Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Приехав домой, Женя первым делом сбросила с себя пропахшую потом и сигаретным дымом одежду и залезла под душ. После бессонной ночи, проведенной на заднем дворе Али и Мишель, она чувствовала себя уставшей и опустошенной. А впереди была целая пятница — рабочий день, который нужно было как-то пережить, а затем — суббота.       Да, суббота.       Встреча с итальянцами. С Гуэррой и остальными рафинированными снобами, которые прилетят в Париж специально для того, чтобы обсудить дальнейшие планы.       А потом воскресенье. В которое Марина улетит обратно в Петербург.       Ночь, проведенная ими в болезненных разговорах и не менее болезненном молчании, мало что изменила. Женя по-прежнему не могла до конца понять поступков Марины, и по-прежнему сидело где-то глубоко внутри «Что-то еще. Здесь есть что-то еще», но она никак не могла понять, что.       Было ли ей жаль Марину? Да, пожалуй, было, но точно так же она жалела бы любую женщину, оказавшуюся жертвой домашнего насилия.       Чувствовала ли она к ней хоть что-то, кроме жалости? Да, чувствовала, но эти чувства разительно отличались от других, привычных, понятных и правильных.       Все это сбивало с толку, не давало мыслить внятно, не давало даже призрачной возможности принять верные решения. Да и какими бы они могли быть, эти решения? Бросить свою жизнь в Париже, вернуться в Питер, забрать Марину у Олега и поселить ее у себя? А потом? Жить, сходя с ума от недоверия, постоянно проверять, постоянно задавать вопросы и задумываться, правду ли ей сказали на этот раз или снова одарили очередной порцией лжи?       Нет, на это она не была готова. Да и сама теоретическая возможность возобновить отношения казалась глупостью, бредом, оксюмороном.       «Ты любишь ее, мелкая? Просто признайся сама себе, ответь честно: ты все еще ее любишь?»       Она не знала. Эта, новая Марина, была незнакомкой, просто какой-то абстрактной женщиной, попавшей в беду, и только. Могла бы она, Женя, полюбить эту незнакомку? Этого она не знала тоже.       Сегодня утром, когда они прощались у офиса, Марина смотрела так жалобно, так грустно, что от этого взгляда разрывалось сердце. Жене ужасно хотелось снова ее обнять, прижать к себе, гладить по спине и затылку, шептать на ухо, что все пройдет, все будет хорошо, все обязательно наладится.       Но она не сделала этого. Кивнула на прощание и уехала, даже не попытавшись договориться о новой встрече, даже не обсудив, нужна ли им вообще эта новая встреча, или ночи, проведенной во дворе Али и Мишель, достаточно для того, чтобы закончить наконец эти тяжелые, болезненные и уж точно нездоровые отношения.       Ее психотерапевт сказал бы, что этого более чем достаточно.       Сама Женя не была так уж в этом уверена.       Выбравшись из душа, она быстро обтерла тело полотенцем, натянула на себя первые попавшиеся на полке джинсы и майку, и, прихватив по дороге телефон и сигареты, вышла на балкон. Решимость, родившаяся из ниоткуда, немного пошатнулась, пока она набирала номер, но вместе с удивленным «алло», прозвучавшим из мембраны, снова набрала силу и заставила сказать:       — Привет. Прости, если разбудила. Мы можем поговорить?       Тишина в трубке длилась семь или восемь ударов сердца — Женя сначала считала, но потом сбилась.       — Ковалева, ты охренела? — от удивления не осталось ни следа, теперь в голосе звучала эдакая ласковая злость, похожая на взъерошенного кота или щенка. — Звонишь мне первый раз за год и интересуешься, можем ли мы поговорить?       Женя молчала.       — Ну, давай поговорим, — продолжил голос в трубке. — Как погода в твоем Париже? Свежими ли были круассаны на завтрак? Как тебе политика Ширака?       — Иди в задницу, — против воли усмехнулась Женя. — Не хочешь говорить, так и скажи, я просто отстану и повешу трубку.       — Милая моя, в наш век сотовых телефонов, трубки уже давно никто не вешает. Их в лучшем случае выключают, а в худшем — швыряют на пол или об стену, но это не даст гарантии того, что связь прервется.       Теперь они засмеялись вместе. На душе парадоксальным образом полегчало.       — Ну? — продолжила Лера, отсмеявшись. — Чем я удостоилась высокой чести говорить с ее величеством добровольной изгнанницей?       Женя села в кресло и прикурила сигарету.       — Марина здесь, — коротко сказала она. — И мне нужна твоя помощь.       — А что, тебя снова избил ее ухажер? — поинтересовалась Лера. — Если нужно зашить тебя и обработать раны, я немедленно выезжаю в аэропорт, но боюсь, что пока долечу, все пройдет само.       — Никто меня не бил, — хмыкнула Женя, глубоко затянувшись. — Она даже не предлагала мне вернуться, так что особенно не возбуждайся. Дело вообще не в этом.       — А в чем тогда?       Она снова затянулась и покачала ногой: сначала слева направо, потом справа налево.       — Если честно, я сама до конца не понимаю, чего от тебя хочу, — призналась честно. — Просто из всех моих друзей ты самая…       — Циничная? — со смешком перебила Лера.       — Я хотела сказать «разумная», но циничная тоже подойдет, — парировала Женя. — И, кажется, мне нужен совет о том, что делать в сложившейся ситуации.       В трубке сотового послышалось какое-то звякание, а потом шум льющейся воды: наверное, Лера вышла на кухню, чтобы налить себе кофе. На ту самую кухню, где Женя однажды зализывала раны в прямом и переносном смысле. На ту самую кухню, где однажды ей показалось, словно у нее в один миг появилась семья.       — Так что за ситуация-то, Ковалева? — спросила Лера, не дождавшись продолжения. — В Париж явилась твоя бывшая, назад она тебя возвращать не собирается, морду вы друг другу бить не стали, то есть вели себя, как цивилизованные и порядочные люди. И что дальше? Пусть возвращается обратно в Питер, а ты оставайся в своем Париже и живи счастливо. Или тоже возвращайся в Питер и живи счастливо здесь. Нет тут никакой «ситуации», все очень просто.       Женя вздохнула, затушила сигарету в пепельнице и, поймав на себе ощущение чьего-то взгляда, посмотрела наверх и вправо. Помахала соседу, улыбнулась ему и отвернулась обратно.       — Давай я расскажу, а ты послушаешь, — предложила она. — А потом скажешь, есть тут «ситуация» или ее действительно нет.       На рассказ ушло не так уж много времени: Жене казалось, что рассказывать она будет долго, но в реальности это заняло минут семь, не больше. Пока рассказывала, сходила на кухню и сделала себе кофе, вернулась на балкон, открыла новую пачку сигарет.       Лера слушала молча и внимательно, в трубке было слышно лишь ее дыхание, иногда прерываемое посторонними звуками: бряцанием чашки о блюдце или постукиванием ногтями о столешницу.       — В общем, вот так, — сказала Женя, закончив рассказ. — И каким будет твой вердикт?       — Мой вердикт? — в голосе Леры послышалась то ли насмешка, то ли злость, то ли все вместе. — Беги от нее, Ковалева. Не звони и не пиши ей больше, и, тем более, не смей с ней больше встречаться.       Такого Женя не ожидала. Чего угодно ждала, но только не этого.       — Почему? — глупо спросила она.       — Потому что еще немного, и ты снова окажешься в западне, — на этот раз в голосе точно была злость. — Ты уже практически готова бежать спасать ее из той задницы, в которую она сама себя поместила. Ты же наш вечный пионер-герой, Ковалева, тебя хлебом не корми, дай только кого-нибудь спасти. Поэтому мой совет: не ввязывайся в это, если, конечно, все еще можешь.       Женя вздохнула и сделала глоток остывшего кофе. Задумчиво прикусила губу.       — Не можешь, — Лера не спрашивала, она констатировала факт. — Замечательно. Слушай, Ковалева, может мне тоже попросить Костика набить мне морду, чтобы ты бросила свой Париж и понеслась меня спасать? Или это работает только с теми бабами, с которыми ты спишь?       — Иди ты, — пробормотала Женя. Она подавилась кофе и теперь пыталась откашляться. — Это-то здесь причем?       — При том, что ты явно ищешь в своей голове пути спасения прекрасной дамы, но здоровая часть тебя вопит, что этого делать не надо. Поэтому ты позвонила мне, а не своей команде бешеных тимуровцев.       Она была права, и Женя знала, что она права. Но признавать это ужасно не хотелось.       — И что мне сделать? — спросила она. — Просто не видеться с ней больше? Не говорить, не помогать, а потом, когда он ее убьет, приехать на похороны и съесть себя заживо от осознания, что я могла это предотвратить?       — Нет, — возразила Лера. — Тебе нужно просто дать ей возможность самой справляться с ее жизнью, вот и все. Тебе нужно признать, что ты не можешь спасти всех на свете. Ты не бог, Ковалева. Ты не всесильна.       И снова она была права, и снова ее правота как наждаком царапнула по сердцу.       — А если я все еще что-то к ней чувствую? — с вызовом спросила Женя.       — Ясное дело, ты все еще что-то к ней чувствуешь, — парировала Лера, все больше распаляясь. — Если бы не чувствовала, и проблемы бы никакой не было: ты бы выслушала ее извинения, отмахнулась бы от них, и пошла в Лувр смотреть выставку работ импрессионистов. Вот скажи мне, Ковалева, ты хоть раз в Лувр за этот год сходила?       Перемена темы была такой странной, что Женя удивленно моргнула.       — А это здесь при чем? — спросила она.       — А при том, что, зная тебя, я могу предположить: не была ты в Лувре, и на Эйфелевой башне не была, и по Монмартру не гуляла. Работала небось с утра до ночи, так, чтобы аж до тошноты и ни о чем не думать. Скажешь, не так?       Женя ошеломленно молчала. Ей нечего было ответить.       — Вот именно, — продолжила Лера быстро. — И теперь, когда к тебе явилась твоя бывшая, ты почему-то думаешь не о том, что эта сучка изменяла тебе, врала и причинила нереальную боль, а о том, как эту сучку спасать. Это вообще нормально, Ковалева? Как считаешь?       — Погоди, — попросила Женя. Она прикусила губу, несколько раз повела головой туда-сюда, чтобы успокоиться. Набранный Лерой темп был слишком быстрым для нее, она не успевала, и от этого впадала в растерянность. — Я… Дай мне минуту.       Лера послушно засопела в трубку, а Женя, прихватив пустую чашку из-под кофе, вернулась в кухню-гостиную, включила кофеварку и бросила взгляд на диван в углу. Диван, на котором они сидели с Мариной.       Это не было больно тогда — было странно, было ошеломляюще, но больно не было.       А теперь — стало.       — Реузова, — сказала Женя, когда чашка снова наполнилась кофе до самых краев. — Вот ты называешь ее сучкой… Говоришь, изменяла… И при этом я точно знаю, что ты сама изменяешь Косте чуть ли не с первого месяца вашего брака. И чем ты лучше?       Из трубки послышался смешок. Леру явно не смутил вопрос и Женя примерно представляла, что получит в ответ, но все же хотела услышать.       — Я лучше тем, что он не знает о моих изменах и никогда не узнает. А то, о чем он не знает, не причинит ему боли.       — Да, но…       — Ковалева, — перебила Лера. — Мы обсуждаем мою личную жизнь или твою? Если мою, то я, пожалуй, закончу разговор и поеду на работу.       Женя поняла, что Лера действительно рассердилась, и тут же сдала назад.       — Извини, — попросила тихо. — Я позвонила с просьбой дать совет, а сама начала…       — Нет, милая, вовсе нет, — перебила Лера резко. — Ты позвонила не за советом, не ври хоть себе-то, пожалуйста. Плевать ты хотела на все мои советы вместе взятые, тебе нужно не это.       — Вот как? А что тогда?       — Тебе нужно, чтобы кто-то разрешил тебе снова с ней встретиться, снова с ней разговаривать, и снова по уши залезть в ее проблемы и ее грязь. И я, конечно, польщена, что для этой роли ты выбрала меня, но, прости уж, моего разрешения ты не получишь.       Кофе на этот раз получился слишком уж крепким и густым. Женя сделала быстрый глоток и судорожно закашлялась, пытаясь проглотить налипшую на глотку гущу. А затем сделала еще глоток. И еще один. И еще. Пока не опустошила всю чашку.       Все это время Лера молча дышала в трубку — давала ей возможность обдумать услышанное.       — Реузова, — сказала Женя, когда кофе был допит, а кашель прекратился совсем. — Вот скажи, почему я влюбилась в нее, а не в тебя?       Лера довольно захохотала.       — Видимо, потому что меня не надо спасать. Ну или ее мордашка показалась тебе симпатичнее моей, хотя здесь я бы, конечно, поспорила, но…       — Спасибо, — на этот раз перебила уже Женя. — Спасибо, что поговорила со мной. Лера вдруг стала очень серьезной. В трубке было слышно, как она щелкает зажигалкой, закуривает, выпускает дым между чуть искривленных губ.       — Я тебе хоть чем-то помогла? — тихо спросила она.       — Да, — кивнула Женя. — И ты права, я звонила для того, чтобы получить индульгенцию, чтобы ты разрешила мне снова влезть во все это по самые уши, снова начать ее вытаскивать, спасать, играть в… Как ты там сказала? Бешеного пионера-героя?       Из трубки послышался короткий смешок.       — Правда в том, — продолжила Женя, не останавливаясь, — что я всего этого больше не хочу. Не хочу быть спасателем, тимуровцем, не хочу играть в эти мудацкие игры. И ты совершенно права: это ее жизнь, и пусть она живет ее так, как считает нужным.       — Но? — уточнила Лера насмешливо.       — Никаких «но», — покачала головой Женя. — Я не стану во все это ввязываться.       