Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Женька проснулась от странных звуков. Это точно был не будильник — его дребезжание она бы узнала сразу, и не возня собирающихся на пары соседок — это вряд ли бы разбудило. Казалось, кто-то насвистывал знакомую мелодию: что-то из рокеров, то ли «Наутилус», то ли «ДДТ», то ли еще что.       Она зевнула и открыла глаза. В комнате никого не было, на соседней кровати валялся цветастый халат, на столе стояли кружки, оставшиеся после вчерашнего чаепития, а вот на подоконнике виднелась чья-то незнакомая спина.       — Ты кто? — проглотив еще один зевок, спросила Женька.       Человек с подоконника не удивился:       — Лека. Мама с папой зовут Леной, но Лека мне больше нравится.       Незваная гостья лихо развернулась и впрыгнула в комнату, оказавшись высоким худым существом на вид неопределенного пола, одетым в черные джинсы и белую рубашку. На голове ее была непонятная прическа когда-то темных, а сейчас осветленных до белизны коротких волос. В глазах — ярко-синих — скакали и строили рожицы чертята, подбородок пересекала свежая царапина, а пальцы скручивали из исписанной чернилами бумаги самолетик.       — Привет! — насмешливые глаза уставились прямо на закутанную в одеяло Женьку. — А я тут самолетики пускаю.       — Привет… — ответила, перевела взгляд на стопку бумаги на подоконнике и вздохнула. — Здорово. Только это был мой курсовик.       Гостья вытаращила глаза:       — Серьезно? А чего ж он тогда на подоконнике пылился?       — Мы всегда книги и конспекты на подоконнике храним, комната маленькая — больше негде.       — Вот как? — секундная неловкая пауза, а после еще один самолетик вылетел в распахнутое окно. — Ну и ладно. Сейчас спустимся и все соберем. Одевайся давай! Чего ты сидишь?       Женька сидела, потому что больше всего на свете ей хотелось снова укутаться в теплое одеяло, обнять подушку и проспать еще как минимум лет пять. Но делать нечего — пришлось выбираться из кровати, натягивать джинсы и свитер, вытаскивать из шкафа пальто и выкатываться из общежития прямо на сверкающую снегом и ярким солнцем улицу.       — Елена! — крикнула вахтерша, стоило им с Лекой пронестись мимо. — Опять?       — Что опять? — спросила Женька, когда они оказались на улице и принялись ползать по снегу под окном, собирая остатки курсовика.       — Не обращай внимания, — отмахнулась Лека, щурясь на слепящее солнце. — Пересчитай листы. Как думаешь, это все?       Женька послушно сложила листы в мятую стопку и пересчитала. Не хватало вступления, списка литературы и целого раздела из середины.       — Вроде все, — вздохнув, сказала она. Перспектива переписать утраченное казалась более приятной, чем продолжать ползать по снегу.       — Вот и прекрасно, — улыбнулась Лека. И предложила вдруг: — А идем ко мне чай пить?       — Зачем? — удивилась Женька. Она планировала вернуться обратно в общагу и поспать еще немного, пока соседки не вернулись из института, и ей совсем не хотелось никуда идти.       — Разве обязательно нужна причина? Просто идем и все.       И они пошли. По улице Александровской, мимо сберкассы, вдоль гудящих от мороза трамвайных рельсов. Оказалось, Лека живет совсем недалеко — второй поворот на Чехова, чуть углубиться во дворы, и вот он — небольшой двухэтажный дом с осыпавшейся еще лет двадцать назад штукатуркой.       — Заходи! — затолкав Женьку в подъезд, Лека быстро преодолела лестничный пролет и широко распахнула выкрашенную коричневой краской дверь. — Тапки вон там, выбирай любые. И проходи на кухню.       С трудом передвигаясь в темном коридоре, Женька добрела до светлого пространства и упала на стул рядом с широким, заставленным пустыми банками подоконником.       — Так, что у нас тут? — Лека склонилась перед холодильником, только драные джинсы было видно из-за его приоткрытой дверцы. — Варенье, масло, компот… Соленые помидоры. Хочешь соленых помидоров? С пельменями, а? Знаешь, как вкусно?       — С ума сошла? Какие помидоры с утра пораньше? — Женька вяло отбивалась от угощений, но бормотание странной девчонки с синими глазами как будто привязывало к уголкам рта веревочки и тянуло эти веревочки вверх, в улыбку.       Наконец все конфорки плиты зажглись веселым синеватым огнем, все банки и упаковки были открыты, а кружки наполнены горячим чаем. Лека плюхнулась на стул и прищурилась на Женьку.       — Ты меня не помнишь, это я уже поняла. Мы встречались только один раз, на прошлой ролевке. Ты была королевой, а я разбойницей. Помнишь?       — А… — Женькины глаза поневоле вытаращились от внезапно пришедшей в голову мысли.       — Ага. Пей чай. И не бойся, из того, что про меня болтают, половина неправда.       А болтали действительно много. Женька вспомнила, как еще на первом курсе ей показали симпатичную девчонку, выглядевшую очень странно из-за нелепой прически, камуфляжного наряда и вечной гитары за плечом. И отрекомендовали: «Ты к ней близко не подходи. Она странная». Чуть позже появилось другое слово: «извращенка». Еще позже — «сумасшедшая». Поговаривали, что Лека в свои неполные семнадцать переспала с половиной Таганрога, а до второй половины просто не успела добраться. Но, странное дело, вокруг этой «извращенки» почему-то всегда крутились друзья, приятели и просто люди… А сама она постоянно находилась в общаге, с неизменной гитарой и невозмутимым веселым взглядом.       — Эй, да ладно тебе! Я не маньяк, на девчонок не нападаю, только иногда домой к себе заманиваю и расчленяю в ванной. А потом по кусочкам в окно выкидываю, — Лекины глаза так откровенно смеялись, что Женька вдруг почувствовала себя легко и спокойно, как никогда раньше.       С этого дня и началась их странная, не похожая ни на что, дружба. Частенько с криком "Здорово, девчонки!" Лека влетала в двести двадцать четвертую, не обращая внимания на возмущенные вопли Аллочки  и Ксюхи, хватала сонную Женьку и тащила умываться, а пока та старательно начищала зубы, сидела на корточках в умывалке и курила, стряхивая пепел в жестяную банку из-под килек в томате.       Потом они завтракали и опять выходили в курилку — на этот раз с кружками кофе, и Лека снова курила, а Женька по чуть-чуть отламывала кусочки от прихваченных с собой пряников.       — Как ты можешь так рано вставать? — то и дело удивлялась она. Чтобы явиться к восьми в общагу, Лека должна была уже в семь вылезать из постели.       — Я просыпаюсь вместе с солнцем, — хихикала Лека, — и у меня мощный будильник. Ваш по сравнению с ним — жалкий клаксон от велосипеда.       После того, как кофе бывал допит, а сигарета потушена, Лека подхватывала Женькину сумку и, спустившись на первый этаж, вылезала из окна на улицу. Быстро обегала общагу и стояла на ступеньках крыльца, ожидая, когда Женька наконец появится. Такие сложные маневры были необходимостью, поскольку вахтерши Леку не любили, и через проходную пропускали редко и неохотно.       С крыльца общаги их путь обычно лежал в сторону главного корпуса института — именно там проходили основные Женькины занятия. Лека шла медленно, невозмутимо помахивала сумкой, кивала обгоняющим их знакомым. Женька же, напротив, постоянно пыталась забежать вперед, без остановки болтала и улыбалась ласковому весеннему солнцу.       — Ну что, пока? — у входа в корпус Лека выбрасывала очередную сигарету, протягивала Женьке сумку и смешно щурилась.       — Пока, — соглашалась Женька и убегала на пару.       Она знала, что вечером, когда занятия кончатся, Лека будет ждать ее здесь же, на этом самом месте, будто никуда и не уходила, и они занесут вещи в общагу, а после отправятся гулять — в порт, обниматься с ветром или на крышу недостроенного дома — смотреть на раскинувшийся под ногами старый город и втягивать в себя пьянящий весенний воздух.       Ксюха и Аллочка этой дружбы не одобряли. Смотрели исподлобья, отнекивались от предложений вместе погулять, смущенно переглядывались, когда Лека хватала Женьку на руки и кружила по комнате. Несколько раз Женька пыталась выведать причину, но девчонки делали большие глаза и отмахивались, и со временем она перестала спрашивать.       Было не до того: в Женькиной душе фанфарами звенела весна, радость и счастье от того, что рядом Лека — такая понятная, такая своя — как сестра, о которой всю жизнь мечталось, но которой никогда не было.       Иногда казалось, что она действительно ненормальная. Могла за несколько минут побыть и хрупкой, и нежной, обнимать, ожигающим шепотом дышать в щеку, ерошить волосы и на память читать стихи. А потом вдруг — ни с того ни с сего — замыкалась и переставала отвечать на вопросы и реагировать на прикосновения. Застывала надолго на месте и смотрела пристально в ледяное небо.       Проводила много времени с «неформалами» — Женька часто видела ее в толпе бородатых юношей и странных девушек. Вечерами забиралась через окно в общагу и, забившись в угол Женькиной кровати, читала очередную толстенную книгу.       Все было так, но чем больше времени они проводили друг с другом, тем яснее становилось, что не так уж сильно Лека отличалась от остальных, которых принято было называть нормальными. Слушала те же кассеты, ходила на те же концерты, читала те же книги, рассказывала те же анекдоты и забавные истории.       — Слушай, а зачем ты в ПТУ пошла? Почему не в институт? — как-то раз они сидели на пляже, расстелив на песке куртку, и Женька задумчиво смотрела на линию горизонта — туда, где заканчивалось море. Лека вертела между пальцами сигарету, и потому ответила не сразу.       — А зачем мне институт? — в ее глазах заиграла ласковая насмешка.       — Что значит «зачем»? Высшее образование — это очень важно, от него зависит, кем ты будешь работать, твое будущее.       — Ерунда, — отмахнулась Лека. — И потом, ПТУ — это не навсегда, захочется — после и в институт поступлю.       — А родители как отнеслись к такому своеобразному решению?       Лека усмехнулась.       — Папа сказал, что из меня получится хороший дворник, а мама — что мне следовало родиться мальчиком.       Женька засмеялась и взъерошила Лекины волосы.       — Твоя мама права! Тебе точно следовало родиться мальчиком!       — Это почему еще?       — Потому что из тебя получился бы отличный парень!       Бум! Шмяк! И вот уже Женьку завязали в морской узел, приговаривая:       — Держись, мелочь, сейчас я тебе покажу парня! Да еще и отличного. Придумала тоже…       — Отпусти! — забарахталась в сильных руках Женька. — Так нечестно! Пользуешься тем, что у тебя силы больше.       — Дело не в силе, а в умении ее использовать. А знаешь, что? Хватит уже песок в штаны собирать, идем лучше ко мне домой пельмени есть?       И они шли, и ели пельмени, и что-то вместе мастерили на кухне, и смотрели телевизор в компании Лекиных родителей.       Женька была счастлива. Вокруг нее улыбками и гитарными басами веселилась беззаботная юность: несколько сережек в ухе, гитара, неистово рваные джинсы, и... Лека. И все было хорошо, но только одна мысль постоянно не давала покоя. Женька боялась заговорить об этом с Лекой, боялась того, что испортятся отношения, появится холодок. Но однажды все-таки решилась.       В тот вечер они остались в общежитии: Женька сидела на кровати, вытянув ноги, а Лекина голова лежала у нее на коленках.       — Чудовище, можно я тебя спрошу? — решимость возникла спонтанно, она даже не успела осознать, что говорит.       — Валяй, — Лека приоткрыла один глаз и озорной чертенок сонно скорчил смешную рожицу.       — А что из того, что про тебя говорят, правда?       На несколько секунд в комнате повисла тишина. Стало слышно даже радио, играющее в соседней комнате. И Женькино сердце застыло в такт этой тишине.       — Мда… — Лека поднялась и села на кровати. — Ты еще долго продержалась. Я думала, что этот разговор раньше произойдет. Валяй, спрашивай, можешь не стесняться.       Но как не стесняться, когда вопросы, лезущие в голову, заставляют щеки краснеть, а уши гореть огнем? Как не стесняться, если хорошо понимаешь: один неправильный вопрос, и дружбе конец? Как не стесняться, если…       — Мелкая, — проворчала Лека, складывая ноги по-турецки и прикрывая их сверху одеялом. — Ты можешь спрашивать что угодно, правда. Это ничего не изменит и не испортит.       Но Женька все равно боялась. А через секунду, когда Лека притянула ее к себе, уместила под мышкой и обняла теплыми руками, спрашивать расхотелось совсем.       Ведь в конечном счете, какая разница, что о ней говорят? Разве не важнее то, что она здесь, рядом: теплая, ласковая, уютная и безопасная. Сопящая в макушку и бесконечно родная.       Но Лека, кажется, считала иначе.       — Знаешь, — сказала она, так и не дождавшись вопросов. — Мой отец считает, что люди начинают распускать слухи от скудности собственной жизни. Ведь каждый человек больше всего на свете любит говорить о себе, верно? А если о себе сказать нечего, приходится говорить о других.       — Тебя это расстраивает? — спросила Женька, утыкаясь носом в ее беззащитно-худую шею. — То, что о тебе болтают?       — Абсолютно нет. Меня расстраивают не те, кто болтает, а те, кто слушает, понимаешь?       Лека одним плавным движением выпуталась из Женькиных рук и спрыгнула с кровати на холодный общажный пол. Покрутила руками, изображая то ли мельницу, то ли какую-то карусель из парка Горького. Прищурилась на Женьку.       — Каким надо быть идиотом, чтобы формировать мнение о другом исходя из слухов? А, мелкая? Каким надо быть идиотом, чтобы из-за этих дурацких слухов прекратить общаться, или прекратить дружить, или еще что похуже?       Женька моргнула растерянно. Она поняла, что за этой вспышкой скрывалась какая-то затаенная Лекина боль, какое-то еще не пережитое до конца предательство, какая-то потеря.       И в этот самый момент она поняла, что не станет спрашивать. Ни за что на свете.