Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      К ночи в Париже похолодало, и сидя в салоне автомобиля, Женя тихо радовалась, что пару недель назад нашла время и озаботилась починкой кондиционера. Сидящая рядом на пассажирском сиденье Марина была рада не меньше: она то и дело подносила ладони к решетке, источающей теплый воздух, и куталась в тонкий шарф.       — После знакомства с твоим велосипедом я думала, что ты передвигаешься исключительно на нем, — отметила она.       — Особенно зимой и в дождь, — хмыкнула Женя в ответ. — И в загородных поездках тоже.       Они неслись по автобану, маленький «Ситроен» с легкостью развивал нужную скорость, и управлять им было очень легко: машина отзывчиво подчинялась каждому движению руля или педалей.       — Куда мы едем? — спросила Марина.       — В Понто-Комбо. Это недалеко, можно сказать, пригород Парижа.       — И зачем ты туда едем? Там живет твоя любовница?       Женя усмехнулась. Она бы закатила глаза, но движение было достаточно оживленным, а скорость достаточно высока, чтобы поостеречься.       — У тебя всегда только одно на уме, — проворчала она. — Там живут мои знакомые, Аля и Мишель. Они вместе уже пять лет, у них двое детей, и недавно они заключили так называемый договор гражданской солидарности — во Франции это почти брак.       — Погоди, — Марина едва не подпрыгнула на сиденье. — Хочешь сказать, они обе девушки?       — Женщины, да.       — И зачем ты хочешь мне их показать?       — Я хочу показать не их, а то, что мне нужно от отношений и как я теперь вижу свое будущее.       Всю оставшуюся дорогу они провели в молчании. Марина, отвернувшись, смотрела в окно, а Женя следила за дорогой, рассеянно размышляя о том, как странно порой складывается ее жизнь.       Она приняла решение не вчера и не позавчера, и даже не сегодня днем, когда увидела Марину почти обнаженной, невероятно красивой, изящно возлежащей в дорогой ванне. Нет, решение пришло позже, в гримерной, когда они стояли так близко друг к другу, и запах был ностальгически-возбуждающим, и губы были в опасной близости, и руки так нежно касались кожи. По всем законам жанра, Женя должна была, обязана была хоть что-то почувствовать, но ничего не было. Только мертвенный холод, легкое недоумение и ясное понимание: «Это не то, что мне нужно. Больше нет»       Не было ничего удивительного в том, что Марина предложила ей свое обычное, понятное. Но за последний год слишком многое изменилось для того, чтобы просто взять это и забрать себе. Теперь Женя хотела большего.       Свернув на узкую дорогу и проехав еще несколько километров, она остановилась у небольшого коттеджа, на первом этаже которого, несмотря на поздний час, горели все до единого окна. Вытащила из сумки телефон, набрала номер.       — Это ты приехала? — послышалось из сотового вместо приветствия.       — Да. Впустишь?       — Ну уж нет, все переговоры будем вести через окно. Это наш особый протокол для гостей, которые являются даже не к позднему ужину, а к ночному кефиру.       Женя засмеялась и заглушила двигатель. Повернулась к Марине: та сидела, напряженно сложив руки на коленях и глядя в окно.       — Ты что? — удивилась Женя. — Нервничаешь?       — Немного, — она сделала глубокий вдох и, по-видимому, все же справилась с собой. Расслабила руки, выдавила улыбку, распрямила спину. — Все в порядке. Идем.       Они вышли из машины, прошли по подъездной дорожке, уходящей чуть вверх, и поднялись по ступенькам. На крыльце уже ждала Аля — с неизменной сигаретой в уголке рта, в наброшенном на плечи махровом халате и с хитрым прищуром голубых глаз.       — Ну-у ты засра-а-нка, — протянула она, обнимая Женю и касаясь мимолетно ее щеки своей. — Дети уже седьмой сон видят, а их высочество только изволило появиться. И как это понимать? Впрочем, можешь не отвечать, сама знаю, — она выплюнула сигарету, притоптала ее подошвой туфли и принялась передразнивать: — Прости, работа задержала, рекламный рынок рухнет, если я не просижу в своем офисе лишних три часа, все клиенты повесятся, а журналы не выйдут из типографии.       Женя засмеялась и покачала головой.       — Не совсем так, — объяснила она. — Марину сегодня снимали для «Космополитэн», и съемки действительно задержались.       — Марину, хм?       Аля легким движением руки отодвинула Женю в сторону и увидела наконец стоящую за ее плечом Марину. Придирчиво осмотрела с ног до головы, заглянула в глаза и лишь потом протянула сложенную «лодочкой» ладонь.       — Знакомьтесь, — чуть с опозданием сказала Женя.       — Как-нибудь без тебя разберемся, — проворчала Аля, потрясла Маринину руку и снова осмотрела ее с ног до головы. — Марина значит, ага. Ну, заходите, раз уж явились.       Она первой вошла в коттедж, без остановки протопала по небольшому коридору, распахнула тяжелую дубовую дверь в гостиную и кивнула — проходите.       — Джейни! — Мишель вскочила с дивана, едва не стряхнув на пол все листы бумаги, аккуратно разложенные на стеклянном столике. — Как я рада тебе видеть!       — «Тебя», а не «тебе», детка, — поправила Аля, с усмешкой наблюдая, как Мишель и Женя обнимаются.       — Тебя, да. Простите. Мой русский еще очень тяжелый. А вы Марина, так? Приятно с вами познакомиться!       Пока Мишель улыбалась и щебетала, Аля уже успела собрать со стола все ее бумаги и придвинуть сбоку еще одно кресло.       — Вина? — предложила она, доставая бутылку с полки и внимательно ее разглядывая.       — Лучше воды, — быстро сказала Женя.       — А я не откажусь, — выпалила Марина.       После нескольких минут суеты, они наконец расселись, держа в руках бокалы: Женя заняла одно из кресел, Марина второе, напротив, а хозяйки дома устроились на диване.       — Ну что, снежная королева? — начала Аля насмешливо. — Как дела в большом бизнесе?       — Понятия не имею, — в тон ответила Женя. — Я там никогда не была.       — Да ладно! Между прочим, я тоже не пальцем деланная и вращаюсь в определенных кругах, а там ходят слу-у-хи…       Женя покачала головой.       — Слухи — это просто слухи, — сказала она, бросив на Алю предупреждающий взгляд. — Расскажите лучше, как прошла церемония, и как вы себя теперь ощущаете? Что-нибудь изменилось?       Марина быстро сделала глоток вина и склонила голову: приготовилась слушать. Она с интересом поглядывала то на Алю, то на Мишель, то на уютную и слегка безалаберную обстановку их гостиной.       — Церемонии не было, — Мишель ласково взъерошила Алины короткие волосы. — Мы пришли в назначенное время и подписали бумаги.       — А что до ощущений, — перебила Аля, — теперь мы чувствуем себя более защищенными, если ты понимаешь, о чем я. Кстати, говорят, Ширак всерьез задумывается о том, чтобы разрешить нашим полноценные браки и усыновление детей партнера, но я не слишком в это верю.       — Вы бы хотели усыновить детей… партнера? — спросила вдруг Марина, и все разом посмотрели на нее.       — У нас двое детей, — ответила Аля, сделав акцент на слове «нас». — Старшего Мишель родила еще до того, как мы встретились, а младшую — уже после. Проблема в том, что юридически оба только ее дети.       — Почему это проблема?       — Потому что если с ней что-то случится, то я не смогу автоматически получить опеку, мне придется идти в суд и бороться с чокнутой мамочкой Мишель, и еще неизвестно, кто из нас победит в этой борьбе.       Марина кивнула, сделала еще один глоток вина. Она явно была немного смущена и растеряна, но, тем не менее, продолжила разговор, обращаясь к Мишель.       — Ваша мама действительно сумасшедшая?       — Немного, — засмеялась, едва не расплескав вино. — Она параноик и не любит...       — Меня! — перебила Аля. — Она не любит меня! А выглядит это так: Мишель, мон чери, эта русская обдерет тебя до нитки и уйдет, как только получит гражданство. Помяни мое слово, мон чери!       Женя засмеялась: она, как и всегда, очень похоже изображала французский акцент.       — И это при том, что мы вместе пять лет, — уже серьезно добавила Аля, — я давно гражданка Франции, и этот дом куплен благодаря нашим общим доходам.       В ее словах слышалась застарелая боль, и Женя, наклонившись, коснулась ее ладони утешающим жестом. В ответ она получила быстрый благодарный взгляд, который тут же переключился на Марину.       — А вы недавно из России, так? — спросила строго. — Я не слышу у вас вообще никакого акцента.       — Я приехала всего на неделю, чтобы сняться в рекламе.       Аля снова глянула на Женю. На сей раз в ее взгляде читалось: «И за каким чертом ты тогда ее сюда притащила?»       — Когда я еще жила в России, мы какое-то время были парой, — с легкой улыбкой объяснила Женя. — Затем Марина ушла от меня к своему бывшему, а, приехав в Париж, попросила о встрече. Сообщила, что все еще любит, а затем попыталась меня соблазнить.       Судя по лицам Али и Мишель, такого они не ожидали. Марина же и вовсе подавилась очередным глотком вина и закашлялась, пряча раскрасневшееся лицо в ладонях.       — С ума сошла? — по-французски спросила Мишель. — Зачем ты так с ней?       Марина наконец откашлялась, и теперь сидела, вжавшись в кресло и стараясь быть как можно менее заметной. Женя спрятала усмешку.       — Перестаньте, все в порядке, — сообщила она. — Это всего лишь правда, верно, Мариш? И потом, я полагаю, что если женщина способна крутить роман одновременно со мной, своим бывшим и еще десятком мужиков, а потом явиться в мою жизнь и заявить, что все еще любит, — значит, комплексов у этой женщины нет, и с ней можно говорить прямо. Ведь так?       Мишель подскочила на ноги и, вытаращив на Женю глаза, махнула рукой в сторону заднего выхода.       — А ну-ка, идем, — скомандовала она.       — Куда это?       — Покурим на заднем дворе. Давай, пошли.       Женя подчинилась. Достала из сумки сигареты и зажигалку, прихватила бокал с водой, и, бросив еще один взгляд на сжавшуюся в кресле Марину, вышла следом за Мишель во двор.       Дворик был совсем маленьким, узким. Помимо пары деревьев, в нем помещались лишь небольшой цветник, длинный деревянный стол с лавками по обе стороны, и ящик с детскими игрушками.       Мишель толкнула Женю в плечо, побуждая сесть на лавочку, и упала рядом. Выхватила сигарету из ее пачки, закурила, по привычке выдыхая дым в сторону.       — Я буду говорить на своем языке, — сказала она сердито. — Боюсь, словарного запаса не хватит, чтобы вести этот разговор на русском.       Женя молча курила, оперевшись локтями о стол и глядя в сверкающее звездами небо.       — Послушай меня, — продолжила Мишель, — что бы ни натворила эта женщина, ты не имеешь права так унижать ее. Это отвратительно.       — Хочешь, расскажу тебе, что на самом деле отвратительно? — улыбнулась Женя, продолжая разглядывать звезды. — Трахаться одновременно со мной и бывшим, и, как будто этого мало, постоянно заводить случайные связи. Просто для секса, на одну ночь. А потом приходить ко мне и ложиться со мной в одну постель. Вот это отвратительно.       — Ты не знала, что она тебе изменяет?       — Нет, конечно. Я была уверена, что у нас любовь, что мы стараемся построить что-то вместе, что каждая что-то вносит в нашу общую жизнь. А оказалось, что она вносила в нашу жизнь только потенциальные венерические заболевания.       Мишель локтем пнула ее в бок, заставляя посмотреть на себя. Женя послушно посмотрела.       — Ты злишься, Джейни. Ты очень сердита на нее.       — Нет, я не злюсь. Я просто… — она поискала слово. — Я просто не понимаю, как так можно? Явиться сюда после всего…       — Погоди, — ладонь Мишель легла поверх Жениных пальцев. — Она явилась сюда, но ты ее приняла. Говорила с ней, слушала ее, и даже пригласила к нам. Зачем?       Женя хмыкнула, и снова посмотрела вверх, на звезды.       — Хотела показать то, что увидела сама, когда познакомилась с вами. Что две женщины могут быть вместе, у них может быть семья, дети и все остальное.       — И зачем? — повторила Мишель. — Для чего тебе ей это показывать?       Это был очень хороший вопрос, но Женя понятия не имела, как на него ответить. Она вдруг ощутила, как сильно устала за эту неделю: и физически, и душевно. Слишком много всего свалилось на нее разом, слишком много всего пришлось обдумывать, проговаривать, удерживать, чтобы — не дай бог! — не выпустить наружу.       — Старая дура, — по-русски прошептала она себе под нос.       — Что? — удивленно моргнула Мишель.       — Старая дура, — повторила по-французски. — Ты права, мне не стоило ее сюда привозить, мне не стоило вообще говорить с ней и смотреть на нее. Нужно было послать ее к черту в ту же секунду, когда она попросила о встрече.       Мишель повернулась всем телом и погладила Женю по голове. Это был такой теплый и ласковый жест, что от него в груди что-то защемило, вспыхнуло, подступило вверх, к ключицам.       — Может, и надо было, — тихо произнесла Мишель, продолжая перебирать пальцами непослушные Женины кудри. — Но ты не послала, ты выслушала ее, ты привезла ее сюда. И я полагаю, это хоть что-то, да значит.       — Это значит, что я старая дура, — упрямо повторила Женя.       — Нет, милая, это значит, что между вами осталось что-то, что тебя тревожит и не дает отпустить. Ты сердишься на то, что она сделала, сердишься на нее, но не хочешь этого признавать.       Женя вздохнула и повернула голову, чтобы посмотреть в глаза Мишель.       — Я не чувствую злости, — сказала она. — С момента, когда она явилась в Париж, я вообще ничего не чувствую. Ты права, я говорила с ней, я смотрела на нее, все так, но… Я как будто замерзла изнутри, окаменела, и страшно представить, что будет, когда это пройдет.       — Будет больно, это уж точно.       — К боли я привыкла, это меня не пугает.       — Тогда что? — улыбнулась Мишель. — Боишься, что снова ощутишь любовь к ней?       Женя покачала головой.       — Боюсь снова ощутить себя маленькой и ничтожной, наверное. Когда она ушла, боль действительно была самым простым, самым понятным из всего, что я чувствовала. Гораздо хуже оказалось ощущать себя бессильной, ни на что не годной. Я снова оказалась недостаточно хороша, я снова стала не нужна, и все это произошло очень быстро, буквально в один вечер, понимаешь?       — Понимаю, — Мишель порывисто обняла ее и прижалась щекой к щеке. Женя, помедлив, обняла ее в ответ. — Джейни, меня тоже бросали, мне тоже разбивали сердце, и поверь, к этому нельзя подготовиться. В один вечер или в двадцать вечеров, это все равно будет одинаково больно и обидно.       — Знаю, но… Дьявол, я думала, что все закончилось, что она осталась в прошлом. А она явилась сюда, как ни в чем не бывало, со своими извинениями, признаниями, с идиотскими попытками снова затащить меня в постель. За кого она меня принимает? Неужели она правда думает, что после всего я соглашусь прикоснуться к ней? Неужели она настолько плохо меня знает?       — Ох, милая…       Мишель положила ладонь на Женин затылок и мягко надавила, принуждая опустить голову. Теперь они сидели, обнявшись еще крепче, и Женя утыкалась лбом в плечо Мишель, и обхватывала руками ее бока, и тяжело дышала, слушая стук ее сердца.       Очень давно никто не утешал ее так — мягко, тепло, по-матерински. Укутывая и защищая, будто говоря: «Все будет хорошо, малыш. Я рядом»       — Прости, — пробормотала Женя, пытаясь поднять голову и отстраниться. — Я не собиралась вешать на тебя свои проблемы, и…       Вместо ответа Мишель только крепче сжала ее в своих руках, поцеловала в макушку, и принялась укачивать, как ребенка, тихонько напевая: Une libellule s'est posée sur la lune. Dans les bois, au profond des nids, Les oiseaux se sont endormis. N'aie pas peur du vent qui gronde, Ni des chiens errant dans l'ombre. Mille étoiles vont briller, Mille étoiles pour te bercer.       Женя сама не поняла, на каких именно словах все ее внутренности сжало спазмом, а на глазах выступили слезы. Может быть, это было «Не бойся ни ревущего ветра, ни собак, блуждающих в тени», а, может, «Тысяча звезд засверкает на небе, тысяча звезд, чтобы укачать тебя».       Она плакала, утыкаясь в Мишель, обхватывая руками ее бока. Это не были слезы, которые возникают из боли, эти были из другого — из горечи. Из грусти, что все действительно закончилось, что женщина, которую она привезла сюда, — не та Марина, которую она любила. Та Марина никогда не бы не предложила секс вместо глубокого и тяжелого, на разрыв, разговора. Эта Марина избегала таких разговоров, как огня.       То, о чем они говорили, было… Ложью? Нет, не ложью, это было правдой, и Женя каким-то звериным чутьем ощущала: не врет. Но, может быть, это было не всей правдой? Может быть, за этой правдой скрывалась еще одна — какая-то другая?       — Мишель, — произнесла она сквозь слезы, — сегодня я видела следы синяков на ее теле. Они были замазаны гримом, но вода смыла часть, и я увидела.       — Синяки? — удивленно переспросила Мишель.       — Да.       Женя отодвинулась, глубоко вдохнула холодный ночной воздух, вытерла ладонями мокрые щеки.       — Он все еще бьет ее, Мишель, он избил ее совсем недавно, по-видимому, накануне ее приезда сюда. Она говорит об этом так, словно это осталось в прошлом, но нет — не осталось. Я видела это, видела ее синяки.       — В таком случае ты должна заявить в полицию.       Конечно, должна. Будь они обе француженками, будь Олег гражданином Франции, полиция откликнулась бы, вмешалась, было бы судебное разбирательство, а затем — кто знает? — возможно, даже запрет на приближение.       — В России заявлять о таком бессмысленно. Они все равно ничего не сделают.       Мишель покачала головой.       — Аля рассказывала об ужасных законах вашей страны, — недоверчиво сказала она. — Но о таком…       — Как ты думаешь, что я должна сделать теперь? — перебила Женя. — Если не рассматривать полицию и все прочее, как ты считаешь, что мне делать?       Она знала, что Мишель скорее всего не ответит, а если и ответит, это ничем не поможет, но ей отчаянно хотелось получить совет: настоящий совет, без обвинений, без осуждения. Просто совет, которым можно было бы воспользоваться, который можно было бы применить на практике.       Но Мишель молчала. Подумала немного, затем нагнулась к Жене и взяла ее руки в свои.       — Ты больше не маленькая, — сказала она тихо. — И ты не беспомощная. Ты большая и сильная, и точно знаешь, чего ты хочешь.       Женя вскинулась, замотала головой, но Мишель остановила ее, крепко сжав руки в своих.       — Дослушай, — велела строго. — Если Марина стала жертвой насилия, это вполне может объяснить ее поведение. Женщины, подвергшиеся такому, часто неосознанно ищут для себя агрессивных партнеров, пытаясь заполнить дыру, образовавшуюся внутри. В своей практике я действительно много раз видела такое: беспорядочный секс помогает им выживать.       К горлу подступила тошнота. Женя сглотнула, рывком отдернула свои руки из хватки Мишель. Вот теперь, именно теперь, она ощутила злость: очень много чистой первоклассной злости, от которой даже в ушах зашумело.       — Я тоже жертва насилия, если уж на то пошло, но это не значит, что я имею право…       — Кто говорит о правах, Джейни? Речь вообще не об этом, а о том, что каждый человек по-своему переживает нанесенную травму, и то, что тебе не подходит ее способ, еще не значит, что этот способ плохой.       Женя замотала головой. От повисшего в воздухе напряжения ей с каждой секундой было все труднее и труднее дышать, а злость внутри словно разбухала, расширялась, превращалась в нечто неконтролируемое и страшное.       — О, правда? — сквозь зубы спросила она. — Хочешь сказать, я должна пожалеть ее? Принять обратно, утешить: ах, несчастная Марина, она вынуждена трахаться с кем попало, чтобы… Как ты там сказала? Выжить?       — Нет, милая, ты ничего ей не должна. Я всего лишь пытаюсь сказать, что у ее поступков могли быть причины.       — Да плевать я хотела на ее причины!       Ярость захлестнула ее и понесла, неконтролируемо и жутко. Женя с силой отшвырнула в сторону опустевшую пачку из-под сигарет, вскочила на ноги и буквально вбежала обратно в дом, не обращая внимания на встревоженные крики Мишель за спиной. Картина, которая открылась перед ней, должна была приглушить пожар, но от вида побледневшего лица Марины, от вида нахмуренной Али, злость в секунду выросла вдвое.       — Ты трахалась со всеми этими мужиками, чтобы выжить? — спросила Женя, в несколько шагов оказавшись рядом со сжавшейся в кресле Мариной и нависнув над ней. — Это последствия пережитого тобой насилия?       — Джейни, прекрати! Оставь ее!       — Отвечай мне, — прорычала, с силой сжимая пальцами спинку кресла. — Это из-за насилия? Или потому что ты блядь, не способная на нормальные отношения?       Марина молчала, было похоже, что она даже дышать перестала — грудь, губы, — ничего не двигалось, не шевелилось. Она как будто превратилась в собственную ледяную статую, и только темные глаза продолжали жить: зрачки расширились, веки дергались нервическими рывками.       — Я ненавижу тебя, — прошипела Женя, не отрывая взгляда от этих чертовых глаз. — Ненавижу тебя так сильно, что убила бы, если б могла.       — Джей, отойди от нее, твою мать!       Кто-то — то ли Аля, то ли Мишель — схватил ее сзади за локти и оттащил в сторону. Женя сопротивлялась, но не слишком настойчиво: дернула руками, вырываясь из крепкой хватки, рухнула на диван, спрятала лицо в ладонях. Она не плакала, больше нет, и ярость, клокочущая в груди, как-то враз успокоилась, угомонилась, притихла.       Ощущала ли она вину? Нет, абсолютно, — даже проверила несколько раз, внимательно прислушиваясь к себе. Вины не было.       — Извините, — произнесла вслух, отлично понимая, как фальшиво звучит ее голос, но даже не пытаясь что-то с этим сделать. — Мне жаль, что я все это устроила.       — Не похоже, чтобы тебе было жаль, — холодно сказала Аля, и Женя убрала руки от лица, чтобы поднять голову и посмотреть на нее.       Они обе были там — на подлокотниках кресла. Обнимали Марину, каждая со своей стороны, Мишель гладила ее затылок, Аля держала за руку.       — Класс, — оценила Женя с усмешкой. — Теперь и вы на ее стороне. Отлично.       — Ты спятила? — по-французски спросила Мишель. — Считаешь себя вправе так обращаться с человеком?       — Да, считаю себя вправе так обращаться с тварью, которая…       Аля не дала ей договорить.       — Тебе осталось только ее ударить, — сказала она, исподлобья глядя на Женю. — Все остальное ты уже сделала. В лучших традициях жанра.       Женя вскочила на ноги и всплеснула руками. Она как будто попала в театр абсурда: в месте, где ей всегда было так тепло и спокойно, с людьми, которые всегда были готовы ее поддержать… Как так вышло, что мир настолько перевернулся с ног на голову, что эти самые люди взялись защищать не ее, а Марину? Как?       Аля и Мишель переглянулись. Первая качнула головой, вторая кивнула.       — Что? — спросила Женя. — В чем дело? Хотите, чтобы мы уехали прямо сейчас? Это отличная идея, и именно так я и собираюсь поступить.       — Мы хотим, чтобы ты уехала одна, Джейни, — сказала Мишель. — Марина, мы предлагаем тебе остаться у нас.       Она застыла, ошеломленная.       — Что? — медленно переспросила.       — Ты слышала. Мы не отпустим ее с тобой, когда ты в таком состоянии. Хочешь уехать — езжай, но эта женщина останется здесь, в безопасности.       — Да я пальцем ее никогда не трогала! — выкрикнула Женя, окончательно растерявшись.       Аля поджала губы, отпустила руку Марины, и, подойдя ближе, положила ладони на Женины плечи.       — Ты не контролируешь себя, — сказала она холодно. — Что бы ни сделала тебе эта женщина, она не заслужила такого обращения. Она человек, а не подушка для битья, ясно? И пока мы не будем уверены в ее безопасности, она никуда с тобой не поедет.       — Да вы с ума сошли, вы обе!       Женя рванулась, но Аля — откуда только силы взялись? — удержала ее на месте. Ее пальцы сильнее впились в плечи, причиняя боль, и именно эта боль слегка отрезвила бурлящие внутри чувства.       Отшатнувшись, Женя будто со стороны увидела себя — всклокоченную, растрепанную, с темными следами размазанной вокруг глаз косметики, с искривленными от гнева губами. Бросила взгляд на Марину, тихо съежившуюся в кресле, на Мишель, утешающим жестом обнимающую ее за плечи.       — Вы не понимаете, — сказала, отступая на шаг и показывая ладони в примиряющем жесте. — В этой истории жертва не она, ясно?       Ни Аля, ни Мишель не успели ничего ответить. Вместо них в комнате вдруг послышался едва различимый голос Марины.       — Она права. Не я жертва в этой истории. ***       Все было ужасно. Не то чтобы она ожидала хорошего спокойного вечера — господи, конечно, нет! С самого начала было ясно, что Женька испугается своих эмоций, перекроет к ним доступ, и будет тихо радоваться тому, что ничего не чувствует. А потом, в какой-то неожиданный момент, сработает детонатор, и вся многотонная масса ее обиды и злости рванет и выйдет наружу.       Так всегда было: отрицание, много отрицания, чертова бездна отрицания, а за ней — взрыв. Но Марина даже предположить не могла, что на этот раз взрыв будет настолько ужасным.       Это должно было произойти раньше, несколько часов назад, когда они были в гримерной, и Женька стояла так близко, что можно было почувствовать, как пахнет ее кожа. Именно тогда все должно было рвануть: после первого прикосновения, после второго, или — на крайний случай — после «я хочу заняться с тобой любовью»       Но ничего не произошло. На сей раз фитиль оказался куда длиннее, чем можно было себе представить, и когда Женька предложила поехать вместе к ее друзьям, Марина решила, что он погас, этот проклятый фитиль, но нет — он не погас, он медленно тлел все это время, с каждой секундой подбираясь все ближе и ближе к огромной связке динамита.       И вот теперь рвануло. Да так, что осколками засыпало не только саму Марину, не только взбешенную до крайности Женьку, но и, похоже, единственных в этой стране людей, которых она могла бы с известной долей допущения назвать своими друзьями.       — Ты правда изменяла ей с десятком мужиков? — спросила Аля, когда Мишель утащила Женьку на улицу. Через большое окно было видно, как они присели рядом на скамейку и закурили: одна спокойно, вторая — нервно.       — Да, это правда.       — И зачем?       Марина усмехнулась, не зная, как ответить на этот вопрос.       — Мне нравилось, — сказала она просто. — Так всегда было, у меня всегда было много партнеров, и я…       — И ты врешь, как сивый мерин, — перебила ее Аля. — Если бы тебе все это нравилось, вряд ли бы ты приехала в Париж, чтобы просить прощения. Скорее уж ты нашла бы себе новый десяток мужиков и продолжила бы получать удовольствие. Поэтому я спрошу еще раз: зачем?       Марина вздохнула, отвернувшись.       — Моя жена юрист, — так и не дождавшись ответа, насмешливо сказала Аля. — За годы совместной жизни я научилась задавать вопросы и ждать ответов. Поэтому я спрошу в третий раз: зачем?       — Потому что я не могу по-другому, — сдалась Марина. — Это моя жизнь, так всегда было, я вросла в это, стала частью этого, и то, что Женька выбивалась за эту картину мира, не означало…       — Чушь, — фыркнула Аля. — Опять врешь, причем непонятно, зачем. И вот что интересно: почему не посылаешь меня к дьяволу вместе с моими вопросами? Я — просто случайная тетка, которую ты видишь первый и последний раз в жизни, но ты продолжаешь сидеть здесь, слушать меня, и даже пытаешься что-то объяснять. Зачем?       Марина, не отвечая, посмотрела за Алино плечо: там, сквозь стекло, было видно небольшой внутренний дворик и скамейку, на которой сидели лицом к лицу Женька и Мишель. Женька что-то говорила, Мишель слушала.       — Она привезла меня сюда, чтобы показать, каких отношений хочет, — сказала Марина вдруг. — У вас и впрямь такие прекрасные отношения, что на это стоит посмотреть?       