Сборник зарисовок

Безветрие зыбко окутывает поселение, спрятанное на глубине зеленеющего кратера. Всего пара домов и длинная полоса просёлочной дороги, неровной и ухабистой, как и все покатые склоны этой местности. Какаши устало разминает шею: ему, как шиноби, хорошо знаком изменённый рельеф деревень, близких к границе с Мизу но Куни. Выбоины, поваленные леса и молодые рощи, ветхие постройки и белеющие среди них новые здания - удивительно, как люди упорно и глупо продолжают отстраивать свои жилища, надеясь, что их обломки не сгинут под грудой земли от очередного сражения. За это, наверное, и стоит бороться: чтобы не остывала жажда жить у обычных гражданских, не затухала надежда, что из трёх домов вырастет деревня, а из уродливых и кровавых кратеров, поваленных лесов взойдут новые растения. Какаши оглядывает тонкую серебрящуюся нить реки, ползущую по плавным изгибам - воде безразличны людские надежды и утраты, она течёт так же неспешно по своему пути, скручивая меандры. Сентябрь. В воздухе плывёт сладкий запах цветения сирени. Какаши уходит на миссию скорее от скуки и нежелания бесполезно слоняться по вновь отстраивающимся улицам Конохи: у него как раз будет время подумать о принятии поста Хокаге, о своей собственной жизни, о жизни Обито и... И о многом другом. Хатаке привык принимать только взвешенные решения: он не может опрометчиво броситься что-то делать, как и его ученики, стараясь влиться в новую бурлящую жизнь деревни. Тсунаде не очень довольна его решением, но в чём-то понимает - она сама в своё время не горела желанием становиться Пятой, что уж говорить про осторожного в своих действиях Какаши. И теперь он в течение года подставляет волосы ветрам, приснимает изредка маску то от повышенной влажности, то от чрезмерной сухости воздуха. У него затяжная прогулка, названная мирной миссией по всем какурезато, и он наслаждается редким для себя покоем. Он бы мог уйти в отпуск, но Какаши не любит отпуска - ему необходимы задания и миссии, чтобы чувствовать себя живым. И только по ночам он сладко растягивается в тени деревьев, напрягает глаза и скорее от привычки вчитывается в давно прочитанные строки. Он знает их наизусть, но трепет потёртых страниц под пальцами умиротворяет. А совсем недавно ему становятся интересны письма, которые каждую неделю доставляют орлы. Какаши спрыгивает с камня, похожего больше на смотровую площадку, и уходит в поросль сирени, пробивающуюся сквозь холодные валуны и каменную крошку. В свете дня насыщенные кисти сиреневых цветов дурманят своей красотой и живостью, зыбко подрагивают на ветру и источают приторный запах. В ночи они будто успокаиваются: степенно покачиваются от движения рук, невесомо касаются ароматом ноздрей и оттеняют яркий лунный свет. Какаши облокачивается на ствол дерева и с лёгкой улыбкой тянет за тонкую розовую ленту, опутавшую печать. Сакура начала ему писать где-то больше полугода назад, и их странная переписка тепло волнует его и трогает. Она пишет много и всегда красивым почерком: таким ровным и стройным, какой Хатаке неподвластен даже под влиянием генджутсу. Рассказывает о делах в деревне, делится успехами Наруто, робко рассказывает о своих, жалуется на шумных строителей и неблагодарных пациентов. Хатаке поначалу не знает, как отвечать: обычно он переписывался только по делам и строго в официальной форме, а здесь столько чувств, ненужных отступлений и ремарок, пометок, а на полях свёрнутых листов иногда проглядываются рисунки из какой-то милой личной тетради. Это так мило и душещипательно, что кажется, что происходит вовсе и не с ним. Он отвечает коротко и сдержанно - Какаши особо не понимает, почему ученица решает написать ему, но весной ловит себя за любованием сакуры и думает, что с нетерпением ждёт следующего письма. Помимо отчётов