Она прислушалась к себе. Это было какое-то новое чувство, ранее не испытываемое. Отойти в сторону — просто отойти в сторону и не мешать другому человеку жить его жизнь. Не пытаться спасти, не лезть со своей помощью, а просто… отойти в сторону.       Неужели она и впрямь окажется на это способна? Неужели она и впрямь это сможет?       — Ты справишься, — словно прочитав ее мысли, отозвалась в трубке Лера. Голос ее теперь звучал ласково и мягко. — Я точно знаю, что ты справишься, слышишь?       — Спасибо, — улыбнулась Женя. — Спасибо, что после всего… Все еще веришь в меня.       — Всегда, Ковалева. Всегда.       Закончив разговор, Женя бросила взгляд на часы. По-хорошему, стоило бы прямо сейчас ехать в офис, но в программе утра оказалась невыполненной привычная пробежка, и Жене не хотелось ее пропускать. Поразмыслив, она набрала номер секретарши.       — Доброе утро, мадам Лепети, — по-французски поздоровалась она, услышав в трубке слегка недовольный голос. — Проверьте пожалуйста мой график: если я сегодня опоздаю в офис на час или около того, мир рухнет или еще постоит какое-то время?       — Дайте мне секунду, — голос из недовольного тут же стал деловым. — Мадемуазель…       — Джейни, — поправила Женя привычно.       — Да, прошу прощения. Джейни, я могу попытаться перенести утреннюю встречу с господином Морелем, но в одиннадцать у вас общее собрание, которое вы назначили еще две недели назад, и…       — К собранию я успею. А Мореля можно воткнуть куда-то в обеденное время. Кстати, отличная идея: пригласите его от моего имени на обед, там все и обсудим.       Она услышала, как мадам Лепети что-то быстро печатает на клавиатуре, и уже собиралась попрощаться, но из трубки вдруг прозвучало:       — Простите, мад… Джейни. Раз уж вы позвонили, то есть еще одна новость, о которой мне необходимо вам сообщить. Вчера поздно вечером со мной связалась личная помощница господина Гуэрра и сказала, что итальянская делегация прилетит не в субботу, как планировалось, а в воскресенье.       А вот это было уже странно. Обычно итальянцы так не поступали: если уж назначили дату и время, то строго соблюдали договоренности.       — Она не объяснила причину? — старательно выговаривая слова, спросила Женя.       — Боюсь, что нет. Она перезвонит сегодня, чтобы подтвердить перенос, и я хотела узнать, что мне ответить?       Женя задумчиво прикусила губу. А что тут ответишь?       — Соглашайтесь, — решительно сказала она. — В воскресенье так в воскресенье, пусть делают, как им удобно.       — Я поняла, мадемуазель, — из трубки снова донесся стук по клавишам. — Тогда я выясню детали и сообщу вам и господину Морелю новое время и место встречи.       Они распрощались, договорившись вскоре увидеться в офисе, и Женя, бросив нагревшийся телефон на диван, принялась раздеваться. Стянула с себя джинсы, выудила с полки шорты для пробежки, собрала волосы на затылке в неаккуратный хвост.       Ей не нравилось то, что итальянцы вот так, на ходу, поменяли планы. Ей не нравилось, что они сообщили об этом не ей напрямую, а через секретаря. И что еще хуже, она понятия не имела, что все это могло бы означать. ***       Съемки в этот день тянулись невыносимо долго. Бессонная ночь не прошла бесследно, и, сидя на гриме, Марина вынуждена была выслушивать бесконечный поток упреков — он сыпался на нее на французском, но смысл был ясен даже ей, не знающей языка.       Конечно, ее лицо в это утро было далеко от идеала. Полночи она плакала, то уткнувшись в Женьку, то старательно пряча от нее взгляд. А другие полночи — говорила, бесконечно говорила, пытаясь объяснить, пытаясь оправдаться, пытаясь вымолить прощение.       Рано утром их все в том же внутреннем дворике обнаружили удивленные Мишель и Аля. Порывались накормить завтраком, пытались завести какие-то разговоры, но Женька пресекла все попытки, и они, скомкано попрощавшись, уехали обратно в Париж на ее маленьком автомобиле.       В дороге молчали. Из радиоприемника тихо играла какая-то французская музыка, и Марина просто сидела на переднем сиденье и то и дело косилась на жесткий, будто высеченный из камня Женькин профиль.       Эта ночь ничего не изменила, да и не должна была, пожалуй. Они не стали ближе друг к другу, не стали дальше, — они словно застыли в непонятных недоотношениях, полных недосказанности и недовыраженной боли. Но хуже всего было то, что ни одна не понимала, что делать с этими недоотношениями дальше.       Когда Марина сказала, что решила уйти от Олега, она говорила правду. Пожалуй, это решение начало созревать в ней еще в Питере, когда ей предложили этот контракт на съемки, когда Олег запретил ей соглашаться. Оно укрепилось в ту жуткую ночь, когда он изнасиловал ее на диване в ее собственном доме и окончательно оформилось, когда она, раздавленная и разбитая, шла босиком по улице в поисках хоть какой-то помощи, хоть какой-то поддержки.       Сейчас она знала абсолютно точно: помощи не будет, взять ее неоткуда. Ей придется как-то справляться со всем этим самой.       — У тебя телефон пищит, — сказала вдруг Женька, когда автомобиль свернул с автострады на узкую, ведущую сквозь череду зеленых деревьев улицу.       Марина послушно достала из сумки сотовый и посмотрела на экран. «Память заполнена», — прочла она. Это означало, что телефон не выдержал количества сообщений и звонков от Олега и предпочел больше их не принимать.       — Ты так ему ничего и не ответила? — спросила Женька, выкручивая руль, чтобы съехать на еще одну узкую улицу.       — Мне нечего ему отвечать.       Автомобиль свернул еще раз, проехал по кольцу, затем — мимо поднятого шлагбаума, и остановился у знакомого уже офисного здания. Марина глянула на Женьку и поняла, что выходить она не собирается. И это значило, что это ей, Марине, нужно открыть дверь, что-то сказать на прощание, и выйти наружу. Это значило, что пришло время прощаться.       Женька повернула голову и секунду или две они смотрели друг другу в глаза. Что-то было такое в ее взгляде, — что-то, чего Марина не смогла понять, не смогла распознать. Сожаление? Горечь? Нет, что-то другое.       — Спасибо, что подвезла, — упавшим голосом сказала она.       — Пожалуйста, — холодно ответила Женька и отвернулась.       И все закончилось. Марина вышла из машины, сделала несколько шагов, а когда обернулась, чтобы посмотреть, — машины уже не было. ***       На работу Женя приехала вовремя: когда поднялась на лифте на свой этаж, наручные часы показывали 10:45, и это означало, что до общего собрания еще можно успеть просмотреть почту, наскоро выпить кофе, и…       «И больше ничего, — сказала она себе, шагая по коридору и кивая на ходу идущим навстречу коллегам. — Включая идиотскую затею спуститься в студию на пятом этаже и проверить, как идут съемки»       — Мадемуазель Ковалева! — кто-то окликнул ее из-за спины, и по этому исковерканному «Ковальова», она сразу поняла: Дэнис. Остановилась, обернулась. Выдавила улыбку.       