У Али вырвался смешок.       — Джей в своем репертуаре, — сказала она, схватив со столика бокал с водой и сделав глоток. Поймала удивленный Маринин взгляд и объяснила: — Это Мишель ее так называет, Джейни или Джей. Звучит более… по-французски. Что же до наших отношений, то я не знаю, что именно она хотела тебе показать. Мы обычная скучная семья: живем, работаем, не изменяем друг другу, редко ругаемся, воспитываем детей и все важные решения принимаем вместе. Показывать тут нечего, на мой скромный взгляд.       Марина снова посмотрела за стекло. Теперь Мишель и Женя сидели, обнявшись, тесно прижавшись друг к другу. Что же там происходит, черт побери? И зачем, действительно, она ее сюда притащила?       — Значит, ты приехала в Париж, чтобы попытаться вернуть ее себе, — произнесла Аля после долгого молчания. Марина перевела взгляд на нее.       — Нет.       — Нет? Тогда зачем?       Пожала плечами, потянулась к бокалу с вином. Ясно было, что объяснение из области «хотела еще раз ее увидеть» здесь не сработает, а других объяснений у Марины не было. Или все же были, но она боялась произнести их вслух?       — После того, как я ушла от нее, мы еще какое-то время вынуждены были работать вместе. Снимались в рекламном ролике, отказаться не было никакой возможности, а находиться рядом… Сама понимаешь. Женя тогда стала замороженной, каменной. Она как будто выключила все чувства, отрубила эмоции напрочь, превратилась в…       — Снежную королеву? — перебила Аля со смехом. — С тех пор мало что изменилось.       — Да, я заметила. Потом, когда съемки закончились, я надеялась, что друзья помогут ей это пережить, помогут вытащить чувства наружу и прожить все, что произошло, отгоревать это, отплакать. Но вместо этого она бросила всех и уехала сюда.       Марина снова посмотрела за окно. Мишель по-прежнему обнимала Женьку, гладила ее затылок. Утешала.       — Все это время меня мучила неизвестность, — продолжила она. — Ее друзья после всего случившегося отказывались говорить со мной о чем-либо кроме работы, а больше узнать о том, как она, у меня возможности не было. Поэтому я приехала. Я хотела еще раз ее увидеть, хотела убедиться, что она продолжает жить.       Аля прикусила нижнюю губу, наклонила голову.       — Убедилась?       Марина хмыкнула с горечью.       — О да, убедилась. Снежная королева — ты совершенно правильно ее назвала. Я сразу поняла, что никто ей не помог, она не позволила никому себе помочь. Просто выключила все чувства, заперла их глубоко внутри, и, увидев это, я подумала… Подумала, что, возможно, я могу сделать для нее хотя бы это.       — Помочь выпустить чувства наружу?       С террасы послышался шум, там что-то упало. Прежде чем Марина успела посмотреть, Аля уже вскочила на ноги.       — Что ж, кажется у тебя получилось.       Женька влетела в комнату, словно ураган. Одним рывком оказалась рядом с Мариной, нависла над ней, упираясь ладонями в спинку кресла. От нее пахло свежим потом и не менее свежей яростью, глаза блестели, а лицо исказилось в гримасе.       — Ты трахалась со всеми этими мужиками, чтобы выжить? — не сказала, а прошипела она. — Это последствия пережитого тобой насилия?       Марина с шумом втянула в себя воздух. Она испугалась этого напора, тело, как и всегда в подобных ситуациях, замерло, замерзло так, что невозможно было пошевелиться.       — Отвечай мне! — приказала Женька, тяжело дыша. — Это из-за насилия? Или потому что ты блядь, не способная на нормальные отношения?       От образа снежной королевы не осталось ни следа. Прическа растрепалась, на лице видны дорожки недавних слез, губы стали ярко-алыми (видимо, прикусывала, пока сидела во дворе с Мишель), а глаза… Эти чертовы глаза, которые когда-то смотрели с любовью и нежностью, теперь готовы были испепелить Марину на месте.       Она не знала, что ответить. Она не могла двигаться, не могла дышать, не могла вытолкнуть из себя ни звука.       «Это то, чего я хотела? — пронеслась в голове мысль. — Да, это оно. Вот только что теперь с этим делать?»       — Я ненавижу тебя, — услышала она шипение, ударившее болью в самое глубокое, самое беззащитное. — Ненавижу тебя так сильно, что убила бы, если б могла.       — Джей, отойди от нее, твою мать!       Аля обхватила Женьку сзади и оттащила назад. Та не сопротивлялась: вырвалась, рухнула на диван, закрыла лицо ладонями. Марина с шумом втянула в себя воздух и вся подалась вперед. Больше всего на свете ей хотелось сейчас оказаться близко, упасть на колени, и умолять. Неизвестно о чем: о прощении? О понимании? Она не знала. Но видеть Женьку такой, знать, что именно она — причина всего этого — было невыносимо горько.       Вот они, эти чувства: живые, осязаемые, вышедшие на свободу. Вот они: вся ненависть и ярость, которые копились все эти чертовы месяцы. Вот то, что она, Марина, заслужила, — все это, и даже больше, гораздо больше.       — Извините, — сказала Женька, но в этих словах не было слышно ни капли раскаяния. Только боль. Одна боль. — Мне жаль, что я все это устроила.       Марина качнулась вперед, чтобы встать и подойти, но ее остановили Аля и Мишель. Они вдруг оказались по обе стороны от ее кресла, руки закинуты на плечи, одна ладонь гладит затылок, другая стискивает Маринины пальцы. Поддерживают? Серьезно? Ее?       Это было невыносимо странно, невыносимо глупо, как будто мир перевернулся с ног на голову и черное стало белым, а белое — черным.       «Не меня вы должны поддерживать, — хотелось крикнуть ей во весь голос. — Не меня же, ее! Только ее!»       Женька подняла голову и посмотрела на них. Ее взгляд сузился, губы дрогнули.       — Класс, — сказала она, силясь усмехнуться. — Теперь и вы на ее стороне. Отлично.       Мишель что-то проговорила на французском, но Марина не слушала. Она смотрела в Женькины глаза — впервые за все эти дни глаза были живыми, в них буквально плескалась жизнь, рвалась волнами, готовилась то ли взорваться к чертовой матери, то ли излиться слезами. Это были ее глаза — любимые, родные, такие знакомые и такие… Живые.       — Тебе осталось только ее ударить, — сказала вдруг Аля, и Марина с удивлением посмотрела на нее. — Все остальное ты уже сделала. В лучших традициях жанра.       И вдруг что-то произошло. Что-то странное, непонятное: как будто мир с хрустом повернулся и все встало на свои места. Марина глубоко втянула в себя воздух, не веря. Но нет, все верно, и Аля… Черт бы ее побрал, она была права, совершенно права, и все, что здесь сейчас произошло, — все это уже было, много раз, в разных вариациях, и всегда заканчивалось одинаково.       Женька должна была ее ударить. Обязана была это сделать. И тогда все стало бы как раньше, все стало бы так, как должно быть. Наказание, следующее за проступком, — ведь так? Ведь так, верно?       Но она не ударила. Да, кричала. Да, оскорбляла. Да, нависала сверху и смотрела с гневом в глазах, но… Не ударила.       