Между Морем и Берегом

... Что за удивительное место, морской берег! Он принадлежит суше, но море беспрестанно клеймит его частью своих владений. Только взгляните, как дважды в день вода, накатывая, лижет песок, а потом возвращается назад, лентой мутной пены устремляясь к горизонту. Морской берег несёт в себе опасность. Беда тем, кто, задержавшись на отмели, не успевает вернуться на землю и остаётся один, когда вода окружит со всех сторон и отрежет пути к спасению. Море не знает пощады. Оно не берёт пленных и вершит казнь без суда. Безразличное к своим жертвам, оно снова и снова катится по песку приливами и отливами, как делало это долгими веками. И всё же морской берег удивителен. Ни земля, ни вода, он подвижен и изменчив. Здесь, между морем и сушей, случилась не менее удивительная история. ... Копенгаген, 17 мая 1830 г. Комната была похожа на глубокую жуткую пещеру, и всё в ней было погружено во мрак, кроме дальнего уголка, освещённого слабым огоньком плюющейся воском свечи. Золотые тиснения на корешках аккуратно расставленных книг зловещим мерцанием отражали её пламя, а небрежно разбросанные по узкой кровати рубашки в полусумраке казались спящими животными. Стены были заполнены скрежетом пера, настойчиво царапающего бумагу в ночной тишине, мокрым хлюпаньем, иногда доносившимся из чернильницы, и порой усталыми вздохами писателя. Близился второй час ночи, и весь город был окутан тихой дрёмой. Не спал лишь один Матиас Кёлер, вынужденный работать в столь позднее время и лишённый всякого выбора. Не чудесная искра романтического вдохновения удерживала его ото сна и не мифическая муза призвала его творить, пока шедевр писательского искусства не разольётся чернилами по бумаге. Нет, им движила сила куда более приземлённая – деньги. Уважаемому человеку из высшего городского общества не позволительно быть бедным, даже молодому писателю, вроде него. В этих кругах он был известен как сатирик и обладатель острого юмора, способный поддержать светскую беседу, и эти его таланты открывали ему двери в литературные клубы и салоны, где табак витал в воздухе, рекой лилось вино, тут же осушаемое до дна бокалов, и все вели себя так, будто с рождения привыкли к подобной роскоши. Самые отчаянные из них даже бывало незаметно от чужих глаз добавляли в вино пару капель опия, чтобы затуманить свой разум и чувства, чтобы непрестанно шутить спокойным неторопливым голосом и с лёгкостью изображать сухую светскую усмешку. Матиас был одним из них и прямо сейчас дотянулся за драгоценным пузырьком настойки, который он всюду носил с собой и всегда держал в досягаемости своих дрожащих от жажды рук, и изучил его своим внимательным, подкованным к писательству взглядом. Он вообразил себя несчастной подопытной зверушкой, заблудившимся, запутавшимся в липкой паутине общества, которое так старался осмеять в своих романах. Он сделал глоток, не заботясь о том, чтобы скрыть тошнотворный вкус за алкоголем, и больше ему не пришлось мучить себя раздумьями. Он знал, что, вернувшись из короткого приятного забвения, снова осознает всю отвратительно неизбежную необходимость достойно закончить главу, чтобы получить достаточно денег на приобретение новых порций опия, на жалованье слугам и на организацию хотя бы небольшого скромного вечера. Он был вынужден изображать щедрого хозяина, иначе среди людей поползли бы слухи о его бедности. Но лёгкость, что поселил в нём опий, была так прекрасна, а он был так утомлён... Горничная старалась быть тихой как мышь, но когда она выгребала золу из камина, чтобы снова развести огонь, он всё же проснулся, поднимаясь с письменного стола, на котором проспал всю ночь, и морщась от боли в спине. – Который час, Лили? – спросил он хриплым от усталости и недавнего опьянения голосом. Девушка взглянула на него с волнением, но поспешно отвернулась к камину, будто с головой погружённая в работу. Для неё, как и для остальной прислуги, не было тайной его пристрастие. – Шесть утра, господин, – пробормотала она, не поднимая глаз с остывших углей и подрагивая. – Чудесно. Какие развлечения я планировал на сегодня?