back to the game

Жизнь и смерть смешались в единый круговорот событий ещё с возникновения Мироздания. Любое существо, пришедшее в эту Вселенную, в конце концов умирало, а затем перерождалось в новой, совершенно иной ипостаси. Плата за вечную жизнь была до смешного невелика: каждый должен был отдать лишь только свои воспоминания о прошедшем, чтобы уверенно войти в грядущее будущее. Забавно, но память никогда не имела ценности ни для кого, ведь помимо сладкой радости и безмерного счастья порой она хранила чистейшую боль и величайшую скорбь. Все, желая обмануть госпожу Смерть, добровольно лишали себя прошлого, однако некоторые были обделены подобным выбором. И вот, весь его выбор свёлся к небольшой комнатушке, насквозь пропитанной запахом лекарств и отчаянием. Под самым потолком было узкое окно, за которым серым покрывалом висело тяжелое небо. Кто-то сказал, что намечалась гроза, но он прекрасно знал, что будет только обычный легкий дождь: ему удалось наглядеться с лихвой на непогоду, бушующую громом и молниями, и всегда она начиналась несколько иначе. Тяжелая металлическая дверь со скрипом распахнулась, и в комнату широкими шагами вошел мужчина. От него пахло дорогими сигаретами и медицинским спиртом, которым здесь предпочитали замещать дезинфектор. Смуглое, иссушенное под палящим солнцем, лицо выдавало недавний отпуск, из которого вероломно вырвали одного из лучших психиатров этого проклятого всеми богами города. Поправив белоснежный халат, казавшийся еще белее на фоне загорелой кожи, врач кивнул двум санитарам, стоящим около входа, и они поспешно закрыли дверь. Он, проделав лишь пару шагов, оказался в центре этого неприглядного помещения и улыбнулся. — Добрый день, Том! — голос мужчины был полон веселья, казавшимся слишком неуместным в не слишком воодушевляющей обстановке. Вслед за его приветствием раздалась тишина. — Как себя чувствуешь, Том? — врач, снова обнажив ряд ровных, ослепительно белых зубов, сел за стол и открыл папку, сделанную из серой плотной бумаги. — Не мучает головная боль? Мужчина, сидящий напротив, молча смотрел в окно, закрытое толстой решеткой. Психиатр покачал головой и взял из нагрудного кармана халата ручку. — Мне сказали, что сегодня ты спал без кошмаров, — врач что-то черканул размашистым почерком на бумаге. — Это хорошая новость, Том. Однако ответа по-прежнему не последовало. Пациент, скованный смирительной рубашкой, не отрывал своего пустого взгляда от окна и не показывал ни малейших признаков внимания к веселому доктору. Мужчина же чуть нахмурил брови и, поставив галочку напротив какой-то строчки, вновь нацепил на свое загорелое лицо дружелюбную маску. — Если все пойдет так же, то вскоре я разрешу тебе проводить время в нашем саду, — продолжил говорить он. — Как раз зацвели розы… Том, ты любишь розы? Но и после этого вопроса повисло напряженное молчание. — Что ж, Том, думаю, я тебя утомил, — врач, поняв, что пациента не получится разговорить сегодня, встал. — Нужно пойти отдыхать, — он кивнул санитарам, которые белыми статуями застыли около двери. — Ты же устал, Том, да? Никто ему не ответил, а два крепких парня, подняв пациента со стула, повели его на выход. Мужчина в смирительной рубашке, нисколько не сопротивляясь, последовал с санитарами, а веселый врач тяжело вздохнул и возвел глаза к потолку. На его практике было много тяжелых случаев — да что лукавить, вся его врачебная практика являлась одним тяжелым случаем. Дональд Блейк повидал на своем веку и психопатов, которые разгрызали себе вены, не выдерживая лечение, и маньяков, к которым в палату всегда заходили с электрошокером, и прочих безумцев, которые кричали, вопили, кусались, кидались собственным дерьмом и делали трудовые будни местных лекарей сущим адом. Однако все в итоге они ломались: интенсивной терапии с лихвой хватало, чтобы превратить тяжелого пациента в покладистое существо, готовое выполнить любую прихоть врачей. Да-да, именно в существо, потому что людьми нельзя было назвать то, что оставалось от обитателей психиатрической клиники «Мэдгад». Так являлся ли доктор Дональд Блейк действительно лучшим врачом, который мог исцелить любого тяжелого пациента? Конечно, являлся, однако так можно было