Несмотря ни на что. Несмотря на всю боль, которую она, Марина, ей причинила. Несмотря на месяцы ада, которые она, Марина, для нее устроила. Несмотря на все это: на измены, на ложь, на притворство… Она не ударила. Нет.       Глубокая и тяжелая волна поднялась от груди к горлу. Марина больше ничего не видела и не слышала, она вся как будто утонула в новом чувстве, в новом ощущении. Если после всего пережитого, после всего, что она натворила, после всего, что она сделала, Женька все же не ударила ее, значит…       Значит, это не неизбежность? Значит, и правда есть мир, где все по-другому? Значит, все те побои, вся боль, которую ей пришлось вынести от Олега и других мужчин… Это было не обязательно?       — Марина!       Она словно очнулась, вынырнула, мотнула головой. На нее смотрели все трое: Аля, продолжающая держать ее за руку, — хмуро, Мишель, продолжающая обнимать за плечи, — с сочувствием, а Женька… Что ж, она смотрела с холодом, но этот холод больше не смог бы никого обмануть.       — Марина, мы предлагаем тебе остаться у нас, — произнесла Аля вслух.       Женькино лицо вытянулось.       — Что? — недоверчиво спросила она.       — Ты слышала, — повторила Аля. — Мы не отпустим ее с тобой, когда ты в таком состоянии. Хочешь уехать — езжай, но эта женщина останется здесь, в безопасности.       — Да я пальцем ее никогда не трогала!       Аля поджала губы, отпустила руку Марины, и, подойдя ближе, положила ладони на Женькины плечи.       — Ты не контролируешь себя, — сказала она мягко. — Что бы ни сделала тебе эта женщина, она не заслужила такого обращения. Она человек, а не подушка для битья, ясно? И пока мы не будем уверены в ее безопасности, она никуда с тобой не поедет.       — Да вы с ума сошли, вы обе! Вы просто не понимаете! В этой истории жертва не она, ясно?       Марина сделала глубокий вдох. Подняла голову и посмотрела Женьке в глаза. И сказала:       — Она права. Не я жертва в этой истории. ***       Ей хотелось кричать. Ужасно хотелось: кричать, топать ногами, разгромить к чертовой матери всю эту уютную гостиную, весь этот прекрасный дом, в котором — она знала точно — счастливо жили Мишель и Аля. Но на подкорке пульсировало: «Не смей», и она не смела.       Когда Марина сказала, что не она жертва в этой истории, Жене парадоксально стало еще хуже. Из нее будто воздух выпустили: она снова упала на удобный диван, заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, допила остатки воды из бокала судорожными глотками.       Мишель подошла и села рядом, взяв ее за руку. Аля снова опустилась на подлокотник кресла, где все еще оставалась сжатая в комок Марина.       — Простите, — сказала Женя вслух, и на сей раз извинения были искренними. — Я потеряла контроль и устроила черт знает что.       — Спасибо, что орать не стала, — хмыкнула Аля. — А то бы разбудила детей, и тогда мне точно пришлось бы вышвырнуть тебя отсюда за шкирку.       — Справедливо.       Она тяжело вздохнула и с тоской посмотрела вправо, — там, за стеклом, оставался внутренний дворик со столом и скамейками, с ящиком детских игрушек, с растениями в кадках и звездным небом над головой.       — Хочешь выйти подышать? — догадливо спросила Мишель. — Или покурить?       Женя покачала головой. Ей было до отвращения стыдно, горько и больно. Но она знала точно: здесь оставаться нельзя. То, что вырвалось из нее наружу, то, что против воли оказалось на свободе, нельзя было оставлять здесь, в этом доме. Это нужно было увозить к черту, и как можно скорее.       — Поехали ко мне, — хрипло сказала она, взглянув на Марину. — Я совершила ошибку, привезя тебя сюда, и, кажется, нам еще есть о чем поговорить, так? Обещаю: я не буду кричать и бросаться на тебя, буду держать себя в руках.       Марина не успела ответить, вместо нее ответила Аля:       — Джей, она никуда с тобой не поедет, — твердо сказала она. — Если хочешь, оставайся тоже, одну из вас мы разместим в гостевой спальне, а вторая может остаться здесь, на диване. Выспитесь, успокоитесь, и утром поедете. Но уезжать сейчас — плохая идея. Поверь, очень плохая.       Мишель, сидящая рядом, крепко сжала Женину ладонь.       — Соглашайся, — мягко попросила она по-французски. — Так правда будет лучше.       Женя глубоко вздохнула и снова посмотрела на Марину.       — Что скажешь? — спросила коротко и сухо.       — Я согласна. Но тебе придется рано утром отвезти меня на съемки, потому что…       — Да. Хорошо. Я это сделаю.       Больше говорить было не о чем, и потому Аля просто взяла Марину за руку и увела за собой, чтобы проводить в гостевую комнату. Женя и Мишель, переглянувшись, вышли во двор с новой пачкой сигарет и снова уселись на скамейку.       Было прохладно: сгустившаяся ночь не только сверкала звездами, но и откровенно холодила плечи налетающими порывами ветра.       — Хочешь, принесу плед? — по-французски предложила Мишель.       — Нет, спасибо, — Женя задумчиво повертела пачку сигарет между пальцами. — Я хочу спросить…       Она замялась, не зная, как начать. Сейчас, когда адреналин схлынул и ярость ушла, все стало еще труднее, еще горче. Но Мишель поняла и заговорила сама:       — Джей, у каждой женщины, которая пережила насилие, жизнь складывается по-разному. Многие действительно заводят беспорядочные связи в попытке заполнить пустоту, вернуть себе хотя бы иллюзию контроля.       — Контроля?       — Да. Когда тебя насилуют, ты теряешь контроль над собственным телом. Теряешь базовую безопасность, возможность распоряжаться телом по своему желанию. И в дальнейшем делаешь все для того, чтобы этот контроль вернуть.       Женя до боли сжала пальцы правой руки, впилась ногтями в ладонь. Она примеряла на себя слова Мишель, и они… находили отклик. Она тоже потеряла контроль там, в этой проклятой бане. Но представить себе беспорядочный секс как способ вернуть себе этот контроль…       — Что сделала ты, чтобы его вернуть? — мягко спросила Мишель. — Запретила себе секс вообще? Запретила людям прикасаться к себе?       Она вспыхнула, отшатнулась.       — Откуда ты знаешь? — глупо переспросила.       Мишель улыбнулась.       — Я же сказала: среди моих клиенток много женщин, переживших сексуальное насилие. А еще я вижу, как ты реагируешь на прикосновения, даже женские. Ты вся зажимаешься, отстраняешься, съеживаешься в комок. Тебя пугают касания, даже если это касания друга.       Чтобы дать себе время, Женя старательно затушила сигарету и тут же прикурила новую. От порыва ветра огонек зажигалки постоянно гас, и Мишель, пытаясь помочь, прикрыла его своими ладонями, сложенными ковшиком. Прикосновение к Жениным рукам было неизбежным, и ощущение, пришедшее за этим прикосновением, подтвердило ее правоту.       — Да, все так. Я боюсь прикосновений. Я не люблю секс. Я бы вообще предпочла, чтобы никто и никогда меня больше не трогал.       Мишель тоже закурила и задумчиво поводила пальцами туда-сюда.       — Вот видишь, твой способ такой. А у Марины, вероятно, другой: она торопится предложить секс в страхе, что если не предложит, то ее заставят. Так действительно часто бывает, Джейни. Это больно, но так правда бывает.       