Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Виталика с полной уверенностью можно было назвать первой Женькиной любовью. До него все ее увлечения замыкались на смешном белобрысом мальчике во втором классе, и — чуть позже — на игроке школьной волейбольной команды с необычным именем Никита. Но ни белобрысый мальчик, ни волейболист никогда не обращали на Женьку внимания, а вот Виталик обратил. Начал ухаживать, приглашать на прогулки, оставлял под дверью сорванные у деканата весенние цветы.       Первое время Женька не могла поверить, что она — тогда еще первокурсница — действительно нравится этому красивому и очень популярному в женской среде студгородка парню. Но Виталик привык добиваться своего, и уже с прошлого лета их с Женькой часто можно было увидеть идущих в обнимку и светящихся от счастья.       Всей компанией они частенько засиживались до поздней ночи в Женькиной комнате, играли в карты, перебрасывались шутливыми фразами.       — Вы жениться еще не надумали? — спросила в один из таких вечеров Аллочка и улыбнулась в ответ на дружный смех.       — Куда им жениться, — подала голос откуда-то из угла Лека. — Ладно Виталик, а Женя еще мелочь совсем. Восьмиклассница.       — Эй, я тебе покажу восьмиклассницу! — засмеялась Женька и метнула в темноту подушку. Они с Виталиком полулежали на кровати и обнимались, спрятавшись под колючим пледом.       — А что? — пробурчала Лека из-под попавшей в цель подушки. И принялась напевать несильным, но приятным голосом: — Пустынной улицей вдвоем с тобой куда-то мы идем, и я курю, а ты конфеты ешь…       — Ленка, перестань!       На помощь пришла Аллочка: оторвалась на секунду от вязания, покосилась на тающий за окном и без того тусклый свет и, поморщившись, спросила:       — Так что, Виталь? Когда свадьба?       — Да какая свадьба? — он пошевелился рядом с Женькой и по этому движению (а еще, возможно, по изменившемуся тону голоса) стало ясно: вопрос ему совсем не понравился. — Сначала надо закончить институт и найти работу, а потом уже о свадьбе думать.       Из темноты послышалось Ксюхино:       — В магазине колбасы не купишь, а они о свадьбе заговорили. Хватит уже, а?       — Ой, да прям уж, — засмеялась Аллочка. — Во все времена люди женились, и от наличия или отсутствия колбасы это никак не зависело.       Женька беспокойно покосилась на Виталика и пожала под пледом его руку.       — Не злись, — попросила шепотом. — Они просто так трещат, ты же знаешь.       Он подмигнул и улыбнулся, и она вся расплылась от радости к нему навстречу.       — На июльскую игру все едем? — Лека решила сменить тему на более безопасную. — Или опять будет бесконечное «у меня хвосты», «мне нужно к маме», «денег нет на снарягу»?       — Не смотри на меня так, — первой ответила Ксюха. — Я поеду в любом случае.       — Даже без колбасы? — усмехнулась Аллочка, но Ксюха, кажется, не услышала. — Я тоже еду, только пока не знаю, в какой роли. Черт с ней, с колбасой, но то, что обычные нитки достать невозможно, определенно создает некоторые проблемы.       Женька молча прижалась к Виталику и поцеловала через рубашку его плечо. Их поездка или непоездка даже не обсуждалась: Виталик был ярым ролевиком и сумел завоевать определенное уважение в этой среде. В-основном благодаря физической силе и определенной бесшабашности — в одиночку он мог устоять против трех-четырех соперников. Сама Женька ролевки как таковые не слишком любила, отдавая предпочтение посиделкам у костра, песням под гитару и пропахшему дымом крепкому, кирпичного цвета чаю.       Ксюха и Аллочка затеялись спорить о том, что все-таки важнее: колбаса или идейность, Лека притихла в темном углу, и Виталик, воспользовавшись тем, что на них перестали обращать внимание, осторожно поцеловал Женьку в уголок губ.       Было тепло и немного влажно, и сердце бухало в груди громче обычного, и руки сами собой легли на сильную шею и обняли ставшим уже привычным жестом.       Но долго целоваться им не дали: сначала Ксюха, прекратив спор, с шумом сползла с кровати и принялась греметь посудой, затем Лека что-то пропыхтела недовольно, а еще через мгновение комнату залил свет.       — Ура электричеству! — Аллочка насмешливо глянула на отпрянувших друг от друга Женьку и Виталика.       Дверь распахнулась и в комнату заглянула Кристина — копна непослушных волос вокруг идеально круглого лица.       — Заварка есть? — осведомилась, по обыкновению забыв поздороваться.       — Есть, — хором ответили Аллочка и Женька.       — Сейчас приду с чайником, — пообещала и исчезла, прикрыв за собой дверь.       Лека зевнула и потянулась, раскинув руки в стороны и обнажив полоску бледной кожи живота под драной футболкой.       — Давайте и правда чайку попьем, — предложила. — Я в ларек, за пряниками.       — А я кружки помою, — подхватила Алла.       — Я с тобой!       Через мгновение в комнате остались только Виталик и Женька. Они посмотрели друг на друга и одновременно заулыбались.       — Мышонок, — прошептал Виталик, притянув ее ближе к себе. — Люблю тебя, знаешь?       Обнялись, прижались друг к другу — тихо и трепетно.       Первой вернулась Кристина — с огромным, литра на четыре, чайником, из погнутого носика которого исходил пар.       — Ну? — рявкнула она, ногой распахнув дверь.       — Что «ну»? — не поняла Женька.       — Чайник у дамы примите, бестолочи.       Она сунула исходящее паром чудовище в руки подскочившего Виталика и по-хозяйски протиснулась вглубь комнаты, к окну.       — Представляете, что устроили парни из сто тринадцатой? Вытащили из общаги кровать и сдали ее на металлолом.       Женька вытаращила глаза.       — Это Макс и Костя? — уточнила она у Кристининого затылка. — Их поймали?       — Поймают их, как же. Иди сюда, посмотри. Вторую кровать через окно вытаскивают.       Дверь снова распахнулась, в комнату вошли хихикающие Лека и Аллочка — Ксюхи с ними почему-то не было. Лека бухнула на стол пакет с пряниками, Аллочка принялась разливать чай.       — Кристя смотрит, как парни воруют из общаги кровать, — объяснила Женька в ответ на вопросительный Лекин взгляд. — Давайте чай пить? Остынет же.       За столом разместились вплотную: так тесно, что едва могли пошевелить локтями. Кристина первой сунула в рот пряник и с шумом сделала глоток обжигающего чая.       — А ты чего к нам-то чай пить пришла? — спросила ее Аллочка. — Не то, чтобы я была против, но…       Она прервалась на полуслове, услышав фырканье, от которого во все стороны полетели горячие брызги. Женька засмеялась: она знала Кристину дольше всех присутствующих вместе взятых, и отлично понимала, что последует дальше.       — Начнем с того, что мой парень придурок, — заявила Кристина, откашлявшись. — А еще в левом крыле общаги сегодня и завтра не будет воды.       — Кончилась? — уточнила Лека, посмеиваясь, и Женька пнула ее под столом ногой. Кристина снова фыркнула.       — С утра пожаловалась Толику, что в комнате плохо греет батарея. В обед этот идиот раздобыл где-то плоскогубцы и начал откручивать регулятор.       — Почему идиот-то? — вмешался Виталик. — Все правильно сделал.       Сунув в рот еще один пряник, Кристина замотала головой. Прожевала, запила чаем, и продолжила:       — Регулятор не откручивался, и он решил слегка потрясти батарею, чтобы «краска с гайки отошла».       Женька не выдержала — засмеялась.       — Сорвал?       — Сорвал — это не то слово! — возмущенно выкрикнула Кристина в ответ на общий хохот. — Выдрал так, что батарея оказалась отдельно, а трубы отдельно. Три этажа залило, пока этот придурок пытался течь тряпками затыкать. Теперь воды нет, сухих одеял нет, коменда так орала, что даже охрипла, а мой идиот пошел пацанам помогать кровать из окна вытаскивать.       — Зачем? — завалившись на стол от смеха, спросила Аллочка.       Кристина выругалась.       — Затем, что батарея нам теперь без надобности и он собрался ее вместе с кроватью в металлолом сдать.       