Тсунаде, он из деревни ни с кем не общается. Ему хотя бы формально стоит знать, как идут дела. На третий месяц их общения он ловит себя на мысли, что не так уж много подчерпывает из писем о событиях в деревне, но это никак не влияет на его тёплую улыбку, когда он разворачивает очередное письмо. А сейчас он мучительно медлит: разглядывает в рябой тени сиреневую бумагу (кажется, Сакура сменила тетрадь), проводит мозолистыми подушечками пальцев по выпуклым иероглифам (она так старательно их выводит) и втягивает носом едва ощутимый запах духов (Хатаке размышляет, как сейчас выглядит Харуно: раньше она не пользовалась парфюмом, а уже за несколько месяцев непрерывной переписки он точно знает её любимую марку). В последний раз он отправляет ей более содержательное письмо, чем прежде, и наконец осторожно интересуется, что же подтолкнуло девушку написать ему и продолжать писать. Какаши прикрывает глаза и с неохотой их разлепляет, устремляясь взглядом сквозь пастельную завесу сирени к тёмному небу. Ему интересно, спит ли сейчас она, видит ли тот же самый небосвод из своего окна, по которому стремительно несутся размытые облака. Но она, скорее всего, давно спит и вообще не разделяет его мечтательной задумчивости. А последняя ему уже несколько месяцев удивительно свойственна. Он томно вдыхает запах цветения и наконец обращает взгляд к письму, раскрывая его. Бегло читает строчки, ни капли не напрягаясь от полумглы, улыбается и сам не знает чему. “У нас цветёт сирень. Мне она кажется намного красивее, чем сакура: я даже сравнивала на фотографиях и расстроилась минут на десять, что меня не назвали в честь неё. Глупо, да?.. Не знаю даже, почему расстроилась... Может, потому что она ещё цветёт в сентябре?” У Хатаке всё сжимается внутри. Он ловит себя на том, что неосознанно задерживает дыхание, и, будто стыдясь самого себя, прокашливается. Он слишком много хочет увидеть в этих строчках. Какаши накрывает ладонью рот и проводит пальцами по скулам. Его челюсть сжата, и он тщетно старается расслабить сведённые мускулы. “Знаете... - её иероглифы неожиданно зачёркнуты, как никогда не бывало раньше. - Я могу побыть чуть-чуть наглой и назвать вас по имени?.. Если так подумать, то вы уже давно не мой учитель, а мы с Наруто по привычке вас так называем. Не знаю, может, вас раздражает весь этот поток сознания, который я вам отсылаю, но я так хочу думать, что не настолько сильно. Когда я вам написала в первый раз, я просто подумала, что хочу поделиться этим именно с вами, а потом...” Зачёркнуто. Зачёркнуто. “Какаши”, - Хатаке прощупывает под густым слоем чернил своё имя. Без привычного “сенсей”, без уважительного “сан”. “Никогда не думала, что так будет. Могу я попросить с вас обещание? Если я себе всё напридумала, неправильно поняла и вообще... Вообще веду себя неподобающе, то вы обязательно забудете все эти идиотские письма или вообще выкинете. Я не хочу надоедать или приносить вам неудобства”. Взгляд ускоряется, он бежит по строчкам наискосок, нервно и быстро, как и танцующие иероглифы, становящиеся то жирными и яркими, то тонкими и неровными. И затем его взгляд останавливается. Впивается в короткие предложения в конце. Воздух становится плотнее, насыщеннее сладким запахом сирени. Какаши неловко сминает угол листка, поднимает глаза к горизонту - он пропускает момент, когда над толстой полосой кратера начинает разливаться робкий розовый цвет восхода, наливающий жизнью и красками удивительные кисти цветов. Его миссия подходит к концу. Ещё день, и он будет в Конохе. В этот раз Какаши не хочет опаздывать на свой день рождения - дома его ждёт самый лучший подарок. Он счастливо улыбается и расслабленно кладёт руку с письмом на своё колено. Маленькая деревня на дне кратера медленно пробуждается от слишком долгого сна.