Он спешил к ней по коридору, лицо его выражало крайнюю степень озабоченности.       — У нас проблема, — сказал он быстро. — Кристоф и Марина… Между ними что-то произошло, после чего они не могут продолжать работать вместе.       Женя закатила глаза и застонала сквозь зубы. Значит, никакого пятого этажа, да? Никакой студии?       — Что именно произошло? — спросила она сердито.       — Никто не знает, — торопливо выпалил Дэнис. Он явно волновался, путал французские и русские слова. — Меня вызвала туда Катрин, одна из техников, и когда я пришел, то обнаружил, что Марина заперлась в гримерной, а Кристоф на все вопросы отвечает воплями, что не может и не должен работать в такой обстановке.       «Твою мать. Твою ж, черт бы вас всех побрал, мать»       — Дэнис, вы сможете начать общее собрание вместо меня? — попросила она, подумав. — Список вопросов, которые нужно обсудить, есть у мадам Лепети, и если вы выберете из них самые простые, то тем самым подарите мне полчаса, за которые, надеюсь, я смогу уладить сложившуюся ситуацию.       — Я? Но, может быть, лучше господин Морель…       — Господин Морель ни черта не смыслит в нашей работе, — сердито перебила она. — Вы это знаете, я это знаю, даже он сам это знает. Дэнис, я прошу вас о помощи. Не отказывайте мне.       Он глубоко вздохнул и кивнул с отчаянием обреченного. Женя улыбнулась, похлопала его по плечу и поспешила обратно к лифту.       Когда она спустилась на пятый этаж и вошла в павильон, там царил невообразимый хаос. Взгляд сразу выцепил Кристофа, сидящего на подоконнике у огромного, в пол, окна и сердито кричащего на стоящую рядом девушку. Судя по словам, которые Женя смогла разобрать, речь действительно шла о том, что «он не может работать в такой обстановке».       — В чем дело? — по-французски спросила она, подойдя вплотную и жестом отпустив напуганную девушку. — Крис, какого черта?       — Спроси у своей модели, какого черта! — воскликнул он, традиционно переигрывая и традиционно не замечая этого. Заломил руки, фыркнул от негодования. — Она явилась сегодня вся помятая, как будто провела ночь, шляясь по барам! А потом, когда мы кое-как наложили грим и приступили к съемкам, была такой зажатой, что это просто невозможно было снимать!       — И что? Что было дальше?       Он снова заломил руки картинным жестом.       — Я предложил помочь ей расслабиться! Я всегда предлагаю это моделям, и до сих пор все реагировали на это благодарностью, а не криком «не смей ко мне прикасаться»!       Женя удивленно моргнула. Предложил помочь расслабиться?       — Я хотел сделать ей массаж плеч, хотел предложить несколько расслабляющих упражнений, а она начала кричать на меня так, будто я предложил ей взять в рот мой…       — Остановись, — велела она таким тоном, что он немедленно послушался, перестал заламывать руки, даже сделал глубокий вдох. — Я поняла. Похоже, вас подвел языковой барьер, Крис, и она просто не поняла, что именно ты ей предлагаешь. Вернее, поняла по-своему.       — Тогда не надо нанимать моделей, которые не в состоянии понять таких простых вещей! — воскликнул он, снова заводясь. — Я не могу работать в такой обстановке, я не должен… В конце концов, я художник экстра-класса, а не фотограф, который снимает деревенские свадьбы на фоне тюльпанов, и…       — Остановись, — повторила Женя, и он замолчал, будто с разгона налетев на ее сухость и холодность. — Сейчас я пойду и поговорю с ней, а ты пока проделаешь все необходимые упражнения, которые помогут тебе расслабиться. И после этого она снова станет высокооплачиваемой моделью, а ты — художником экстра-класса. Договорились?       — Но она…       — Крис. Мы договорились?       — Но я…       — Крис. Пожалуйста.       Конечно же, он фыркнул в ответ, но затем кивнул, соглашаясь. Женя бросила взгляд на часы: все было не так плохо, и если она быстро разберется с Мариной, то вполне успеет на общее собрание.       Она стремительным шагом пересекла павильон и подошла к двери, ведущей в гримерную. Постучала. Как и следовало ожидать, ей никто не ответил.       — Марина, открой пожалуйста, это я.       И снова тишина. Ни звука, ни шороха.       — У кого-нибудь есть ключ от этой чертовой двери? — спросила Женя столпившихся за ее спиной людей. Там были и гримеры, и техники, и даже, кажется, осветители пришли посмотреть на продолжающийся концерт.       Ключа, конечно же, ни у кого не оказалось. Одна из гримерш объяснила, что дверь закрывается изнутри на задвижку и открыть ее снаружи невозможно.       — Идите все отсюда, — скомандовала Женя, окончательно разозлившись. — У вас что, работы нет? Заняться нечем?       Дождалась, пока они, ворча, разойдутся по огромному пространству павильона, и снова постучала.       — Марина, ты слышишь меня? Это я, Женя. Открой дверь, пожалуйста. Я здесь одна, и хочу с тобой поговорить.       На этот раз за дверью послышался какой-то шорох. Как будто кто-то аккуратно, на цыпочках, подошел ближе.       — Это просто я, — повторила Женя, сбавив тон голоса. — Я хочу помочь. Открой, пожалуйста.       Скрип, легкий скрежет, и дверь приоткрылась — совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно, чтобы толкнуть ее рукой, войти внутрь и увидеть стоящую совсем близко, обнимающую себя обеими руками за плечи Марину.       На ее лице были видны следы слез: из-за них весь грим потек, и на коже остались некрасивые полоски. Ее трясло: все тело, от головы до пят, и даже пальцы рук, до боли стискивающие плечи, тряслись тоже.       — Давай присядем, — мягко предложила Женя, закрывая за собой дверь и дергая задвижку. — Давай присядем и поговорим.       Марина молча смотрела на нее. Она не двигалась, не шевелилась, просто смотрела.       — Что произошло? — спросила Женя еще мягче, еще спокойнее. — Ты можешь рассказать?       Ответом ей снова было тяжелое молчание. Вздохнув, Женя огляделась по сторонам, увидела висящее на спинке стула большое махровое полотенце и, ухватив его, набросила на плечи Марины. Обхватила за плечи рукой, подвела к стулу, помогла сесть. Теперь, когда она коснулась ее, стало ясно: ей не привиделось, не показалось, — все Маринино тело действительно било мелкой дрожью.       — У меня нет с собой успокоительных, — сказала Женя, присаживаясь перед Мариной на корточки и глядя снизу вверх в ее заплаканное и несчастное лицо. — Но мы можем подышать вместе, хорошо? Медленный вдох на четыре счета и еще более медленный выдох на восемь.       