Смеялись долго, никак не могли успокоиться. Выспрашивали подробности, вставляли ехидные замечания. Кристина разошлась и в лицах стала изображать, как ошалевший Толик мечется по комнате в попытках найти что-нибудь, чем заткнуть фонтан воды. Аллочка хохотала, Виталик обнимал Женьку за плечи, и только Лека почему-то молчала и то и дело оглядывалась на дверь. ***       С наступлением лета в общаге стало тише: многие студенты досрочно сдали сессию и разъехались по домам. Не стало ни веселых посиделок с гитарой и чаем, ни утренних воплей «Кто спер мой конспект?», ни очереди в душ по вечерам.       Женька и Лека целые дни проводили вдвоем: бродили по Таганрогу, дышали запахами согревающегося залива, до поздней ночи сидели на пляже и загадывали желания падающим звездам. Несколько раз звали с собой Ксюху, но та отвечала, что готовится к пересдаче экзамена, и «уйдите с глаз моих, не расхолаживайте, а то опять завалю и на осень хвост останется».       Лекины родители на лето переехали на дачу и квартира осталась в полном ее распоряжении, но почему-то она по-прежнему предпочитала проводить время в общаге: пробиралась мимо всевидящих вахтерш, заваливалась к Женьке и Ксюхе, тормошила, притаскивала сорванные неизвестно где летние цветы, сверкала голыми ногами в прорезях рваных джинсов.       Как-то ранним утром вернулся из поездки домой Виталик. Застучал в дверь, всех перебудил, и пока Ксюха и Лека, зевая, одевались, чтобы оставить их вдвоем, Женька просто висела у него на шее и сглатывала слезы счастья.       — Поживем у тебя этим летом, — предложил он, когда первый поток эмоций от встречи схлынул. — Ксюха же не будет против?       — Не будет, — согласилась счастливая Женька. Где-то внутри ее кольнуло чувство опасности – а вдруг он рассчитывает на… И тут же исчезло под напором любимых рук и губ.       Волновалась она напрасно – Виталик вел себя безукоризненно. Держал за руку, целовал в губы, но ночью только обнимал за талию и не делал никаких поползновений на большее.       Лека исчезла, перестала приходить. Женька несколько раз звонила с вахты ей домой, но трубку никто не брал, и с неизвестно откуда взявшейся обидой Женька решила, что она просто уехала к родителям на дачу.       Однажды, когда они с Виталиком лежали на кровати поверх покрывала и целовались, дверь комнаты вдруг с грохотом распахнулась. Женька не сразу поняла, что произошло, а когда поняла, ахнула: прямо посреди комнаты стояла Ксюха, почему-то плачущая навзрыд.       Виталик подскочил к ней, попытался обнять, а она кинулась на него с кулаками под удивленным взглядом ничего не понимающей Женьки. Постепенно, под напором долетающих до нее обрывков слов, она начала догадываться.       — Ты говорил, что это несерьезно… говорил, что любишь… говорил ненадолго… вернешься…       Ксюха захлебывалась слезами, а Виталик твердил как заведенный:       — Я с Женькой теперь, Ксюха, я теперь с ней.       Женькино сердце содрогнулось от жалости: Ксюха дралась ожесточенно, яростно, но все было бесполезно – Виталик был больше, сильнее и крепче. Он схватил ее за запястья и держал подальше от себя.        И тогда она озверела окончательно.       — Ах, ты теперь с ней? — закричала, отталкивая Виталика дальше от себя. — Ну так я ей расскажу тогда, с кем она связалась.       Куда только делась жалость… Теперь Женька чувствовала только страх: Ксюха надвигалась на нее, нависала – худая, некрасивая, лохматая, от нее веяло ужасом и отчаянием.       — Он не любит тебя, и бросит так же, как меня бросил. Он говорил, что ты только увлечение, и что он скоро от тебя избавится. А еще говорил, что как только ты ему дашь — можешь быть свободна.       Женька помотала головой. Услышанное никак не хотело проникать в нее, болталось где-то на поверхности отрывками непонятых слов. То есть как увлечение? Как это – избавиться?       А Ксюха разозлилась еще сильнее — по ее щекам разлился нездоровый румянец, руки задрожали.       — Уходи отсюда, — велел Виталик. — Хватит балаган устраивать!       — Сволочь, — отрезала она в ответ. — Просто сволочь. Как ты мог так поступить?       — Перестань, Ксюш, — Женька вскочила и попыталась прикрыть собой Виталика. — Веди себя достойно.       — Пусть он ведет себя достойно! — взвизгнула Ксюха. — Лживый ублюдок! И ты хороша. Отличная у нас с тобой вышла дружба, Женечка — увести чужого парня, это надо быть очень хорошей подругой.       — Он не… Он не твой парень!       — Да, конечно! Он не мой парень, он не трахал меня на этой самой кровати, и не обещал жениться. Разуй глаза, дура! Он врет тебе так же, как врал мне!       Какой-то абсурд. Возмущенный Виталик с одной стороны, агрессивная Ксюха с другой. А посередине — ничего не понимающая Женька, мотающая головой туда-сюда в тщетных попытках разобраться.       И вдруг до нее дошло. Она вспомнила, как начинались их отношения с Виталиком, вспомнила странные Ксюхины взгляды и ночные слезы, и все поняла.       — Ты что, встречался с нами обеими одновременно?       Виталик покраснел неровным малиновым цветом и принялся за плечи выталкивать Ксюху из комнаты. Женька поняла, что не ошиблась и кинулась защищать подругу. Она вырвала ее из рук Виталика и оттолкнула к кровати.       — Виталь, это правда? — спросила с ужасом.       — Я выбрал тебя, — со злостью крикнул он в ответ. — Как бы там ни было, я выбрал тебя!       Женька задрожала от омерзения. Значит, все то время, когда он ухаживал, говорил эти красивые слова… Он был с ней тоже. Какая гадость.       — Уходи, — попросила она. — Пожалуйста, уходи.       — Прекрасно! — терпение Виталика на этом кончилось. Он озверело глянул на Ксюху и вышел, захлопнув за собой дверь.        Женька повернулась, и то, что она увидела в Ксюхиных глазах, заставило ее отшатнуться: столько ненависти и боли сквозило в ее взгляде.       — Он всего лишь парень, — прошептала она.       — Много ты понимаешь, — процедила в ответ Ксюха. 
 ***       Когда Женька была еще совсем маленькой, в ее груди поселился стеклянный человечек. Она росла, и он рос вместе с ней: иногда (очень редко) добрый, чаще — сердитый или злой. Стоило кому-нибудь обидеть Женьку, как человечек немедленно растопыривал свои ручки-палочки, впивался ими в сердце и легкие, испускал волны холода и страха.       С тех пор, как в ее жизни появился Виталик, человечек как-то притих, стал меньше, почти перестал появляться. А теперь — вернулся опять.       «Думала, нашла любовь на всю оставшуюся жизнь? — издевался он, больно протыкая ледяными пальцами Женькин живот и грудь. — Думала, вы будете встречаться еще три года, а после поженитесь, нарожаете детей и всегда будете вместе? Разве он когда-нибудь что-нибудь подобное тебе обещал?»       Нет, не обещал, но это подразумевалось, разве нет? Если двое людей любят друг друга и начинают встречаться — это же для того, чтобы всегда-всегда быть вместе, верно?       «Наивная дура, — смеялся человечек, стискивая тяжелым комком горло. — Кому ты нужна на всю жизнь? Родители ушли, тетка с дядей выперли тебя в институт при первой же возможности, вот и Виталику тебя одной не хватало»       Все это было неправдой и глупостью, и Женька отлично это понимала, но бороться с человечком не было никакой возможности. Он был слишком внутри, слишком глубоко, слишком давно обосновался между ребер и чувствовал себя там вольготно и свободно.       Единственное, что оставалось — это сжиться с ним и терпеть — столько, сколько хватит сил. ***       Виталик давно ушел, а Женька все никак не могла прийти в себя. Ее разум отказывался принимать услышанное и судорожно искал способы сделать так, чтобы все было как раньше — до того, как разрушилась мечта и рухнули надежды.       Неслышимой тенью в комнату проскользнула умытая, с полотенцем через плечо Ксюха. Вошла и принялась копаться в шкафу в поисках халата. Интересно, подумала Женька, ей хотя бы стыдно?       