думать в зависимости от того, что именно считать за само исцеление. Веселая беззаботность, дружелюбная улыбка и приторно-сладкая вежливость превосходно скрывали бескрайнюю жестокость, холодное равнодушие и твердую руку, которая без промедлений была способна отнять чью-нибудь жизнь. Блейк заработал в узких кругах репутацию профессионала, готового в любой момент отбросить все моральные принципы за достойную плату. Собственно, так и Дональд жил: за его спиной стояла целая группа покровителей из высших слоев нью-йоркского общества, которые иногда обращались к нему за помощью особого рода. И в этот раз ничего не поменялось, когда ему доставили новый объект для манипуляций, который успел наделать достаточно много шума своим вызывающим поведением. В коридоре противно пахло спиртом и рвотными массами, а по пустому пространству кубарем катились чьи-то приглушенные крики. Налево, направо, снова налево — он запоминал маршрут, по которому его каждый день вели на встречу с доктором, и силился понять, в какой стороне мог бы оказаться выход. Однако вокруг не было ни одного намека на него, и оставалось лишь выжечь в памяти путь из палаты и обратно. Санитары остановились около двери, толстым слоем выкрашенной в черный, и один из них, достав связку ключей, принялся ее открывать. Замок несколько раз щелкнул, и вскоре пациента грубо втолкнули в его палату, из-за чего тот потерял равновесие и упал. Равнодушно на него посмотрев, санитары заперли дверь и ушли, оставив мужчину один на один с самим собой. И как звали психа, который сделал инвалидом того бедного юнца-практиканта? Том. Том Блэк. Какое интересное, незаурядное имя… Конечно, для человека, пережившего клиническую смерть и не имевшего при себе документов, оно идеально подходило. В больнице не особо думали, когда заполняли документы на таинственного пациента: имя взяли у какого-то популярного актёра с лучезарной улыбкой, а фамилия была вдохновлена цветом волос бездыханного мужчины. Том Блэк. Они пытались убедить, что его звали именно так, но он прекрасно помнил своё имя. Пожалуй, лучше он только помнил, что именно случилось с ним, и виной этому, конечно, не был поезд. Не было ни поезда, ни несчастного случая. Были только корабль и отчаянный поступок, напоминающий самоубийство. И чем он думал в тот момент? В висках бешено стучала кровь, пока разум лихорадочно перебирал все возможные варианты их спасения. Живым мог остаться кто-то один, и он решил обменять себя на брата, понимая, что от могучего воина пользы больше, чем от изворотливого лжеца. Конечно, в душе теплилась надежда, что ему удастся хоть как-то ранить их врага, но ледяная трезвость отрицала подобный исход. Он не страшился смерти, ведь ему приходилось умирать не раз. Он боялся лишь своего просчета — а вдруг следом за ним сгинет и брат? — и тогда весь план развеялся бы как одна из его иллюзий. Когда тяжелая рука сжала его горло, перекрывая доступ к живительному воздуху, он понял, что это конец. Когда же из его носа потекла кровь, он почувствовал последний удар его мерзлого сердца в груди и упал во тьму. Падать ему приходилось не раз и не два, но тогда его пребывание в вечной мгле отличалось. Возможно, дело было в том, что в прошлом жизнь все еще пребывала с ним: сердце билось, дышать ничего не мешало, и болела лишь душа, но никак не сдавленное горло. Тогда его падение прекращалось быстро — в этот раз он падал целую вечность, не понимая, почему ему не удается найти столь желанный покой. Судьба для него была той еще сукой, и, когда вокруг него оказалась светлая палата больницы, он снова в этом убедился. Смерть не смогла его забрать в небытие, проиграв в который раз жизни, а ему выпала возможность начать все с самого начала. Однако какое это было начало! В Нью-Йорке, в городском госпитале, среди всех этих людей, которые желали ему скорейшего выздоровления, — и чем не сущий кошмар? Сердце в груди снова билось, но боль в горле не проходила. Мысли крутились около одного имени, а он, все еще находясь душой на горящем корабле, дергался от каждого шороха, ища очередной подвох. Неудивительно, что невинный, на первый взгляд, хлопок по спине был искрой, что зажгла в нем ярость, и ручка в глазу какого-то