– он хотел бы, чтобы его голос прозвучал с ехидной насмешкой, но вышла лишь разбитая слабость. – Байльшмидты придут этим вечером на ужин, а после вы собирались отправиться в театр на премьеру пьесы. – Превосходно! – рассмеялся он с горечью. – Какая радость! Только подумай, мне осталось потерпеть всё это ещё лет сорок. Ужасно долгий срок, чтобы насладиться им сполна, совершенно одному! Ты так не думаешь, Лили? Она поднялась, потратив слишком много времени на разведение огня, чтобы избежать удручающей компании своего нанимателя. – Да, господин, – робко ответила она и, слегка поклонившись, поспешила удалиться. Матиас снова оказался один. Всё ещё скованный холодом прошедшей ночи, он поднялся со стула и взял со столешницы исписанные листы бумаги, удостоив их лишь беглым взглядом. Его сочинения всегда были одинаковы – мучительны и трагикомичны в своих красочных изображениях увядания юной души. Комичны из-за юмора, трагичны из-за правды, в нём сокрытой. «Работа может быть не слишком хороша, но я получаю за неё деньги» – подумал он мрачно. Он уже не чувствовал сонливости, хотя для хозяина дома час был слишком ранний. Из коридора он слышал поскрипывание открывающихся и закрывающихся дверей – это Лили выполняла свою утреннюю работу. Он загружал её непосильным трудом и прекрасно знал это, но позволить себе больше слуг не мог при том, как к нему относился издатель. Он растянулся на своей кровати, прижимаясь горячей щекой к холодным, нетронутым за ночь простыням, и поднял со столика письмо из издательства. Изучив его туманным взглядом, он запомнил лишь несколько фраз. Посредственно... Юмор не первого сорта... Клише... Переосмыслить... – Посредственно? И впрямь посредственно! – будто безумец, воскликнул он, обращаясь к пустой комнате. Остатки опия в его крови вдруг снова утянули его в сон, а помятое письмо выскользнуло из разжавшихся пальцев, чтобы, когда он проснётся, залететь под кровать и остаться там забытым. Такова была жизнь, такова была неотвратимость судьбы. ... Копенгаген, 12 января 2013 г. «Боже, как же я устал!»– думал Матиас, готовясь к встрече со своими юными читателями, чтобы рассказать им, как прекрасно быть писателем, и заодно подтолкнуть их родителей к приобретению своих книг. Целую ночь он провёл не смыкая глаз, и теперь его одолевала сонливость. Он никогда не мог позволить себе уснуть, боясь поставить своих героев перед вымученным сюжетным поворотом или сухой, предсказуемой концовкой. А теперь издатель хотел, чтобы он взялся за новую работу и написал подходящий для чутких детских умов сборник по мотивам произведений Ханса Кристиана Андерсена. – Просто потому я датчанин, – проворчал он себе под нос, стоя перед зеркалом. Он плеснул на своё лицо немного холодной воды, чтобы смыть остатки сна. Может быть, авторы романов для взрослых и могли позволить себе быть скрытными и говорить с читателями через иносказания, проявляя свою творческую эксцентричность, но он, будучи детским писателем, должен был сверкать ослепительно радостной улыбкой на каждом из таких литературных мероприятий. Сегодня его ждала встреча с целым классом восьмилетних ребят, каждый из которых (или не совсем) хотел услышать о его последней опубликованной книге «Веселье с хорьками», название которой, в общем-то и описывало всё её содержание. – Выше нос, – подбодрил он своё отражение, печально смотревшее на него из зеркала, и нанёс последнюю каплю геля для волос на свою причёску, внимательно изучая взглядом законченный образ. Его образ был повседневным, но продуманным, начиная с пёстрой рубашки с узором в виде кубиков конструктора и заканчивая парой конверсов, которые он когда-то купил, два часа промучившись с регистрацией в интернет-магазине. По правде говоря, у него был хороший вкус в одежде, но эти утренние сонливые встречи в школах были не самыми подходящими случаями для щегольских нарядов. – Итак, ребята, кто-нибудь из вас хочет стать писателем в будущем? – шестьдесят пар больших внимательных глаз, не мигая, изучали его. Прекрасно. С такими молчаливыми, тяжёло идущими на контакт группами было труднее всего работать. – Кто-нибудь? – воззвал он к юной аудитории с надеждой. Тишина. Лишь несколько родителей шептались на другом конце зала. Однако некоторое время спустя маленький зеленоглазый мальчишка неуверенно поднял руку. – Я бы хотел писать о магии и волшебных существах, – признался он застенчиво, и по ряду его одноклассников прокатился тихий смешок. Многие из детей отводили глаза и ворчали: «Снова этот глупый Артур», но Матиас улыбнулся ему, поднимая вверх большие пальцы. – Это здорово! – сказал он с одобрением. – О каких именно существах ты бы хотел писать? –Эм...