.       — Разумно. Легенда говорил о чём-то подобном.       — Я хочу видеть вопросы заранее. Все до единого. И я оставляю за собой право отказаться отвечать на любой из них без объяснения причин.       Алекс открыла папку и достала ручку.       — Это стандартная практика для интервью подобного уровня. Ни один серьёзный журналист не откажется от таких условий ради шанса поговорить с тобой. Кандидатов на роль интервьюера я начну отбирать завтра.       Тейлор кивнула, глядя на свою чашку. Чай остывал. Пар больше не поднимался идеальными завитками — Анзу послушалась.       — Хорошо, — сказала она. — Я согласна.       Два слова. Маленьких, обыденных. Таких же маленьких и обыденных, как утренний урок литературы, как обед с подругой, как вечерний чай с привкусом чего-то нечеловеческого.       Тейлор Эберт соглашалась выйти на публику. Соглашалась говорить с миром, который боялся и обожал её в равных пропорциях. Соглашалась открыть дверь, через которую могло войти что угодно.       Мир жил в зените своего Светлейшего Дня.