Она глубоко втянула в себя воздух, не отрывая взгляда от Марины. Некоторое время они и впрямь дышали вместе, а потом Маринины щеки порозовели, губы утратили синеватый оттенок, а во взгляде появилась осмысленность.       — Хорошо, — улыбнулась Женя мягко. — Ты молодец. А теперь сделай еще один вдох и скажи мне, что случилось.       Испуганный взгляд, высыхающие дорожки слез на щеках, полотенце, укутывающее маленькое беззащитное тело. Что-то екнуло в Жениной груди, разлилось жалостью и сочувствием.       «Может, Кристоф правда ее напугал? Может, она действительно решила, что он к ней пристает?»       — Мы снимали, — голос Марины сорвался, перешел на быстрый шепот. — Все было плохо, очень плохо, я почти не могла нормально работать. Он терпел, долго, а потом сорвался. Позвал меня сюда, запер дверь и спросил, что происходит.       Женя кивнула, продолжая сидеть перед Мариной на корточках и смотреть на нее снизу вверх. Поза была не слишком комфортной, но она боялась пошевелиться, чтобы не остановить, даже случайно, с таким трудом выпытанный рассказ.       — Я ответила, что у меня была тяжелая ночь, я попросила прощения, сказала, что виновата и мне очень жаль. А он…       Она вздрогнула всем телом, затряслась, и Женя, не раздумывая, вскочила на ноги и притянула ее к себе. Обняла обеими руками, прижала крепко, ладонью сжала затылок. Держала так, пока дрожь не прошла, пока снова не появилась возможность говорить.       — Он сказал, что мне надо расслабиться, и что он знает пару способов. Он… — Марина снова вздрогнула. — Он схватил меня, повернул спиной к себе, прижался сзади. Его руки… Он начал лапать меня сверху вниз, от груди к… А я стояла и не могла пошевелиться, вообще не могла, понимаешь? А потом я почувствовала его эрекцию, и… И вырвалась, и стала кричать, и он ушел.       Эта история разительно отличалась от той, которую Женя услышала всего несколько минут назад.       «Я хотел сделать ей массаж плеч»       «Он начал лапать меня сверху вниз, от груди к...»       «Хотел предложить несколько расслабляющих упражнений»       «А потом я почувствовала его эрекцию»       — Марина, — сказала Женя, борясь с подступившей к горлу тошнотой. — Подумай и постарайся ответить… Это не мог быть языковой барьер? Не могло быть так, что ты неверно его поняла?       Она вся дернулась, пытаясь вырваться из Жениной хватки, но та не дала: обхватила еще крепче, еще сильнее прижала к себе. Только руку с затылка убрала, позволив тем самым Марине задрать голову и посмотреть ей в глаза.       — Это не был языковой барьер. И ты имеешь полное право мне не верить, но все было именно так, как я говорю.       Женино сердце оглушительно стучало в грудной клетке. Какая-то часть ее рвалась действовать: за волосы притащить сюда Кристофа, заставить его извиниться, а потом с позором уволить, пообещав рассказать о случившемся каждому из индустрии, кто захочет это слушать… Но другая часть говорила: «Не надо. Погоди. Сначала нужно разобраться, а уже потом действовать»       В груди стало пусто и гулко. Как будто весь воздух разом выпустили.       «Так вот, во что ты превратилась, Ковалева? Вот кем ты стала?»       — Марин, — она разомкнула руки, давая Марине возможность сделать шаг назад и сбросить с плеч ставшее лишним полотенце. — Я сейчас задам тебе ужасный вопрос, и ты можешь не отвечать, если не хочешь, но я должна… Должна спросить.       — Не надо, я и так понимаю, что ты хочешь знать.       Женя подняла брови.       — Ты хочешь знать, почему я отказала. Почему не позволила ему себя «расслабить», почему стала сопротивляться. Вот что ты хочешь знать.       Да, именно этот вопрос она и собиралась задать. Но сейчас, в устах Марины, эти слова звучали так отвратительно-нечестно, так мерзко и так тошно…       — Да, я хотела знать это, — кивнула Женя. — Но больше не хочу. И я знаю, что мы сейчас сделаем.       Она глубоко вздохнула, быстро соображая. Посмотрела на часы и подумала еще немного.       — Нам нужно закончить съемки, — сказала холодно и сухо. — Ты готова будешь продолжить работать с Кристофом, если все это время здесь буду я? Не буду отходить от вас ни на шаг, вы все время будете под моим контролем. На таких условиях ты готова продолжить работу?       Марина ошеломленно смотрела на нее. В ее взгляде было так много: и удивление, и растерянность, и какая-то невиданная раньше хрупкость.       — Ты что… Веришь мне? — вкрадчиво и тихо спросила она. — Ты что… Веришь мне, а не ему?       Женя молча кивнула. Она не хотела произносить вслух то, что вертелось у нее в голове, но если убрать оттуда все размышления, все допущения, все подозрения, оставалось главное, — да, она верила. И этого было достаточно.       Слезы снова потекли по Марининым щекам. Она не рыдала, не всхлипывала, не издавала ни единого звука. Только дорожки слез были видны — стекающие вниз к подбородку поверх окончательно уничтоженного грима.       — Итак? — спросила Женя, снова взглянув на часы. — Ты готова продолжить работать при условии, что я все время буду рядом?       — Да, — выдохнула Марина. — Господи, да. Я готова. ***       Когда Кристоф наконец объявил, что съемки закончились, за окном уже давно сгустились сумерки. Последние несколько часов были пыткой для всех участников процесса: каждый невыносимо устал, техники срывались на световиков, световики — на техников, гримеры бестолково ходили туда-сюда в поисках счастливчиков, у которых еще остались бы сигареты, и не находя таковых.       Одна только Женька по итогу этого бесконечного и тяжелого дня выглядела по-прежнему холодной и профессионально-отстраненной. Пока Марине снимали старый грим и накладывали новый, она стояла чуть в стороне и говорила по телефону. Говорила по-французски, так, что невозможно было разобрать ни слова, но по интонации было ясно, что разговор не из самых приятных, и что там, в этом телефоне, есть проблемы, и что эти проблемы только усугубились из-за того, что она вынуждена оставаться здесь, а не в своем офисе, несколькими этажами выше.       Потом, когда началась съемка, и Марину, одетую в тонкую комбинацию, усадили за бутафорский штурвал яхты, Кристоф демонстративно отказался говорить по-английски, и Женьке пришлось переводить каждое из его указаний.       Еще позже в павильон пришел Дэнис. Он издалека поздоровался с Мариной, подозвал к себе Женьку, и они долго говорили о чем-то, стоя под самой настоящей пальмой, растущей в глиняной кадке и бдительно охраняемой реквизиторами.       И вот, наконец, все закончилось. На сей раз не было никаких благодарностей, никаких комплиментов, вообще ничего. Кристоф молча собрал свою аппаратуру в кофры и ушел, не бросив на Марину и взгляда.       — Иди переодевайся, — сказала оказавшаяся вдруг совсем близко Женька. — Будем считать, что кошмар на сегодня окончен.       — Спасибо тебе, — выдохнула Марина в ответ. — Без тебя я вряд ли пережила бы этот день.       Женька улыбнулась ей и кивнула. Под ее глазами залегли чуть заметные глазу, но все же тени, скулы заострились, а плечи уже держались уже не так ровно, как это было с утра. Конечно, она тоже устала: сначала бессонная ночь, потом такой длинный и тяжелый день…       — Нам нужно попрощаться сейчас? — спросила Марина. — Съемки закончены, и мы больше не увидимся, так?       Долгий внимательный взгляд был ей ответом. Женька как будто что-то прикидывала внутри себя, что-то старательно обдумывала.       — Я обещала тебе встретиться сегодня после съемок, — наконец, сказала она. — Если у тебя еще есть силы, мы можем поехать поужинать.       Марина вздрогнула от силы пронзившего все ее тело ощущения восторга. Неужели правда? Неужели это не конец? Неужели будет что-то еще?       — У меня полно сил! — радостно заявила она. — Дай мне десять минут, я переоденусь, и…       И сникла, осознав, что переодеваться придется во вчерашнее несвежее платье, а еще натягивать на себя вчерашнее несвежее белье, а еще…       — Давай так, — сказала Женька, — сначала я отвезу тебя в отель, чтобы ты могла принять душ и переодеться, а потом поедем ужинать. Думаю, так будет лучше.       — Или мы можем поужинать прямо в моем отеле, — предложила Марина, радостно сверкая глазами. — Или заказать ужин в номер.       Женькино лицо изменилось в одну секунду. То было спокойное, расслабленное, и слегка насмешливое, и вдруг стало холодным, суровым, будто сделанным из металла.       — Просто поужинать, — сказала Марина быстро. — Я не буду тебя соблазнять, клянусь, у меня даже мысли такой не было. Я просто подумала, что мы могли бы… Знаешь, не наряжаться, не краситься, а просто поесть и поговорить о чем-нибудь отвлеченном, обычном. Как… Друзья?       Женька подождала пару секунд, и вдруг засмеялась.       — Ты что? — удивилась Марина.       — Просто поражаюсь, как быстро скачет туда-сюда статус наших отношений. Ладно, ты права, я тоже вряд ли готова после этих суток идти в ресторан и держать лицо. Иди натягивай на себя свои тряпки, и поедем ко мне. Закажем еду у месье Паскаля и поговорим как нормальные люди.       Марина радостно кивнула и ушла в гримерную. Женька осталась стоять. ***       — Ты говорила, что не разрешаешь себе курить в квартире.       — Так и есть, я всегда курю на балконе.       — Тогда почему?..       — Потому что все и без того покатилось к черту, пусть теперь катится и это.       Они сидели на диване друг напротив друга — одетые в одинаковые шорты и футболки, одинаково поджавшие под себя ноги и одинаково держащие в руках бокалы с белым французским вином. Это длилось уже очень долго, но почему-то ни одной, ни другой ни капли не хотелось спать.       — Что ты будешь делать, когда вернешься в Петербург? — спросила Женя, и тут же добавила: — Только не ври о том, что уедешь жить к родителям, я точно знаю, что ты этого не сделаешь.       Марина задумчиво покачала головой и пожала плечами.       — Приеду домой, скажу Олегу, что наши отношения окончены и что он должен уехать из моей квартиры к чертовой матери.       Женя недоверчиво хмыкнула. Марина кивнула:       — Да, потом он изобьет меня, назвав это «поставить на место», и снова напомнит, что он мой хозяин, а я должна его слушаться.       — А потом?       — А потом я вызову милицию, зафиксирую побои, и напугаю его этим до полусмерти.       Она звучала вполне уверенно — так, словно это действительно был обдуманный не единожды план. Более того: она явно надеялась, что этот план сработает. А вот Женя почему-то совсем не была в этом уверена.       — Почему ты не хочешь, чтобы я попросила Макса помочь? — спросила она, делая глоток ледяного вина и зажмуриваясь от остроты его вкуса. — Если вы приедете вместе, никакого избиения не будет.       Марина усмехнулась.       — Брось, моя до… Прости. Я хочу сказать: Макс же не будет жить со мной всю оставшуюся жизнь, верно? Он вышвырнет Олега, но тот явится обратно как только я останусь одна, и весь сценарий повторится, вот и все. В этом нет смысла. И я должна справиться с этим сама.       Это «я должна справиться сама» вызывало много чувств: уважения, даже восхищения, а еще — страха. Чистейшего, первобытного страха.       Как вообще можно спокойно говорить «он меня изобьет»? Как можно говорить об этом таким тоном, словно речь идет о приготовленном на скорую руку ужине?       — Женька, я справлюсь, — сказала вдруг Марина весомо и твердо. — Прошу, просто поверь, что я справлюсь. Мне не нужна помощь, я не хочу, чтобы ты мне помогала.       — Я и не собираюсь тебе помогать. Я говорила о том, чтобы попросить помощи у Макса.       — Да, но просила бы все равно ты, и, значит, это все равно была бы твоя помощь. И мой ответ нет, я не приму твоей помощи, она мне не нужна.       Марина в несколько глотков допила вино и потянулась, чтобы налить еще. В мягком свете торшера жидкость в бутылке казалась насыщенно-желтой, похожей на яичный желток или сочащийся сладостью мармелад.       — Я так много всего испортила в своей жизни, — Марина плеснула вина себе в бокал и вопросительно посмотрела на Женю. Та покачала головой. — Я так много сделала неправильно и не так, что теперь мне очень важно самой попытаться исправить хоть что-то.       Это звучало разумно и правильно, но сказанное минутой ранее «он изобьет меня», по-прежнему не давало Жене покоя. Она лихорадочно думала, пыталась сообразить, но все решения, которые лезли ей в голову, были одинаково идиотскими или невыполнимыми. Кроме, разве что, пожалуй…       — Хорошо, — сказала она, поставив свой бокал на столик и немного придвинувшись к Марине. — Ты не хочешь принимать мою помощь, помощь Макса, хорошо… Попроси одного из своих мужиков защитить себя. Это ведь ты можешь сделать.       Женя понимала, что своими словами ступает на скользкую дорогу, но ничего не могла с собой поделать. Да, она приняла решение не вмешиваться, но равнодушно слушать план, в котором чокнутый мужчина будет избивать хрупкую женщину… Так поступить она не могла.       — Женька, — Марина почему-то заулыбалась. — Какая же ты…       — Наивная?       — Нет, смешная. Хотя… И наивная тоже. Все эти мужики были копией Олега, как ты не понимаешь? Одноразовые сексуальные партнеры, со многими из них мы даже именами не обменивались. Нам неважно было, как зовут друг друга, мы встречались не для этого.       — И среди них не было ни одного нормального? — недоверчиво спросила Женя. — Тот же Макс, он…       — Он был исключением, — перебила Марина. — Остальные были другими. Я ведь искала не просто секса, Жень, я искала того, кто поставит меня на место, кто еще раз напомнит мне, какая я блядь, и как мало хорошего я заслуживаю в этой жизни.       Она протянула руку и мимолетно коснулась кончиками пальцев Жениной ладони. Просто так коснулась, без сексуального подтекста, — как будто хотела еще на мгновение напомнить себе, что рядом есть кто-то живой и теплый.       Но это прикосновение вызвало вспышку в Жениной груди. Вспышку холода вперемешку с жаром, вспышку мгновенного «твою ж мать». И она отдернула руку.       — Ты правда считаешь, что не заслуживаешь ничего хорошего?       — Да. Я говорила тебе об этом еще в Петербурге, но тогда ты не хотела, не была готова меня услышать. Я правда считаю, что не заслуживаю, я совершила слишком много ошибок, слишком много плохого.       Она вдруг усмехнулась, и у Жени мороз пробежал по коже от этой усмешки.       — Помнишь, я сказала тебе, что Олег торопит со свадьбой, а я, как могу, тяну время?       Женя кивнула.       — Так вот, я тянула время в том числе и потому, что перед новой свадьбой мне нужно было еще и развестись.       Что ж, это должно было удивить, даже поразить, но — нет. Женя ожидала чего-то подобного, догадывалась. Просто боялась спрашивать.       — Ты носишь фамилию мужа, — не спросила, а утвердительно сказала она. — Лазарева. Это вообще не твоя фамилия. А какая твоя?       — Разве это важно? — усмехнулась Марина.       — Вероятно, нет, но я хочу знать.       — Юдина. Марина Алексеевна Юдина. Вот как меня звали изначально, вот как меня звали до всего этого.       Женя кивнула и, ухватив пачку сигарет, вытряхнула одну. Предложила Марине, а когда та отказалась, закурила сама. Клубы дыма поднялись к потолку, развеиваясь в теплом свете торшера.       — Все такое ненастоящее, да? — спросила Марина после долгой паузы. — Я вся — ненастоящая.       Это было правдой, но не всей. Было что-то еще. Всегда было что-то еще.       — Ты просто не даешь никому шанса узнать тебя, — сказала Женя, глубоко затянувшись. — Мы были вместе почти год, но я узнала о тебе очень мало, почти ничего.       — Ты знала больше, чем кто-либо другой в этом мире.       — Да, знаю, но этого все равно было недостаточно, все равно было мало. Вспомни наш последний разговор там, в Черноморске. Ты кричала, что если я увижу тебя настоящую, то никогда не захочу больше с тобой говорить. Ну и что в итоге? Я увидела тебя настоящую, и вот они мы, и мы разговариваем, и мир не рухнул.       Марина качнула головой.       — Рухнул, Жень. Конечно, рухнул.       — Нет. Пошатнулся — да, безусловно. Но не рухнул.       Они помолчали, старательно отводя друг от друга взгляды. Одна смотрела на сверкающую поверхность соковыжималки на столешнице, другая — на приоткрытую дверь, ведущую на балкон.       — Если бы ты решила вернуться в Петербург, я предложила бы тебе попробовать дружить, — сказала вдруг Марина, и Женя вздрогнула от надрыва, прозвучавшего в ее голосе. — Ты бы отказалась, и была бы в этом абсолютно права, но я бы все равно предложила.       — В таком случае хорошо, что я не собираюсь возвращаться.       Она сказала это вслух, и только теперь поняла: да, не собирается. Она останется здесь, в Париже, она примет новый контракт от лодочников, она подпишет его, станет полноценным директором агентства вместо надоевшего Мореля, и продолжит жить в своей уютной квартире близ Площади Республики, продолжит водить свой маленький «Ситроен», продолжит ездить на работу на своем любимом велосипеде, и изредка приезжать в гости к Але и Мишель.       А потом, спустя какое-то время, она встретит женщину. Хорошую обычную женщину, с которой будет легко ходить на свидания, держаться за руки, дарить друг другу цветы. Целоваться под ошеломительно пахнущими липами, заниматься любовью на хлопковых простынях, вместе курить на балконе, сидя в одинаковых креслах и держась за руки.       А после… Еще позже, — ведь возможно же, верно? Они смогут оформить свои отношения, и купить дом в пригороде, и завести детей и собаку. И будут просто жить, просто любить друг друга, поддерживать друг друга и понимать друг о друге все до последней капли.       — О чем ты думаешь? — спросила Марина, и Женя вздрогнула. Слишком быстрым был переход от мечты к реальности, слишком острым.       — Скажи, — вместо того, чтобы ответить, попросила она. — Вот уйдешь ты от Олега, сейчас даже неважно, каким способом, но, допустим, уйдешь… И что будет дальше?       Марина удивленно подняла брови.       — В каком смысле?       — Как ты себе представляешь свою дальнейшую жизнь? — уточнила Женя. — Как ты себе ее видишь?       Она ответила, не задумываясь.       — Никак, если честно. Я знаю, что мне придется начать строить свою жизнь заново, с нуля, но что из этого получится, я пока плохо себе представляю.       — Но если подумать, — Женя затушила сигарету в пепельнице и тут же прикурила новую. — Если представить, какой жизни ты бы хотела, — что бы это было?       Марина прикусила губу, поставила бокал с вином на столик, и потянулась к Жениной пачке сигарет. Вытряхнула одну, протянула руку за зажигалкой. Думала.       — Я бы хотела продолжать работать в хорошем, дорогом агентстве. Чтобы не возвращаться в этот проклятый блядушник, а быть настоящей моделью, которой никто не посмеет предложить… Сама понимаешь, что. Я бы хотела завести настоящих друзей, с которыми можно было бы проводить время, разговаривать, ездить на шашлыки или на озеро. Я бы хотела…       Она вдруг замолчала и отвернулась. Нервно втянула в себя сигаретный дым.       — Ты чего? — коротко спросила Женя. И тут же поняла: плачет. Плачет, но не хочет, чтобы это было заметно, для этого и отвернулась, для этого и пытается сейчас взять себя в руки. — Эй, ты можешь плакать, в этом нет ничего страшного, это…       — Я хотела бы, чтобы в моей жизни была ты! — это вырвалось с хрипом, со всхлипом. — Вот чего бы я хотела, ясно? Я хотела бы, чтобы все началось заново, но на этот раз честно, чисто, открыто и свободно. Я хотела бы послать к дьяволу своих родителей, хотела бы всем и каждому рассказать, что я люблю тебя, люблю больше всего на свете, и что без тебя моя жизнь кажется глупой и бессмысленной. Вот чего бы я хотела.       Женя долго молчала, переваривая услышанное. Ей было грустно и горько, и давило что-то под сердцем, — может быть, старый знакомый, стеклянный человечек?       — Ты говорила, что изменяла мне с бесконечной чередой мужиков, чтобы не признавать, что ты лесбиянка, — сказала она, сделав глоток вина. — Теперь, получается, ты готова это признать?       