Женя глубоко вздохнула. Какой-то своей частью она отказывалась в это верить, отказывалась принимать, но другая часть против воли искала подтверждения сказанному.       Что, если все так и есть? Что, если дело было именно в этом, а не в банальном блядстве?       — Это не объясняет, почему она все это время оставалась с Олегом, — пришла на помощь спасительная мысль. — С Олегом, который ее бьет, унижает, который, если я верно поняла, заставляет ее трахаться с другими мужчинами, а потом наказывает ее за это. Это тоже последствия насилия?       Мишель пожала плечами и с грустью посмотрела на раскрасневшуюся Женю.       — Я не знаю всех ответов, — мягко сказала она. — Вероятно, Марина их тоже не знает. Но многолетняя практика приучила меня к одному, но очень ясному пониманию: причины есть всегда. Что бы человек ни делал, что бы он ни натворил, — этому всегда есть причина.       Она отобрала у Жени недокуренную сигарету, сделала быструю затяжку и затушила окурок. Глянула куда-то через Женино плечо, улыбнулась.       — Я пойду спать, — сказала ласково. — А ты, если действительно готова на это, попробуй узнать причину. Возможно, тогда тебе действительно станет легче.       Женя прикусила губу. Ей не хотелось оборачиваться, не хотелось смотреть туда, куда мгновение назад был устремлен взгляд Мишель. Она знала, кто стоит там, за стеклом. Знала, кто ждет ее. Знала, у кого ей придется выяснять эту проклятую причину.       И не хотела оборачиваться. ***       Это была очень странная ночь. Тихая, практически бесшумная. Укутанная покрытым звездами небом, запахом свежескошенной травы и клубами сигаретного дыма, улетающими вверх. Они сидели вдвоем на постеленном прямо на траву пледе, по очереди брали в руки бутылку вина и делали короткие глотки прямо из горла. И разговаривали. Впервые за этот год — по-настоящему разговаривали.       — Зачем он тебе? — это было первым, что спросила Женька, когда одетая в пижаму Марина вышла во двор, на ходу поймала утешающую улыбку Мишель, и расстелила поверх травы плед, а рядом поставила открытую бутылку вина. — Я не понимаю. Зачем?       — Я уже и сама этого не понимаю, — сказала, усаживаясь поверх пледа на пятки и жестом приглашая Женьку присоединиться. — Думаю, когда я принимала решение ехать сюда, то уже знала, что уйду от него.       Женька, помедлив, подошла и присела рядом, чуть поодаль. Не забыв подтянуть на коленях безупречные складки безупречных брюк. В сумерках сгустившейся ночи она больше не выглядела снежной королевой, нет. Теперь она снова была просто Женькой.       — Как ты жила с ним этот год? — спросила коротко.       Марина усмехнулась, ухватила бутылку и сделала глоток. Протянула бутылку Женьке, внутренне замерев: примет или нет? Приняла, поднесла к губам, вернула обратно.       — Плохо жила, Жень. И чем хуже это было, тем более справедливым мне это казалось.       — Наказывала себя?       — Да. Наказывала.       Она вспомнила все вечера, когда сидела в машине, глядя на светящееся желтым светом окно. Вспомнила все отвратительные слова, все хлесткие удары по лицу, все оскорбления, всю боль… И снова, как и раньше, этого показалось недостаточно.       — Ты разрушила мой старый мир, — сказала, глядя в Женькины глаза. — А новый я построить не смогла. Наверное, в этом было все дело.       Помолчали. Марина вновь потянулась к бутылке с вином, сделала глоток, поставила бутылку обратно. Ей в голову пришла мысль, что с этой ночью будет так же: она закончится когда-то, а новая может и не начаться.       — Знаешь, что самое странное? — спросила она вдруг. — Он же неплохой парень, Олег. Правда неплохой. И мне все это время не дает покоя мысль: а что, если и впрямь это я виновата? Что, если именно я делаю его таким?       Женька вспыхнула, раскраснелась, губы сами собой сложились в тонкую полоску. Это был такой знакомый жест, такой родной, что у Марины защемило сердце.       — Я ведь и с тобой это сделала, — продолжила она, глядя в Женькины глаза. — Довела тебя до…       — До ручки? — губы скривились в усмешке. — Кажется, это так называется.       — Называй как хочешь, — согласилась Марина, подумав. — До ручки, до бешенства, до помутнения рассудка. Но вот что не дает мне покоя… Сегодня, когда ты была в ярости, когда гнев вышел наружу… Почему ты меня не ударила?       Женька молча смотрела на нее. На ее лице отражалась целая гамма эмоций, и ни одна из этих эмоций больше не была ни холодной, ни отстраненной.       — Ответь, — попросила Марина, когда молчать стало уже невозможно. — Прошу тебя, мне важно понять.       — Я не ударила тебя, потому что не считаю себя вправе бить тех, кто слабее меня, — сказала наконец Женька. — Как бы я ни злилась, в каком бы бешенстве ни была… Ударить тебя — то же самое, что ударить ребенка. Я… — она замялась на секунду, поджала губы. — Я могу ударить Макса, Серегу, могу ударить того же Олега, но они — или равноценные противники, или даже сильнее меня. Это честно, понимаешь? Драться с ними — честно. Бить тебя — нет.       — Но я же заслужила! — воскликнула Марина, всем телом подавшись навстречу Женьке. — Я заслужила наказания!       — Нет. Думаю, ты заслужила прощения. ***       Женя произнесла это вслух, и лишь после того, как слова вырвались на свободу, поняла: это правда. Все так. Не наказание, а прощение, — вот в чем было все дело.       — Ты приехала сюда, приехала, чтобы искупить то, что сделала. Я видела синяки на твоем теле, Марин, и прекрасно понимаю, откуда они там появились. Он не хотел тебя отпускать, верно?       — Верно. Не хотел.       — Но ты все равно приехала, и нашла меня, и говорила со мной, и принимала на себя всю боль и ярость, которые вышли из меня наружу… Ты заслужила свое прощение.       Марина плакала, спрятав лицо в ладонях. Женя молча смотрела на нее и прислушивалась к себе: гнева больше не было, была лишь грусть и бесконечная тоска от того, что все заканчивается вот так: нелепо и глупо.       «Никогда»       Это слово само собой возникло на подкорке и от него уже невозможно было избавиться, отмахнуться. Оно было правдой, это слово: они никогда больше не будут вместе, они никогда больше не смогут стать друзьями или кем там еще становятся люди, вросшие друг в друга так, что со временем становится невозможно отличить, где один, а где другой?       Есть вещи, которые невозможно исправить. То, что произошло между ними, было одной из таких вещей.       — Ты действительно решила расстаться с ним? — спросила Женя, когда Марина вытерла слезы и смогла поднять на нее взгляд.       — Да. Думаю, да.       — Тогда тебе понадобится помощь.       Она не ожидала, что Марина засмеется. Этот смех так странно прозвучал в тишине летней ночи, что Женя даже поежилась и вновь схватилась за бутылку с вином. Сделала быстрый глоток, отдышалась. Посмотрела вопросительно.       — У меня нет никого, кто мог бы мне помочь, — спокойно объяснила Марина, и Женя содрогнулась от этого спокойствия, прозвучавшего в ее голосе. — У меня нет друзей, нет близких, моим родителям плевать на меня. Никто не поможет, Жень, и ты… Я знаю, что прямо сейчас ты уже обдумываешь спасательную операцию, но ты должна знать: я не позволю тебе этого сделать, я не приму твоей помощи, я не позволю тебе снова влезть во всю эту грязь.       Женя пожала плечами. Марина ошибалась: на этот раз она не собиралась ее спасать. Это был ее выбор, верно? Встречаться с Олегом, жить с Олегом, согласиться выйти за него замуж, оставаться с ним после всего, что он с ней сделал… Все это было ее выбором, и ей одной предстояло как-то с этим справляться.       «Серьезно, мелкая? — прозвучал в голове знакомый ехидный голос. — А как же справедливость, честь и достоинство? Неужели на этот раз Капитан Америка останется в стороне?»       — Если хочешь, я могу попросить Макса, чтобы он вышвырнул Олега из твоей квартиры, — предложила Женя, подумав. — Он не будет рад, но сделает это для меня.       Марина покачала головой.       — Но почему? — удивилась Женя. — Неужели ты правда думаешь, что справишься сама?       — Ты не понимаешь. Я должна справиться сама. Я должна выгнать его. Я должна сделать так, чтобы он ушел из моей жизни.       — А если он прибьет тебя в процессе? Об этом ты подумала? ***       Женька так явно рассердилась, что Марина едва смогла спрятать улыбку. Это было так похоже на нее: произносить вслух одно, но делать при этом совершенно другое — особое, чистое, полностью отвечающее ее личному, нигде не записанному кодексу. Кодексу, в котором надо помогать людям, нуждающимся в помощи. Даже если вслух говоришь, что помогать не собираешься.       Это была ее Женька — та, какой она ее помнила. Порывистая, смелая, честная. Не допускающая даже мысли о том, чтобы оставить кого-то в беде. Даже если этот «кто-то» — тварь, украдшая у нее больше года нормальной жизни.       — Я уеду к родителям, — соврала Марина, передав Женьке уже опустевшую наполовину бутылку. — А когда Олег будет на работе, вызову слесаря и заплачу, чтобы он сменил замки. Поживу у родителей, пока все не уляжется, а потом…       Женька фыркнула, потянулась за валяющейся поверх пледа пачкой сигарет. Прикурила, закрывая пламя зажигалки ладонями.       — А потом он найдет тебя и все-таки прибьет. Вот чем все это закончится.       Марина пожала плечами. Странный у них получался разговор: как будто обе нарочно обсуждали что угодно, но только не то, что должны были обсудить. Как будто, не сговариваясь, раз за разом уходили в сторону, боясь ступить на путь, с которого уже не будет никакого выхода.       — Спроси то, что на самом деле хочешь спросить, — попросила Марина, зажмурившись. — Хватит откладывать. Просто спроси.       Секунда, вторая, третья. Один удар сердца, другой. Тяжелое дыхание рядом, шум ветра, шорох травы.       — Почему? — хриплое, тяжелое, как будто с трудом вытолкнутое из легких. — Я хочу спросить: почему?       — Я ушла тогда, потому что любила тебя и больше не хотела измазывать тебя своей грязью. Я приехала сюда, потому что хотела убедиться, что ты продолжаешь жить. Я ухожу от Олега, потому что больше не хочу быть той, кого он из меня сделал. Я не надеюсь на то, что ты вернешься. Я не надеюсь на твое прощение. Я надеюсь только на то, что после всего этого, после получения всех ответов, тебе станет хоть немного, но легче.       Договорив, Марина открыла глаза и посмотрела на Женьку. Та сидела, застывшая, будто камень. В судорожно сжатых пальцах дотлевала сигарета.       — Это тот ответ? — тихо спросила Марина. — Или это был не тот вопрос?       Женька одним движением погасила сигарету, вторым — двинулась вперед, и оказалась вдруг прямо перед Мариной, очень близко. Так близко, что можно было расслышать стук ее сердца, ощутить ее запах.       — Скажи мне, — хрипло сказала она. — Скажи, почему? Почему ты трахалась со всеми этими мужиками? Почему позволяла им делать это с собой? Почему?       — Потому что я блядь, вот почему, — Марина попыталась отодвинуться, но Женька вдруг схватила ее за руки и крепко сжала. Прикосновение обожгло, кожа как будто стала раскаленной, воспаленной, болезненной.       — Нет. Ты не блядь. Ответь мне, черт бы тебя побрал. Почему?       И Марина не выдержала. Женька так пристально смотрела на нее, в ее глазах такой болью и горечью сверкали слезы, что она не выдержала. Не смогла. И ответила:       — Я боялась признать, что люблю тебя. Я боялась признать, что я лесбиянка. Вот почему.       Женька ахнула, но руки не отпустила. Ее рот приоткрылся, глаза расширились. Она явно ожидала совсем другого ответа, и этот ее ошеломил.       — Что? — тихо переспросила она. — Что ты сказала?       Ком в груди, ком в горле, слезы, бегущие по щекам к подбородку. И боль. Опять эта чертова, проклятая боль.       — Пока я просто спала с тобой, ты была приключением, капризом, острой приправой к моим отношениям с Олегом, — слова выходили из нее с трудом, натужно, остро. — Он сам отправлял меня к тебе, чтобы я потом рассказывала ему о своих шалостях. Но чем дальше это заходило, чем сильнее мы сближались, тем яснее я понимала, что до тебя никогда и никого не любила. Никогда и ни к кому не испытывала таких чувств.       — Погоди… — прошептала Женька ошеломленно. — Но ты же…       — Мне было страшно от того, во что превращались наши отношения. Я больше не хотела Олега, не хотела всех мужиков, с которыми спала, я хотела только тебя, одну тебя, и это пугало меня до безумия. Я не была готова…       — Назвать себя лесбиянкой?       — Да. Бисексуальной — хорошо, ладно, это даже придавало изюминки, остроты. Но лесбиянкой… Боже, это было так страшно, так ужасающе страшно. И я снова и снова возвращалась обратно в свою грязную жизнь, только чтобы не признавать, что эта жизнь больше не нужна мне, она мне не подходит, и что мне нужен только один человек, и этот человек — женщина. Открытая, смелая, добрая, теплая, любящая и заботливая… Ты. Только ты.       Марина вырвала руки, отодвинулась назад и тыльной стороной ладоней вытерла слезы с лица. Она боялась поднять взгляд, боялась посмотреть на Женьку.       — Я знаю, что это ничего не меняет, — сказала она. — Клянусь, я не пытаюсь вернуть тебя обратно, совершенно не пытаюсь, честно. Я просто… Не знаю. Просто хочу, чтобы ты поняла.       — Марина…       Сильные ладони сомкнулись на ее плечах и потянули. А через секунду она вся оказалась прижата к горячему, раскаленному телу. Ее лицо уткнулось в ямку между плечом и шеей, и в ноздри ударил болью знакомый запах.       Женька обнимала ее крепко, стискивала руками, гладила ладонями по спине. Ее волосы лезли Марине в лицо, и это было самым прекрасным, самым волшебным, самым чудесным ощущением в мире. Она как будто вернулась — вернулась туда, откуда добровольно ушла год назад. Вернулась туда, где она имела значение, где она что-то по-настоящему значила. Вернулась домой.