мальчишки была очевидным последствием этого. Вся его текущая жизнь сосредоточилась в маленькой комнате, воздух в которой пах сыростью и затхлостью. В этой палате-темнице никого не было, кроме него самого, и все, что ему оставалось, — это таращиться на уже осточертевшие ему серые стены. Закрывать глаза он даже не пытался: в голове сразу рисовались картинки недавнего прошлого, от которого поперёк горла вставал сухой ком, а на языке ощущалась неприятная горечь. Выбирая из меньших зол, он решил исследовать каждый кусочек поблекшего войлока, хоть как-то коротая вечность. Все же это было намного лучше, чем вспоминать те холодные голубые глаза-стекляшки, в которых отражалось его лицо, перекошенное от боли. Пациент Том Блэк должен был каждый день принимать определенное количество медикаментов, выписанных доктором Дональдом Блейком. По словам доброго врача, лекарства способствовали излечению мужчины от его страшного недуга, но, на самом деле, все свелось к тому, что они просто опьяняли разум, избавляя от трезвости мышления и ледяной рациональности. Так оно и было, если бы не одна небольшая деталь: подобное могло произойти с человеком, а он таковым не являлся. Ему оставалось притворяться, что таблетки действуют и он не осознает происходящее. Люди все-таки были наивны. Если они видели, что перед ними лежит мужчина без сознания, то обязательно думали, что это действительно так. Только ему всегда удавалось выдержать необходимое количество боли, чтобы услышать желаемое. Именно в один из таких дней с бесформенных губ одного из санитаров сорвался довольно интересный вопрос, который не мог его не заинтересовать. Когда же нужно будет убить пациента? Когда придётся время. А когда оно придёт? Когда он поверит, что все забыли о том, что он выбил глаз напыщенному юнцу, и захотели помочь бедному мужчине вернуться достойным гражданином в общество. Только ирония в том, что он никогда не верил в сострадание по отношению к его персоне. Он слишком долго жил ложью, чтобы просто поверить каким-то незнакомцам и их благим намерениям. Он превосходно знал, куда его отправили и что с ним хотят сделать, и поэтому ему оставалось лишь собираться с силами для ответного рывка. Однако это было тяжело, так как лекарства, бушевавшие в его крови, все-таки иногда действовали. Капельницы ему ставили трижды в день натощак, чтобы он чувствовал себя паршивее обычного. И вот, вечером, когда пациенту Тому Блэку требовалось ввести повышенную дозу снотворного, чтобы тот ночью предался сладким сновидениям, мужчину привели в процедурную. В палате было небольшое окно, загороженное толстой решеткой, в центре стояла металлическая кушетка, а на одной из стен висело длинное прямоугольное зеркало. Пока санитары ловко привязывали пациента кожаными ремнями к твердой лежанке, за тонкой стеклянной гладью стояли двое мужчин, одним из которых оказался Дональд Блейк. Второй незнакомец был не из больницы, и одним своим видом он показывал принадлежность к элитному классу, к которому обычный врач никак не относился. Мужчина, чьи пышные волосы были седы, поправил темно-синий галстук, удачно подобранный под серый костюм, а доктор осторожно бросил на него обеспокоенный взгляд. Дональд, будучи опытным психиатром, разбирался в людской натуре и был уверен, что в скором времени его гость взорвется от приступа ярости. И, конечно, через пару минут незнакомец шумно сделал глубокий вдох, больше не в силах спокойно наблюдать, как в палате пациента накачивали снотворным. — Почему этот ублюдок цел? — гневно спросил мужчина, засунув руку в левый карман брюк. — Почему он еще живой? — Мистер Шоу, Вы сами просили сломать его, — ответил доктор Блейк, сжимая короткими пальцами папку с делом Томаса Блэка. — А для этого нужно время. — Значит так, — сенатор покривился, услышав то, что сказал врач. — Чтоб через неделю эта черноволосая сука была проще одноклеточной, ты уяснил? — Мистер Шоу, — начал Дональд, удивившись словам мужчины. — Недели недостаточно, чтобы он поверил в нашу добродетель. Для того, чтобы сломить пациента окончательно потребуется как минимум месяц! — Ты тупой? — Сэмуэль Шоу вскинул свои густые седые брови. — Или глухой? А, может, все вместе? — его карие глаза