Ей так хотелось задать этот вопрос, что он неожиданно разрезал тишину и прозвучал вслух. Ксюха дернулась, как от удара, и посмотрела злыми глазами.        — А тебе? — отрезала она, и отвернулась.        — Мне? — Женькино удивление было столь велико, что даже в потухшие от испуга глаза вернулся блеск. — Почему мне-то должно быть стыдно? Я понятия не имела о том, что ты с ним встречаешься.       Ксюха пробормотала что-то неразборчивое и глубже залезла в шкаф — Женьке были видны только ее ноги, худые, костлявые, торчащие из-под коротких шортов. Ругаться не хотелось, но почему-то стеклянный человечек внутри вдруг сменил жалость на злость и ощерился острыми зубами.        — Я думала, мы друзья, — растерянно сказала Женька, обращаясь скорее к человечку, чем к Ксюхе, но ответила, как ни странно, последняя.        — Конечно, мы друзья, — она отступила от шкафа, кинула халат на стул и принялась рывками сдирать с себя рубашку, футболку, шорты. — Ты же со всеми дружишь. Вот и мне перепал кусочек. А ты спросила, нужна мне твоя дружба? Принцесса на горошине! Женечка то, Женечка се. Всем она нравится, все ее любят. Сними розовые очки! Жизнь не такая, какой ты видишь ее из своего замка.       — Ты о чем, Ксюха? — Женька вытаращила глаза. Ксюха стояла уже посреди комнаты — раскрасневшаяся, нахмуренная. Ее руки сжимали футболку, а прищуренные глаза горели то ли огнем, то ли отчаяньем.       — Я о тебе. Живешь так, будто вокруг тебя сказка. Придумала себе идеальную жизнь! А она не идеальна, понятно?        — Да что я придумала? — ей стало страшно. О чем говорит Ксюха? Неужели это продолжение того, страшного, после которого ничего уже никогда не сможет быть как раньше?       — Не понимаешь? — Ксюха нервно рассмеялась. — Ладно, я тебе объясню. Тебе кажется, что Виталик тебя любит? Да он точно так же любил еще пятьдесят баб до тебя. И запомни: чем дольше ты ему не будешь давать, тем дольше он любить будет. Но сильно тоже не тяни – я его знаю, он долго ждать не будет, найдет кого-нибудь посговорчивее. Тебе кажется, что Кристинка с тобой дружит, потому что ты такая золотая? Да ее просто все остальные не выносят, вот она к тебе и приклеилась. А Толян за ней бегает как привязанный, поэтому и оказался в твоей свите. Думаешь, вся та толпа вонючих гитаристов, с которой ты время проводишь, тебя любит? Да им просто деньги твои нужны – они же голодранцы, даже хлеба часто купить не на что. В глаза они улыбаются тебе, кивают, обниматься лезут, а за глаза смеются.        — Это неправда, — Ксюхино лицо, и тело, и даже поза, в которой она стояла, выкрикивая все эти больные обидные слова, были наполнены такой злостью, что Женька поежилась, отшатываясь. Она не поверила ни единому слову, но испугалась силе чувств, прозвучавших в них.        — Конечно, — ощерившаяся, и вдруг успокоившаяся Ксюха стала еще более пугающей. Она медленно подошла к столу, достала из пакета турецкий батон, взяла в руку нож и начала отпиливать кусочек. Женька смотрела на нее во все глаза. Стеклянный человечек внутри нее приплясывал в нетерпении, высунув язык и вытаращив глаза-бусинки.        — А хочешь, я расскажу тебе, почему Лека постоянно к тебе бегает? — Ксюха засунула в рот кусок батона и говорила с набитым ртом.        — Потому что мы друзья, — холодно ответила Женя, которой вмиг надоел весь этот спектакль. В ее глазах яркими огнями вспыхнуло: «Не тронь».       — Нет, — крошки посыпались с губ на пол, секундами задерживаясь на груди и подбородке. — По той же причине, что и Виталик. Она просто хочет тебя трахнуть.        Стеклянный человечек внутри услышал это и заплясал. Задергал ледяными ручками-палочками, растопырил ноги в немыслимых прыжках и замотал головой. Женька помотала подбородком ему в такт.        — Ты дура, что ли? — скорее сказала, нежели спросила она и, встав с кровати, начала собирать со стола разбросанные тетрадки. — Лека девушка, как и я. Она не может хотеть меня…        — Да ладно тебе! — Ксюха одним прыжком оказалась рядом и вырвала стопку из Женькиных рук. Теперь они смотрели друг другу прямо в глаза. — Сними же, наконец, свои розовые очки, идиотка! Лека — лесбиянка, это знают все, кроме тебя. И дружит она с тобой только потому, что собирается трахнуть. Можешь у Ирки спросить – в прошлом году они с ней тоже «дружили». Хочешь, прямо сейчас пойдем и спросим?        Раньше Женька не знала, что возможно испытывать такую злость. Раньше она не понимала, что существует нечто большее, чем отвращение. Теперь поняла. Она ощутила что-то похожее на чувство, когда раздавливаешь голой ногой земляного червяка. Только во сто крат сильнее. И обнаружила, что не умеет с этим справляться. Ей хотелось ударить Ксюху, оскорбить, уничтожить. Хотелось надавать ей по щекам, заткнуть ее поганый рот, посмевший произнести такие мерзости. Но тело почему-то не слушалось, губы дрожали, но не было возможности произнести ни звука.        Увидев торжествующую улыбку на Ксюхином лице, она всхлипнула, развернулась и выбежала из комнаты. Стеклянный человечек у нее внутри прыгал и хлопал в ладоши. У него сегодня был удачный день.        Шагая по темной улице к Лекиному дому, Женька спрятала руки в карманы и крепко прижала их к бокам, потому что не хотела ни к кому прикасаться, пусть даже и случайно. Впервые в жизни она ощущала себя грязной. Ксюхины слова до сих пор отдавались в висках тяжелыми ударами, от этих ударов плечи напрягались, а локти прижимались к бокам теснее и жестче.        «Хоть бы она была дома. Пожалуйста, пусть она будет дома! Если есть в этом мире хоть что-то справедливое — умоляю, пусть она просто будет дома!»       Дверь в квартиру оказалась незапертой, и Женька просто вошла внутрь, как делала десятки и сотни раз до этого. Лека нашлась сидящей на полу в своей комнате — она что-то клеила из тонких полосок бумаги, руки ее, щеки и лоб были измазаны красной краской, а на белой футболке отпечатались невнятные сине-зеленые пятна.        — Не вставай и не говори ничего, — велела Женька, не дав ей и рта раскрыть. — Я кое-что скажу сейчас, а ты молчи пока. И не обижайся на то, что я скажу — это несусветная чушь, но я должна сказать, потому что мы друзья и между нами не должно быть секретов.        Воспользовавшись паузой, Лека кивнула и вытерла руки измазанной донельзя тряпкой. Она по-прежнему сидела на полу, на коленках, упершись ладонью в палас и пристально глядя на взбудораженную Женьку. Чертята в синих глазах удивленно замерли и раскачивались, готовясь к неожиданностям.        — Ксюха сказала, что ты лесбиянка, — выпалила единым махом собравшаяся с духом Женька. И заговорила быстро-быстро. — Я знаю, что это неправда, и полная чушь, и прости, что я передаю тебе ее слова, но мне кажется, что ты должна знать, и мы должны придумать, как прекратить эти дурацкие слухи, а то ты ведь знаешь, как Ксюха любит поболтать – не хватало еще, чтобы вся общага повторяла за ней этот бред, или – и того хуже! – весь студгородок. Надо пойти и поговорить с ней, потому что она же не просто так придумала эту чушь – видимо, она за что-то злится на тебя, или на меня, или на нас обеих вместе, или…       Она продолжала говорить, а Лека все смотрела и смотрела на нее, не произнося ни слова, и чертики в глазах грустно покачивали головами. Во всей ее позе было что-то покорное – она будто согнулась под тяжестью невидимой ноши, и только пересечение взглядов не давало ей сломаться окончательно.        Женька поняла не скоро. Понадобилось еще несколько несвязных предложений, прежде чем она позволила себе осознать то, что было понятно с самого начала.        Все это правда. Все именно так, как сказала Ксюха.        Она поняла, но не остановилась. Невозможно было прервать поток слов, невозможно было отвести взгляд, потому что она знала – как только это случится, все изменится, и никогда уже не будет как раньше. И одна продолжала говорить, а другая – смотреть.        — Знаешь, когда она мне сказала этот бред, я хотела ее ударить. Сильно-сильно, чтоб не повадно было больше такую чушь нести. Но не ударила. Наверное, ты была права, и я просто маленькая. А еще я, наверное, трус, потому что не дала ей отпор, а сразу убежала сюда, к тебе. Ну и что, что я трус, правда? Теперь мы вместе пойдем к ней и скажем, что она идиотка, и заставим ее прекратить говорить эти глупости. Ты же знаешь – с тобой рядом я сильная, очень сильная, самая-самая сильная на свете.       Чертики терли глаза кулачками и, один за другим, прятались в зрачках. Женькины руки безвольно повисли вдоль тела, дыхание перехватывало, но она упорно продолжала говорить.        «Только бы не остановиться, — молилась она про себя, — только бы продолжать говорить, и все останется как раньше. Еще всего лишь несколько минут она будет прежней. Еще несколько секунд».       — Просто мне кажется, что такие вещи нельзя говорить даже если это вдруг правда. Но к тебе же это вообще никак не относится, поэтому она просто не имела права. Знаешь, думаю, я все же скажу ей все, что думаю об этой дурацкой шутке. Пошла она к черту с таким юмором!       Последнее слово далось ей с явным трудом. Она замолчала, провожая взглядом последнего чертенка, спрятавшегося в глубине влажных Лекиных зрачков. Тяжелая тишина с силой надавила на уши, а изнутри ей навстречу ринулся, растопыривая пальцы-палочки, стеклянный человечек.        Женька почувствовала, что ее щеки стали мокрыми.        «Странно, — подумала она, — я ведь не плакала».        Опустила взгляд, зачем-то глянула на застежки на сандалиях, и вышла. «Все кончилось», — вертелось внутри навязчивым шепотом. Все просто кончилось.        Но она ошиблась, закончилось не все. Лека не появилась в общаге ни на следующий день, ни через неделю, ни через два месяца. Канули в лету ежеутренние прогулки к морю, и из института Женька теперь возвращалась чаще одна, реже с Виталиком. Никто не знал, что произошло — Ксюха хранила страдальческое молчание, а Женька делала вид, что ничего не случилось. Вечерами приходила к Виталику, усаживалась на пол у его коленей и сидела так, пока он повторял лекции или решал задачи.        Вопреки Ксюхиным прогнозам, в постель никто никого не тащил. Напротив – Виталик целовал Женьку с особой нежностью, исключающей даже намек на большее. Запускал ладонь в ее волосы, гладил, усаживал к себе на колени и укачивал, как маленькую. В эти минуты нежности они становились так близки, что было чувство, словно каждый из них – естественное продолжение другого.       — Я тебя люблю, — эти слова не единожды готовы были сорваться с Женькиных губ, но почему-то всякий раз что-то ее останавливало. Стеклянный человечек втыкал палочку в сердце, ворошил, и слова пропадали, заменялись другими или исчезали вовсе.        — Мышонок, — так говорил Виталик. Очень редко, только когда они были вдвоем. — Посиди тихо, мне нужно подготовиться к лабораторной.        И Женька послушно сползала с его коленок на пол, обнимала голени, и долго-долго сидела так, тая от тихого шелеста страниц и уже почти переставшего звучать в ушах «мышонка».        С Лекой за все лето увиделись еще один раз, когда воспоминания о разговоре с Ксюхой уже перестали вызывать мучительные вспышки боли. Столкнулись случайно. Женька шла в общагу, а Лека выходила из магазина на перекрестке. Женька споткнулась и застыла. Лека моргнула и выронила пачку сигарет. Женька отвернулась и пошла дальше. Лека осталась стоять.        — Мы не ссорились, — только и сказала Женька на пороге триста одиннадцатой в ответ на Кристинин вопрос, и упала на кровать. — Просто не хочу ее видеть.        — Ковалева, не ври мне. Просто так в этой жизни ничего не бывает.       Кристина готовила обед – чистила картошку, сидя у знаменитого расписанного красками под хохлому стола. Однако это не помешало ей скосить глаза на Женьку и увидеть раскрасневшееся лицо и горящие глаза.        — Я не вру, правда. Бывает, что дружба просто заканчивается.        — Ой, брось ты. Дружба как любовь – она может стать другой, но закончиться не может. Или это была не дружба.        Женька отвернулась и засопела обиженно. Ей очень хотелось хоть с кем-то поделиться случившимся, но было страшно. Во-первых, проговорить вслух означало бы признать, что это на самом деле произошло. А во-вторых, ужасно трудно было произнести то самое слово – постыдное, отвратительное, которое теперь будто плохо склеенный ярлык повисло на Леке.        — Значит, это была не дружба, — заявила она минуту спустя.        — Ага, — согласилась Кристина. — Вы просто провели вместе полгода, не расставаясь. А в остальном – нет, не дружба. Кому ты врешь, Ковалева? Ты же с ней времени больше проводила, чем с Виталиком. А теперь она даже носа в общагу не показывает.        Женьку будто холодной водой облили. Нет-нет, не права Кристина, не может быть права! Конечно, с Виталиком они встречались не так часто, как хотелось бы, но с Лекой гуляли вовсе не чаще. Или чаще? Господи, нет, она не может быть права, это не может быть правдой, не может.        — Она лесбиянка, — почти выкрикнула доведенная собственными мыслями до отчаяния Женька. — Понятно? Поэтому мы больше не общаемся.        Кристина вытерла руки о полотенце и переложила очистки от картошки с газеты в целлофановый пакет. Затем она достала разделочную доску, большой нож и принялась один за другим нарезать круглые клубни соломкой.        — Ты знала, — удивленно констатировала Женька. Вопреки ожиданиям, легче ей не стало – мысли в голове будто утроились, учетверились, и продолжали размножаться. — И не сказала мне.        — Видишь ли, Ковалева, — начала Кристина, не отрываясь от картофеля. — Знала не только я. Знали все. Проблема в том, что мы не знали, как тебе об этом сказать. Иногда ты вела себя так, как будто тоже знаешь. А иногда – как будто нет.        — Все?       На Женьку было жалко смотреть – она сидела на кровати нахохлившимся мышонком – взъерошенная, с вытаращенными глазами и очень удивленным выражением лица. На контрасте с уверенной Кристининой спиной, ее осанка казалась поникшей и несчастной.        — И Виталик знал? — спросила она.        — Все, Жень. Она до тебя этого особо не скрывала.        Не скрывала. Значит, считала это нормальным? Но если все остальные тоже знали, и продолжали с ней общаться — значит, тоже считали нормальным? Нет, нет. Виталик ненавидел ее и терпел рядом только ради Женьки — это было очевидно. А Ксюха? Ей будто бы было все равно. А Кристина?       — И как ты к этому… относишься? — спросила Женька. Кристина как раз скидывала картошку с доски в кастрюлю, и ответила не сразу. Только ухватив одной рукой пакет с мусором, а другой — тарелку с тертой морковью, она велела:       — Бери сковородку и кастрюлю. И соль захвати.        Женька послушалась и встала с кровати, а Кристина заперла комнату. Нагруженные поклажей, они пошли по коридору к кухне. У триста двадцать четвертой им попался Толик.        — Картошечка, — обрадовался он, заглянув в кастрюлю и на ходу поцеловав Кристину в щеку. — Я допишу реферат и приду.        И убежал дальше.        — Вот видишь как, Ковалева, — проговорила весело Кристина, грохая тарелку и сковороду на длинный железный стол. — Он придет. Радуйтесь все и ликуйте. А вот помочь – это нетушки, не мужское это дело – картошку жарить.        Кристина лукавила, и, понимая это, Женька поняла и то, что подруга просто тянет время. Ведь на самом деле в триста одиннадцатой Толик готовил гораздо чаще, чем остальные обитатели, а уж в мастерстве жарки картошки ему и вовсе равных не было.        К разговору вернулись не скоро. Женя молча смотрела, как Кристина ставит на огонь сковороду, как ждет, пока раскалится масло, как кидает картошку и отпрыгивает от горячих брызг. Она сидела поперек подоконника, вытянув ноги и натянув на колени короткие полы халата. В кухню то и дело кто-нибудь заходил – студенты спешили приготовить ужин, чтобы после выкроить время на учебу или развлечения.        