Марина покачала головой. Сглатывала продолжающие течь по щекам слезы, между ее пальцами дотлевала столбиком пепла сигарета.       — Около двух месяцев назад я переспала с женщиной, — сказала она, и это было сродни удару в живот: слишком неожиданно, слишком странно. — Хотела проверить… Проверить, каково это — спать не с тобой.       — И как?       — Это был просто секс. Обычный секс, понимаешь? Он практически ничем не отличался от секса с мужчинами, разве что технически, но это не имело никакого значения. Знакомство, флирт, секс, оргазм, и на этом все. Так что я до сих пор не понимаю…       — Погоди.       Женя прикусила губу, вглядываясь в заплаканное лицо Марины. Пришедшая ей в голову мысль была очень плохой, очень страшной. Она не была уверена, стоит ли вообще озвучивать эту мысль вслух.       — Скажи мне… — поколебалась еще секунду, а потом словно с обрыва бросилась. — Это ты решила переспать с женщиной или это он заставил тебя это сделать?       И все вдруг встало на свои места. Мозаика сложилась окончательно в ровный и понятный узор. Ей больше не нужен был ответ, ей вообще были больше не нужны ответы. Она все поняла.       — Это он, — сказала вслух, не обращая внимания на рыдающую Марину. — Он хотел, чтобы ты спала со всеми этими мужиками, он все это начал, он отправил тебя спать со мной, а потом, когда я ушла, велел начать спать с другой женщиной. Все это сделал он.       — Нет!       Марина вскинулась, всплеснула руками. Кулаком вытерла слезы со щек, размазав остатки косметики.       — Нет, Женька, все было не так!       — Прекрати врать, — велела Женя холодно.       — Я не вру! Да, он все это начал. Да, первые мужики появились, потому что он заставил меня… попросил меня… Но потом я все это делала сама, понимаешь? Потом он уже не заставлял, а я…       — Он сделал из тебя это. Чертов сукин сын сделал из тебя это.       Ее словно разрывало на части от ярости и гнева. Хотелось немедленно вскочить на ноги, сунуть ноги в кроссовки, и бежать к машине. Доехать до аэропорта и улететь ближайшим рейсом в Петербург. А там — ворваться в квартиру на пятом этаже дома с колоннами, схватить за горло ничего не понимающего Олега, и сломать к чертовой матери его чертову шею.       — Вот то, чего я никак не могла понять, — с гневом вырвалось из Жени. — Вот из-за чего я с ума сходила, не в силах осознать: ну как? Как? А ответ все время был на поверхности. Это он тебя такой сделал. Он превратил тебя в это.       — Все было не так! — выкрикнула заплаканная Марина. — Он заставлял, но только в самом начале, слышишь? Не смей сваливать все на него, не смей меня оправдывать, это я во всем виновата, это я все это творила!       Она вдруг рванулась вперед, навалилась на Женю всем телом, нависла сверху. Волосы упали вниз, образуя собой кокон, укрывающий их почти прижатые друг к другу лица.       — Он объяснил мне, что я создана для секса, да, — продолжила Марина сбивчиво, торопясь. — Объяснил, что есть такие женщины, которых самой природой предназначено трахать. И первые мужики, к которым он меня отправлял… Боже, это было ужасно, это было отвратительно и мерзко, но потом… Потом мне стало это нравиться, ясно? Потом я делала это сама, сама выбирала, сама заигрывала и соблазняла. Не оправдывай меня, ясно? Я не стою твоих оправданий!       Женя задыхалась. Она лежала на спине, ощущая на себе тяжесть Марининого тела, и с ужасом понимала, что все возвращается. Прямо здесь, прямо сейчас, в ее уютной маленькой квартире близ Площади Республики, все возвращается.       Возвращается боль, возвращается горечь, возвращается ощущение собственной мелкости и никчемности перед пугающим и огромным миром. Возвращается понимание, что никакой справедливости в этом мире нет и никогда не было, что честность, доброта, достоинство, — все это попросту не имеет никакого значения, и не способно одолеть безнравственность, жестокость и равнодушие.       — Я любила тебя, — прошептала она, снизу вверх глядя в утопающие в слезах Маринины глаза. — Я любила тебя, идиотку, и не потому что ты хорошо трахалась, а вопреки этому. Я любила тебя, потому что в тебе было что любить, и сейчас в тебе есть что любить, слышишь?       — Нет. Ты ошибаешься.       Горячий поцелуй накрыл Женины губы так неожиданно и так резко, что она не успела отвернуться. Успела лишь ощутить губами жар, влажность, затягивающую силу и нежность, а потом… Обеими руками обхватила Марину за талию и сняла ее с себя, и отодвинула, и вскочила на ноги, оставив ее лежать на диване.       — Что ты хотела этим показать? — прищурилась, глядя сверху вниз. — Что можешь одним дурацким решением разрушить любую, даже самую маленькую близость? Я и так это знаю, ты не открыла мне сейчас ничего нового.       Марина смотрела на нее, даже не пытаясь пошевелиться. Она лежала на спине, руки вдоль тела, ноги вытянуты, — словно оловянный солдатик из старого детского набора игрушек.       — Ты прилетела сюда через всю Европу, ты выдержала побои, когда Олег не хотел тебя отпускать. Ты нашла меня и пробилась ко мне, чтобы попросить прощения. Ты помогла мне разморозить чувства, до которых за год не смог добраться даже мой чертов психотерапевт. Ты приняла решение уйти от Олега, и придумала план, и собираешься следовать этому плану. И после этого ты хочешь сказать, что в тебе нечего любить? После всего этого ты хочешь сказать, что не заслуживаешь любви?       Женя вдруг поняла, что сорвалась на крик, и умолкла, будто натолкнувшись на невидимую стену. Отвернулась, подошла к раковине, включила воду и долго пила, склонившись над краном. После этого умыла горящее огнем лицо, обтерла его подолом футболки, и обернулась обратно.       Марина уже не лежала, она вновь сидела на диване — вся подтянутая и собранная, зажатая в комок, как будто готовая к тому, чтобы выскочить отсюда немедленно, как только начнут выгонять. А в том, что начнут, она, похоже, не сомневалась.       — Ты просто идиотка, — сообщила Женя, вернувшись и рухнув обратно на диван. Схватила бутылку с остатками вина, сделала несколько глотков прямо из горла. — Твои родители никогда не умели прощать, и тебя, дуру, не научили.       Она поставила бутылку обратно и всем телом повернулась к Марине.       — Теперь я знаю все? — спросила, глядя в глаза. — Отвечай честно: теперь я знаю всю грязь? Или есть что-то еще?       — Нет, — обреченно выдохнула Марина. — Больше ничего нет. Ты знаешь все.       — Хорошо.       Женя протянула руки и ухватила ее пальцы. Сжала крепко, заставляя продолжать смотреть на себя. И, не отрывая взгляда от влажных глаз, сказала:       — Я знаю все, и я прощаю тебя. Прощаю за все, что ты сделала.