сузились. — У тебя неделя, Блейк. — Но как я за такой срок смогу что-то предпринять? — доктор почувствовал, как во рту резко пересохло. — А мне похуй, как ты, паскуда, будешь это делать! — Шоу больно ткнул врача в грудь своим указательным пальцем. — Через неделю я приеду и заберу то, что останется от этого чертового мудака. — И что Вы хотите с ним сделать? — голос доктора Блейка был подозрительно спокоен, несмотря на клокочущее в груди сердце, словно из-за приступа тахикардии. — Убьете? — Нет, — отмахнулся сенатор. — У меня есть знакомый режиссер, и ему позарез нужен актер для съемки фантастической порно-картины с конями. Я пообещал, что такого достану из своих должников, — он нервно поправил свои седые волосы и озлобленно глянул на Дональда. — Так что, умник, если через неделю не будет овоща, то ты вместо него отправишься ебаться с жеребцами. Понял? Дональд судорожно сглотнул, закивав головой. — Да, мистер Шоу, через неделю он будет сам умолять о процедуре, — поспешно промолвил доктор, от чьего загоревшего лица отхлынула вся кровь. — И тогда Вы сможете его забрать. — Очень надеюсь на это, Дональд Дак, — скептически фыркнул в ответ мужчина. — Иначе свой безумный Диснейленд сменишь на стойло и часы совокупления, — он криво ухмыльнулся и, похлопав Блейка по плечу, направился в сторону выхода. — До скорой встречи, доктор! — До свидания, мистер Шоу, — пролепетал в ответ он, потеряв последние крупицы выдержки. Едва дверь закрылась, Дональд почувствовал слабость в коленях и увидел, как мелко задрожали его руки. Неделя. Черт, да это невозможно было провернуть за неделю! Треклятый сенатор, взбешенный, что его единственного сына, наследника и продолжателя династии Шоу, лишили глаза, когда тот отбывал практику в одной из городских клиник, был настоящей занозой в заднице Блейка уже не первый год. Сколько они уже знакомы? Год? Два? Пять лет? Десять? Дональд забыл, когда нелегкая свела его с сенатором штата Нью-Йорк, с этой беспринципной, мерзкой тварью, которая по пути в сенаторское кресло расправилась со многими конкурентами. Самым забавным было то, что именно доктор Блейк свел с ума врагов Шоу, превратив перспективных политиков в жалкое подобие живых людей. Кто-то умер быстро и, превратившись в пепел, стал удобрением для роз из сада лечебницы, а кто-то до сих пор сидел в холодных палатах, жевал свои волосы и испражнялся прямо под себя. Пожалуй, именно твердая хватка молодого врача подкупила тогда Шоу, который искал надежного человека для своих кровавых дел, и теперь Дональд был личным сенаторским палачом, о чем он не особо и жалел. Несмотря на свой крутой нрав, Сэмуэль платил щедро, а для Блейка, привыкшего жить в роскоши после богатого, сытого детства в Ницце, деньги были наркотиком, который вставлял получше отборного кокаина. Поэтому врач, засунув куда подальше свою гордость, терпел унижения со стороны Шоу, прекрасно зная, что за покорность и исполнительность ему достанется большой кусок пирога со стола сенатора. Однако любой мед был приправлен ложкой дегтя: щедрость Сэмуэля лихо чередовалась с его жестокостью, и за любой провал сенатор карал так, что лучше бы принять смерть сразу, чем терпеть все эти муки. Что ж, видимо, за эту неделю и решится, лучший ли Блейк врач или нет. Доктор, уняв дрожь в руках, нажал на красную кнопку, врезанную в каменную стену. Не прошло и минуты, как в помещение вошли два санитара-близнеца. — Боб, Тод, ситуация поменялась, — даже не взглянув на них, сказал Дональд и поморщил лоб. — Лоботомия будет в следующий понедельник, — он тяжело вздохнул и перевел взгляд на стекло. — У нас только неделя, и поэтому мы должны приложить все усилия. Все ясно? — Да, — хором ответили мужчины. — Все будет готово еще к воскресному утру, сэр. — Превосходно, — промолвил Блейк, и желваки на его челюстях нервно заиграли. А пациент, лежащий на твердой кушетке по ту сторону стекла, все слышал до последнего слова. Они хотели его обмануть? Пускай. В конце концов каждый из них сам окажется обманутым. Тонкие губы тронула призрачная тень лукавой улыбки. Судьба никак не желала отпускать его и втягивала в игру, продолжавшуюся уже целую бесконечность. А Локи был готов начать новую партию. Первый ход сделан.