Наконец, Серега из сто сороковой забрал свою кастрюлю с пельменями, а Кристина посыпала картошку в сковороде ровным слоем тертой моркови и накрыла всю композицию крышкой.        — Так вот что я скажу тебе, подруга, — начала она, присев напротив Женьки и проигнорировав ее возмущенный взгляд. — Я действительно знала о том, что Лека спит с бабами, и мне на это было абсолютно наплевать.        Ну конечно, подумала Женька, именно поэтому ты битых полчаса молчала, делая вид, что увлечена готовкой — вместо того, чтобы просто ответить на вопрос. Накапливала аргументы? Так давай же, выкладывай, чего тянуть?       Ничего из этого она не сказала вслух, но на лице недоверие отразилось вполне ясно.        — Не веришь? — спросила догадливая Кристина. — Зря. Мне действительно все равно. Ведь меня она не трогает, а раз так – какая мне разница?       Женька снова ничего не сказала. Она понимала, что решающие аргументы подруга приведет в финале своей речи, и поэтому решила дослушать до конца.        — Давно пора пересмотреть закостенелость взглядов и сменить ее на прогрессивность. Неформалы играют неформальную музыку и выглядят не как все, и мы с тобой воспринимаем их как данность, как срез культуры. Так почему мы должны негативно относиться к неизвестным нам проявлениям сексуальности? Она не насилует своих девушек, не принуждает, все идут на это добровольно, а ведь ключевым принципом нового времени является именно свобода выбора. Так что же, Ковалева, неужели мы с тобой будем теми ретроградами, что пытаются отнять эту свободу у других?       Кристина так очаровательно развела руками и вопросительно подняла брови, что Женька не смогла сдержать улыбки. Ей стало гораздо легче — во всей своей речи Кристина ни разу не произнесла запретного слова, и это существенно упрощало разговор.        — Не в свободе дело, — убрав с лица улыбку, сказала Женька. — А в честности. Почему никто из вас мне не сказал?        — А почему мы должны были? – удивилась Кристина. – Терпеть не могу лезть в чужую жизнь.        — Но ты могла бы меня предупредить!       — О чем предупредить? Ковалева, не веди себя так, будто чудом сохранила невинность, проведя полгода в замкнутом пространстве наедине с маньяком. Вы дружили, у вас были прекрасные отношения, и я не понимаю твоего возмущения по поводу ее личной жизни. Кстати говоря, она не слишком-то тебя и касается.        Женька всеми фибрами своей души чувствовала, что Кристина права. Но почему-то разум говорил обратное – мысли в голове вопили и впивались разъяренными птицами в виски.        — Ладно, допустим, ты не сказала, потому что не любишь лезть в чужую жизнь. А остальные? Виталик?       — Спроси у него, — Кристина слезла с подоконника и пошла помешать картошку. Снимая крышку, она неловко повернулась, обожглась и чудом успела поймать за ручку стремящуюся упасть сковородку. — Ах ты ж, черт. Куда ж ты падаешь?        Она подула на обожженные пальцы и снова повернулась к Женьке.        — А почему тебя это так задело? Ведь раз за все это время ты не узнала, значит, она не давала ни малейшего повода для подозрений. И, значит, дружба – это все, чего она от тебя хотела. Чего ж ты так взъерепенилась-то? Или обиделась, что поползновений не было?       — Чего?!!        Женька вспыхнула, слезла с подоконника и повернулась к Кристине спиной. Ее плечи дрожали от возмущения, а руки в карманах судорожно сжались в кулаки. А еще, называется, подруга!       Кристина заулыбалась понимающе и обняла Женьку сзади за талию.        — Я пошутила, Ковалева, — примиряющее сказала она прямо в Женькино ухо. — Не злись. Только я все равно не понимаю, какое тебе дело до того, с кем она спит?       — Такое, — Женька резко развернулась в кольце Кристининых рук и уставилась на нее возмущенным взглядом. — Мне все равно, с кем она спит. Но я не понимаю, почему она мне не сказала? Знали все, кроме меня.        — Может быть, она просто боялась?        — Чего?       — Твоей реакции. Посмотри на себя, и поймешь, что она не зря боялась.       — Но я бы все равно рано или поздно узнала, — возразила Женька.        — Вероятно. Но видимо, для Леки милее оказался вариант с «поздно». ***       Они не разговаривали несколько месяцев.        Не то чтобы Лека особенно пыталась — всего одной попытки оказалось достаточно для того, чтобы перестать: она тогда заставила себя прийти в общагу, но на первом этаже наткнулась на Виталика, и он даже к лестнице ее не пустил.       — Не смей больше сюда являться, — заявил, закрывая собой дверной проем из тамбура в коридор. — Она больше не хочет тебя видеть.       Лека нахмурилась.       — Если так, пусть сама мне это скажет.       Виталик покачал головой.       — Я не дам тебе с ней говорить.       И по всей его позе, по тону голоса, по угрожающе нахмуренному лбу, стало ясно: не даст. Лека проглотила обиду и ушла, надеясь прийти в другой день. Но так и не пришла.       Самым ужасным в случившемся было то, что здесь нечего было исправлять и не за что извиняться. Вышагивая километры вдоль побережья залива, Лека сотни раз прокручивала в голове то, что сказала ей Женька, и не находила того, за что действительно можно было бы попросить прощения. Если бы она обиделась на какой-то Лекин поступок — все было бы в тысячу, миллион раз проще. Но — увы — она просто не смогла принять Леку такой, какой она была.       Сказать, что она скучала, значило бы не сказать ничего. Просыпалась утром и закрывала в бессилии глаза: ей больше незачем стало вставать с кровати. Женька не разрешила бы больше себя провожать, но она все равно провожала – только теперь скрытно. Приходила к общаге, ждала, пока она появится, и шла поодаль, сама не понимая, зачем.        Сердце рвалось на части от того, какой грустной выглядела Женька, но когда она попыталась подойти, то услышала всего лишь полный равнодушного безразличия «привет».  Приходилось признать: все правда. Не плохой сон, не страшная глупость, а самая настоящая правда… Такая Лека Женьке оказалась не нужна.        И она попыталась жить дальше. Перестала провожать, стороной обходила общагу, нашла себе новых друзей, налегла на учебу, но увы — ничего не помогало. День за днем она всего лишь сильнее и сильнее тосковала.        А потом начала злиться.        Была вторая осенняя суббота, и Леке совершенно нечего было делать. Она по привычке прошла, было, мимо четвертой общаги, кивнула тусующимся на скамейке ребятам с гитарой, но подходить не стала и, отфыркиваясь от попадающих на лицо капель дождя, побрела к зданию студсовета. Встретила по дороге Кристину и Толика, и от них узнала, что в главном корпусе института сегодня дискотека.        — Женька там будет? — спросила прямо.       И по тому, как оба разом отвели взгляды, поняла: будет.        — Счастливо, — безразлично выдохнула, и пошла дальше.        Идти или нет? Увидеть ее, попробовать еще раз, попросить прощения? А за что? За то, что от нее все равно не зависит?        Дошла до студсовета, поздоровалась со знакомыми ребятами, сидящими на лавочке у вахты, попросила закурить.        — Портвершок будешь? — предложил один из парней.       Она присела рядом и глотнула из протянутого стакана.        — На дискотеку идете? — спросила, закуривая.        — Попозже.       Так — за портвейном и сигаретами — скоротали час. Лека молча слушала рассказы ребят о пересдаче лабораторной, вяло кивала на особенно экспрессивные высказывания. С каждым выпитым глотком ее злость росла, плавно переходя в ярость.        Ну и черт с ней, с Женькой! Если ради того, чтобы не потерять ее дружбу, надо притворяться другой — Лека не станет притворяться. Она такая, какая есть, и иной не будет.  Жизнь продолжается и без Женьки. Наверное.       — Идемте на дискотеку, — сказала она, когда сгустились сумерки и из корпуса донеслись звуки громкой музыки. Но ребята отказались: у них была еще одна бутылка, и ее общество казалось им более приятным, чем общество однокурсников.        Пошла одна. В вестибюле посмотрела на себя в зеркало, расправила на голове промокшую от дождя бандану, а на джинсах — рваные дырки, и, кивая на ходу знакомым, отправилась в зал.        В огнях и переливах бахала музыка. Народа было еще мало, и Женьки видно не было.  Лека пустилась танцевать. Она двигалась быстро, активно и жестко, надеясь таким образом немного выпустить пар и перестать злиться. Какое-то время это работало, а потом, после трека Моби, ди-джей вдруг поставил «Арию». И все изменилось.       Дверь на ключ и свинцом тоска,       Боль в душе, словно смерть, близка.       Один лишь шаг может всё решить,       Теперь ты враг, я не знаю, как мне жить.
       Пришла Женька. Лека ее не видела в темноте, но знала совершенно точно: она здесь, стоит у входа и тоже вслушивается в эту песню.        Бессилие и горечь затопили ее до самых краев. От несправедливости бытия захотелось упасть на пол и выть, долго и протяжно, как голодная собака, у которой отобрали последний кусок хлеба.        Лека оглянулась. Боль требовала выхода, мечтала о нем, и выход нашелся.        Она подошла к девчонке, имя которой не помнила, но точно знала, что у нее есть парень, и этот парень сейчас здесь. Завязался разговор. Лека улыбалась, подмигивала, флиртовала, всем телом чувствовала, как нарастает напряжение в этом углу танцпола, затылком ощущала на себе взгляд, но останавливаться не хотела, да и не могла. Ее ладонь уже лежала на бедре девушки и медленно смещалась к ягодице, когда напряжение переросло критические размеры, и кто-то сзади схватил ее за плечо.        Всё, что было, свет мой чистый и святой,       Всё, что было, рок мой жадный и слепой,       Всё, что будет, крест мой,       Семь кругов пройти мне в огненной пустыне.       Ее били по лицу, она отвечала хлесткими ударами и плакала, не скрывая слез и радуясь им. Физическая боль будто забивала глубже внутрь боль душевную, и она становилась не такой острой, не такой сильной.        Она смотрела по сторонам в безумной надежде: а вдруг Женьке все же не все равно? Вдруг ей не наплевать и она придет, чтобы ее спасти.       Не пришла. И с привкусом крови на губах, с помрачающимся сознанием, мучительной ясностью пришло осознание, что она не просто не пришла, но и не придет уже никогда, и что ничего уже не изменить и не исправить.  ***       — Пустите! — Женька рвалась, но Виталик и Толик держали крепко. — Пустите, говорю! Ее там бьют!       Сквозь огни светомузыки и потные покачивающиеся тела она видела, как Лека сползает вниз по оштукатуренной стене, как чей-то ботинок впивается в ее беззащитно обнажившийся под задранной майкой живот.       Каждый удар отдавался в Женькиной груди ее собственной болью. И она снова принялась вырываться из цепких мужских рук, безрассудно желая отогнать обидчиков, защитить Леку, если нужно — закрыть ее своим телом.       — Она сама нарвалась! — кричал Виталик в ее ухо. — Ты прекрасно видела, что она к Светке приставала на глазах у Вадика.       — Пусти!       В эти страшные секунды все было неважно: и Лекина ложь, и несколько месяцев вдали друг от друга, и ее нелепое, явно напоказ, приставание.       Пускай она не права, пускай она идиотка, но никто не смеет ее избивать!       — Да прекрати ты дергаться, — Виталик вывернул Женькину руку, а Толик от неожиданности отпустил вторую. — Посмотри: она ушла, все, никто ее не бьет уже.       Вне себя от злости и обиды, Женька вывернулась из его хватки, потерла болючий локоть и побежала к выходу, проталкиваясь сквозь танцующие парочки. Выскочив на улицу, огляделась по сторонам: сквозь пелену дождя с трудом можно было что-либо рассмотреть, но то, что Лека не валялась тут же на асфальте, уже было хорошим знаком.       — Ковалева, ты куда? — Кристина. Подбежала, испуганная, схватила за руки, заглянула в лицо. — Что случилось?       — Ленку побили, а Виталик и Толик не дали мне ее защитить. Ты пойдешь со мной, Кристь? Ее обязательно надо найти.       Секунду Кристина смотрела на нее, прикусив губу, а потом тяжело вздохнула и кивнула.       — Куртку только возьми, замерзнешь, — сказала она, но Женька уже спрыгнула с невысокой ступеньки и понеслась в сторону общаги.       Леку в тот вечер они так и не нашли. Дважды прочесали весь путь от корпуса до ее дома, на всякий случай обегали каждый этаж в общежитии, но она как сквозь землю провалилась. Уже около полуночи расстроенную Женьку осенило, и, добежав до телефона-автомата и отыскав замерзшими пальцами десять копеек, она закрутила телефонный диск, дождалась гудков, потом — с колотящимся в ушах сердцем — слабого «Алло», и с облегчением повесила трубку на рычаг.       — И что это было? — спросила Кристина, когда они добрались до триста одиннадцатой и сели пить чай, раздевшись до белья и завернувшись в одеяла. — Акт альтруизма? Сожаления о неверном решении? А, Ковалева?       Женька фыркнула и ничего не ответила. Она замерзла так, что стеклянный человечек внутри словно бы слился с остальными органами и стал невидимым, не ощущаемым.       Ей не хотелось размышлять над причинами своего поступка, но было ясно, что Кристина так просто не отстанет. А тут еще и Толик пришел, оглядел две бесформенные одеяльные кучи с исходящими паром кружками, и, кряхтя, полез на верхнюю полку шкафа за малиновым вареньем.       — Кто-нибудь мне объяснит, что происходит? — спросил он, когда банка с вареньем была открыта, а ее содержимое налито в глубокую тарелку. Плюхнулся между девчонками и выдал каждой по ложке. — Ешьте с чаем, а то простудитесь еще.       Женька зачерпнула ярко-красного, переливающегося при свете лампочки варенья, и слизнула языком. На душе почему-то стало чуть легче.       — Почему вы меня держали? — спросила она, усаживаясь по-турецки, вполоборота к Толику и тарелке с вареньем. — Если девушку бьют, разве мужчины не должны ее защитить?       Толик глянул на Кристину, но та хранила молчание. Он наморщил веснушчатый нос.       — Жень, ну ты же видела, что она сама нарывалась, — пробормотал смущенно.       — И что? Разве это дает право парням ее бить, а другим смотреть на это?       Он покачал головой, и тут на выручку пришла Кристина.       — Ковалева, — сказала она строго и весомо. — Подумай сама: если Лека берет на себя мужские функции, то должна нести и мужскую ответственность, разве нет? Иначе все это будет несправедливо и глупо.       С такого ракурса Женька об этом никогда не думала. Получалось, что если Лека спит с… девушками, то это делает ее почти парнем?       — Глупости, — сказала она вслух, зачерпывая еще варенья. Большая плюха упала на одеяло, и Женька воровато слизала ее пальцем. — Лека не берет на себя мужские функции. То, с кем она… спит, не делает ее мужчиной.       Кристина засмеялась.       — Правда? Уверена?       Румянец разлился по Женькиным щекам и шее. Она тряхнула головой, отчего кудри волос рассыпались по плечам и упали на лоб.       — Ты сама говорила, что неформалы, к примеру, это такая же часть общества, как и все остальные. Они просто отличаются от большинства, только и всего. От того, какую музыку они слушают, они не становятся иными на физиологическом уровне. И что, если… — она запнулась под насмешливым Кристининым взглядом, но решила продолжить: — Что, если ориентация человека тоже не делает его глобально другим?       Толик что-то проворчал себе под нос.       — Нет, Ковалева, мы говорим о разных вещах, — возразила Кристина. — Если парень пристает к чужой девушке, ему бьют морду. Это закон, или, если хочешь, правила выживания в обществе. Если девушку бьют, то парни должны ее защитить — это тоже закон. Но как быть, если девушка пристает к чужой девушке? Какой закон перевесит в этом случае?       Женька задумчиво отхлебнула остывающего чая и вздохнула. Ответа у нее не было.       — Что вы выдумываете на пустом месте? — вмешался вдруг Толик. — Дело не в том, девушка она или не девушка. Ты, Жень, сама исключила ее из круга наших друзей, помнишь? Она больше не наша, и защищать ее мы не обязаны.       Кристина за ухо притянула его к себе и поцеловала в щеку.       — Вот слушай умного человека, Ковалева. Раз в год и Толик способен говорить верные вещи.       Он засмеялся, полез к ней под одеяло, принялся щекотать, а Женька отвернулась в сторону окна и прикусила губу.       Ей почему-то очень хотелось плакать. ***       После памятной дискотеки прошел почти месяц. Лекины ранения зажили, синяки сошли, и только маленький шрам в форме полумесяца, оставшийся на скуле, напоминал о случившемся безрассудстве.       Родители, конечно, задавали вопросы, но она отмалчивалась, и они отстали, не в силах повлиять на непокорную дочь.       Осень в Таганроге в этом году была жаркой и пыльной: дожди шли редко, а на пляже по-прежнему можно было увидеть курортников, загорающих под ласковым осенним солнцем.       Леке нравилось гулять там: она спускалась вниз по каменной лестнице, стаскивала кроссовки, закатывала до колен джинсы, и долго-долго бродила по песку, слушая крики чаек и вдыхая острый запах осеннего моря.       Она зажигает спичку от спички,       Она не знает, как это опасно.       Она раздувает огонь по привычке,       Хотя всем ясно — пламя погасло.       Тоска по Женьке переросла в легкую грусть, надежно поселившуюся где-то под ребрами. Лека по-прежнему много думала о ней, но эти мысли больше не причиняли такой же острой боли и обиды, как раньше.       «Пусть, мелкая, — думала она, отмеряя очередные километры вдоль пляжа. — Пусть так, правда. Ты просто будь счастлива, вот и все. А я присмотрю за тобой, если смогу»       Почти дойдя до Красного Котельщика, Лека собралась уже повернуть назад, но взгляд зацепился за кучку одежды, одиноко лежащую на песке. Джинсы и ярко-красная футболка с надписью «USA» — футболка, которую этой весной она самолично подарила Женьке.       К горлу подступил комок, а сердце ударилось паникой. Подскочив к полосе прибоя, Лека вгляделась вдаль, и тут же заметила торчащие из воды кудряшки.       Как была — в джинсах и босая — она ринулась в залив, высоко задирая ноги, чтобы двигаться быстрее. За несколько секунд добралась до Женьки, нащупала под водой ее плечи и дернула вверх.       Истошный крик пронесся над гладью воды. Лека сглотнула испуг и, быстро ощупав безвольное Женькино тело, подняла ее на руки и понесла к берегу.       Было совершенно непонятно, что произошло: Женька явно не тонула — голова была сухой, только кончики волос намокли. Да и как вообще можно утонуть в мелком заливе? Но почему тогда ее тело было таким холодным, а ноги и вовсе — синими?       Обратный путь занял куда больше времени: Лека пыхтела, крепко прижимая к себе Женьку, и старательно нащупывала ногами дно, чтобы не споткнуться. Намокшие джинсы сковывали движения, и она пожалела, что не сняла их, прежде чем бросаться спасать.       Оказавшись на берегу, Лека усадила Женьку на песок и принялась ладонями растирать ледяные ноги: от лодыжек до бедер и обратно. Она почти не дышала, стоя рядом на коленях, и отводя глаза от катящихся по Женькиным щекам слез.       — Ничего, мелкая, — бормотала, борясь с накатывающим ощущением постыдного счастья. — Все будет хорошо. Я здесь, с тобой.       Закончив растирание, она кое-как отряхнула с Женьки песок и помогла натянуть джинсы и майку. Стиснув зубы, снова взяла ее на руки и понесла, едва не падая в обморок от ощущения горячего дыхания на шее.       Молчали. Лека — потому что с каждым шагом тащить Женьку становилось все тяжелее, а еще потому, что боялась спугнуть это сладкое ощущение, сиропом разливающееся от груди до горла. Изредка она останавливалась, чтобы отдохнуть, и тогда Женька утыкалась носом в ее шею, и всхлипывала, и шептала что-то неразличимое, и крепче стискивала рукой плечи.       Подъем по ступеням Каменной лестницы занял не меньше часа. Путь от лестницы до общаги — еще два. И если бы Леке предложили снова пройти всю эту тяжелую дорогу, она бы согласилась, не раздумывая.       У ступеней крыльца общаги она вдруг поняла, что дальше идти нельзя. Если кто-то из знакомых увидит, как она тащит Женьку на руках… Этого она ей не простит. Даже если захочет простить — все равно не сможет.       — Мелкая, — прошептала она, опуская Женьку на ноги. — Приехали, открывай глаза. Женька покачнулась и Лека поймала ее, прижала к себе.       — Хочешь, донесу тебя до комнаты? — спросила хрипло.       — Нет, я… Я сама. Спасибо тебе за помощь.       Еще секунду они стояли на крыльце и смотрели друг на друга, а потом Лека сглотнула снова подступивший к горлу ком, коротко кивнула и отошла в сторону, пропуская Женьку к двери.       Какая-то неведомая сила не позволила ей уйти. Она медленно шла следом за кое-как ковыляющей Женькой, готовая в любой момент подхватить, подставить плечо или руку.       На вахте никого не было, и впервые в жизни Лека об этом пожалела: вахтершу можно было бы попросить помочь. Миновав узкий коридор, они — Женька впереди, Лека позади — остановились у лестницы, ведущей на второй этаж, и стало совершенно ясно, что дальше идти Женька просто не сможет.       Но она пошла: медленно, почти повиснув на перилах, постанывая от напряжения и боли в ногах. Кое-как доползла до второго этажа и села на ступеньку, больше не в силах сдерживать слезы.       Лека вздохнула и подошла. Посмотрела сверху вниз.       — Привет, — жалко улыбнулась Женька.       — Ага, — кивнула Лека, наклонилась, взвалила ее к себе на плечо, и медленно двинулась дальше.       К моменту, когда она доковыляла до Женькиной комнаты, та уже крепко спала. Пришлось аккуратно ставить ее на ноги, вытаскивать из кармана джинсов ключ, на руках заносить спящую Женьку внутрь и укладывать в кровать.       Ни Ксюхи, ни Аллочки дома не было. Лека выругалась сквозь зубы, осознав, что не сможет оставить Женьку одну. Подумав, она укрыла ее всеми одеялами, которые только смогла найти, и — обессиленная — свалилась на Ксюхину кровать.       — Ничего, мелкая, — пробормотала, разглядывая бледное Женькино лицо. — Ничего.       На следующее утро Лека проснулась первой. Глянула на часы: восемь тридцать. Ни Ксюхи, ни Аллочки по-прежнему не было, два из трех одеял, которыми она вчера накрыла Женьку, валялись на полу, а сама Женька посапывала, закутавшись в третье.       Кое-как размяв уставшие мышцы, Лека по-турецки уселась поверх матраса, и вдруг заметила, что Женька проснулась и смотрит на нее грустными темными глазами.       — Не переживай, — вырвалось у Леки болезненное. — Я сейчас уйду. Просто Ксюхи и Алки не было, и я…       — Почему ты не сказала мне тогда? — перебила Женька. Ее голос звучал хрипло и судорожно. — Все знали, кроме меня. Почему?       Лека прикусила щеку изнутри. Она не знала, что ответить, не готова была к этому разговору, хотя за последние месяцы не раз представляла его у себя в голове.       — Я боялась, что ты уйдешь, — выдавила она полуправду-полуложь. — Боялась, что не сможешь этого принять.       Женька зашевелилась под одеялом, а потом вдруг сбросила его и села — растрепанная и бледная.       — Ты хотела со мной… спать?       Лека в ужасе замотала головой и поняла: не поверит. Ни за что не поверит, хоть сотню слов скажи, хоть тысячу доказательств приведи.       — Мы были друзьями, мелкая. Если бы я хотела чего-то другого, ты бы это поняла, поверь.       Она боялась заглянуть в Женькины глаза, боялась увидеть в них то, после чего дальнейшее станет окончательно невозможным и исчезнет даже призрачная, едва появившаяся надежда.       — Если мы были просто друзьями, почему ты не сказала мне?       Лека вздрогнула от силы обиды, прозвучавшей в этих словах, и вдруг поняла. Вскочила с кровати, рванулась к Женьке, села рядом и схватила ее за руки.       — Посмотри на меня, — попросила тихо. Поймала взгляд и сказала: — Ты даже представить себе не можешь, скольких людей я потеряла из-за того, что сказала им правду о себе. Я устала терять, понимаешь? Терять не из-за того, что я сделала что-то не так, а из-за того, что я — это просто я.       — Ленка…       — Нет, мелкая, подожди. Пока ты не знала правду — разве тебе это было важно? Разве после того, как ты узнала, я перестала быть тем же человеком? Разве от этого я так сильно изменилась?       Она вдруг поняла, что почти кричит и замолчала на полуслове. Женька плакала, больно стискивая ее ладони в своих.       Боль внутри стала почти невыносимой, слишком острой, слишком тяжелой. И осознав, что больше не может с этим справляться, Лека дернулась, рванулась с кровати, и выбежала, с силой захлопнув за собой дверь. ***       Отношения налаживались тяжело. Трудно восстанавливать то, что однажды было разрушено — гораздо труднее, чем построить заново. По кирпичику, по камешку они присматривались друг к другу и наблюдали: «А можно вот так говорить? Или уже нет? А если за руку трону – не ударит ли, не пошлет? Раньше было можно, а теперь – кто знает?».       Учились разговаривать, шарахались от каждого случайного прикосновения, но потихоньку заново привыкали друг к другу.        — Что ты делала тогда в заливе? Зачем так долго сидела в воде? — спросила Лека через несколько дней после примирения.       Женька покраснела, отвернулась, но все-таки решила ответить:       — Опустилась вниз чтобы окунуться, а потом ногу судорогой свело и я не смогла встать.       Она ждала, что Лека рассмеется ее глупости, но вместо этого увидела лишь внимательный взгляд синих глаз:       — Никогда больше так не делай, мелкая. Поняла меня? Никогда не рискуй без необходимости.       Не было во всем этом особенной радости, и ощущения возвращения домой не было тоже: они не бросились в объятия друг друга и не устроили пир на весь мир по поводу вернувшейся дружбы. Потому что не возвращается она так быстро, невозможно за несколько часов стереть груз больных слов, тяжелых дней и ночей, когда были не просто не вместе, а врозь.        Врозь. Как приговор, как проклятие, врозь — то, что уже невозможно склеить, то, в чем нет ни тепла, ни заботы, ни желания помочь. Врозь — это значит, что больше не нужны друг другу. Наверное, нет ничего больнее в мире, чем простое и страшное «врозь». Больнее и безнадежнее.        Несколько дней Женька чувствовала себя так, будто Лека умерла, а теперь воскресла – но не прежней, а немножко другой. И этого «немножко» было достаточно, чтобы пугаться, прятать глаза и отдергивать руку.        Она старалась. Конечно, они обе старались — по негласному договору всеми силами пытались воскресить дружбу, ходили в те же места, что и раньше, разговаривали на те же темы и обменивались теми же мыслями. Старались упорно, тщательно, выбирая слова и наряды, натягивая на лица улыбки, и начиная потихоньку ненавидеть друг друга и самих себя. Так продолжалось, пока в один день Лека не сказала:        — Надо это прекратить.        Женька вздрогнула, подняла глаза от книжки, и снова опустила.        — Что прекратить? — тихо спросила.        Она сидела за столом, укутав ноги пледом, а Лека, умостившаяся напротив, битый час размешивала в стакане давно растаявший сахар.       — Мелкая, хватит, — повторила она глухо. — Мы пытаемся склеить то, чего давно уже нет.        Страх мелкими иголками пронзил Женькино сердце. Что это? Она что, хочет… уйти? Ей… надоело? Она снова оставит меня… одну?       — О чем ты? — дрожащим голосом спросила она.        Лека сделала глубокий вдох, протянула руку через стол и коснулась Женькиной ладони. Ладонь дернулась, но Лека не позволила убрать руку.        — То, что было, уже не вернешь, — сказала она мягко. — И мы обе хорошо это знаем. Той дружбы, что была у нас, не будет уже никогда.        Женька съежилась на стуле, невероятным усилием заставляя себя не плакать. Она ждала удара.        — И не потому, что мы не хотим. Не потому, что мало стараемся, а потому что это просто невозможно.       Женька неожиданно для самой себя крепко сжала Лекину ладонь и зажмурила глаза.       — Мы слишком стараемся, понимаешь? Как будто от этих стараний вернется старое, но, черт побери, это так не работает! Может быть, ну его к дьяволу, это старое? Может быть, пора строить новое?       — Хочешь притвориться, что ничего не было? — спросила Женька.        — Нет. Предлагаю перешагнуть и жить дальше. Давай попробуем, а? Вдруг получится?       И у них получилось. Тяжело, трудно, но со временем многое стало возвращаться, и как раньше Лека влетала по утрам в комнату и орала: «Подъем!» Как раньше, они уходили вечерами на пляж и обменивались мечтами и мыслями. Как раньше Женька то и дело находила в самых неожиданных местах конфеты, записки и маленькие рисунки.       Да, многое стало как раньше, но многое и осталось в прошлом: они больше не гуляли в обнимку и по-прежнему избегали любых прикосновений друг к другу. Канули в лету и совместный сон, и валяния на кровати, и шутливые бои подушками. Они словно определили безопасное расстояние друг между другом и старательно его соблюдали. Не подходить, не прикасаться, и — это было самое трудное — не задавать вопросов.        Однажды Женька не выдержала. В тот день они вернулись из Ростова — уставшие, нагулявшиеся и полные впечатлений. Сил не было даже на то, чтобы согреть чаю — ввалившись в комнату, одновременно дернулись к кровати, испугались и отпрыгнули в разные стороны. И вот тогда Женька спросила:       — Чудовище, ты что, боишься меня?       Лека вздрогнула, заметалась, отвела глаза, и Женька поняла: точно. Боится. Да еще как боится — вон руки аж задрожали.        — Чего ты боишься? — спросила она по-другому. — Давай поговорим?       — Мелкая, сейчас не время, — умница, быстро взяла себя в руки, присела на Ксюхину кровать и улыбнулась. Только осанка выдавала напряжение. — Давай в другой раз поговорим, а сейчас просто отдохнем? Мой язык устал за сегодня, еще одного раунда он не выдержит.        И вспыхнула, осознав, что сказала.        Женька сглотнула. Ей тоже стало страшно: запретное, темное и жуткое вдруг вылезло наружу, более того – она сама его вытащила. Но раз начала – надо идти до конца. И она пошла: села рядом, взяла Леку за руку.        — Видишь, ничего страшного. Я по-прежнему твой друг.        Рука была холодная и вялая. Мелко подрагивала.        — Мелкая, ты уверена, что хочешь об этом разговаривать?       Женька пожала плечами, но руку не выпустила.        — Рано или поздно все равно придется, — сказала она, замирая сердцем, — Ты же понимаешь. Невозможно жить постоянно в напряжении. Ты мой друг, Ленка, и я не хочу, чтобы от каждого прикосновения мы отпрыгивали друг от друга как прокаженные.        Вот это смелость! Женька бы с удовольствием поаплодировала бы самой себе, если бы не боялась так отчаянно. Но — странное дело — после сказанного ей стало легче. Будто еще несколько оков спали.        — Я никогда ничего себе не позволю по отношению к тебе, — с жаром сказала Лека. — ты можешь мне доверять.        Женька верила. Но был еще один вопрос, на который ей нужно было получить ответ.       — У тебя случались чувства ко мне? Не дружеские, а… другие?       Лека не стала переспрашивать, и Женька ощутила истовое чувство благодарности.       — Да, — сквозь тишину громом прозвучал ответ. — Случались.        И почему-то опять отпустило. Еще несколько оков упало под ноги, дышать стало легче и свободней. Но был еще вопрос. Самый сложный.        — А теперь? У тебя есть такие чувства ко мне?       — Нет, — выдохнула Лека. — Теперь нет.         Женька расправила плечи, рассмеялась счастливо и обняла удивленную Леку за плечи.        — Мелкая… ты чего?       — Спасибо тебе, Ленка, — сквозь смех зашептала Женька прямо в Лекино ухо. — Просто… спасибо.