– Артур обхватил колени, погружаясь в собственные мысли, – у меня есть друг по имени Летающий Мятный Кролик, и я бы хотел написать о наших с ним приключениях, – его маленькое лицо озарилось улыбкой. – Кстати, он сейчас прямо здесь! Разумеется, никакого кролика в зале не было, но Матиасу нужно было добиться от детей хоть какой-то активности. – Ох, вот он где! Здравствуй, Летающий Мятный Кролик! – он не упустил возможности продолжить свою речь в новом направлении: – Секрет в том, ребята, что своя история живёт в каждом из нас. Думать о ней очень просто – она уже в ваших сердцах, и вам нужно лишь позволить ей найти выход во внешний мир. Что действительно сложно – так это создать хорошую историю. Иногда забавно носить с собой маленькую записную книжку и сохранять в ней всё, что только придёт в голову. Истории не должны быть скучными, как статьи из учебников. Они могут быть впечатляющими и интересными. Они могут обрадовать вас, огорчить или натолкнуть на множество мыслей, – он окинул взглядом собравшихся вокруг детей. Большинство из них выпрямились на своих местах и теперь слушали с нескрываемым интересом. Он позволил себе маленькую победную улыбку. Пора переходить к продажам... Он вернулся домой поздним вечером, а впереди ещё была встреча в издательстве. Он ужасно устал от сказок и ни за что не взялся бы за их написание снова, если бы это не грозило ему разрывом контракта. Лёжа на диване и наблюдая на экране телевизора шаблонное реалити-шоу, он думал о том, как ещё несколько лет назад наивно верил, что индустрия детской литературы просто неспособна быть циничной. Его мысли вдруг вернулись к маленькому мальчику с его воображаемым кроликом. Если бы Матиас был одним из жестоких разрушителей людских мечт, он бы прямо сказал этому ребёнку не мешать окружающим своими фантазиями. Успешно опубликовать своё литературное произведение было априори непросто, а к его делу, потому как он был детским писателем, ещё и не было никакого уважения. В его книгах не видели ничего стоящего. Он ненавидел все эти бессмысленные условности, нарочитую двусмысленность и недосказанность, характерные для бесчисленного множества похожих друг на друга «произведений» литературы. Детские книги были хороши своей честностью и прямотой, их суть всегда была ясна читателю. Сам Матиас не мог решить, был он скрытным или откровенным. Тот человек, которым он представал перед детьми, учителями и работниками библиотек, что могли купить копии его книг, был совсем не похож на его истинное «я». Он и вправду был жизнерадостным и открытым к общению, но не ощущал себя таким уже очень долгое время. Он был совершенно одинок с тех пор, как Гилберт явно дал ему понять, что не разделяет его чувств. Боже, да откуда он мог знать, что Гилберту вообще не нравятся мужчины? А может, он и сам был виноват, что признался ему... В любом случае друга он навсегда потерял, и теперь рядом не осталось никого. Телевизор продолжал трещать где-то вдали, но он был слишком глубоко в своих мыслях, чтобы услышать голоса из колонок и понять ставший вдруг незнакомым язык, на котором они говорили. Он поднялся, выключая телевизор нажатием кнопки пульта, и решил начать поиски, чтобы не тратить драгоценное время попусту и прогнать свои мрачные мысли. Его взгляд вдруг упал на иллюстрацию к «Русалочке», которая, пожалуй, была его любимой сказкой. Образы русалок очаровывали его и напоминали о прочитанных где-то легендах, гласивших, что этих существ можно увидеть в море у побережья Норвегии. Очевидно, он когда-то читал о них книгу, но не мог вспомнить её названия. Но для глубоких размышлений и воспоминаний он оказался слишком утомлён. Сон постепенно окутал его, а где-то в мыслях, будто в тёмном колодце, серебряными чешуйками сверкали русалочьи хвосты. ... Копенгаген, 17 мая 1830, вечер Матиас проснулся уже второй раз за этот день, и в голове его теперь поселилась благодатная лёгкость. Видимо, опий окончательно выветрился из его сознания. Он не знал, который был час, но время явно близилось к вечеру. Нужно было собраться с силами и терпением, потому что его гостями сегодня будут Гилберт и его жена, Елизавета. Он был отчаянно, безнадёжно влюблён, и просто находиться рядом с Гилбертом было тяжкой мукой. А в его взглядах, обращённых на Елизавету, было столько любви, что на тайные ответные чувства к Матиасу не оставалось ни крупицы надежды. Сонно зевнув, он поднялся на ноги. На поверхности воды для бритья в миске, которую служанка принесла ещё рано утром, плавала налетевшая в открытое окно пыль. От необходимости привести себя в порядок это его не освобождало. Закончив, он открыл свой шкаф в поисках чего-нибудь чистого и надлежащего для встречи гостей и...может быть, стоит принять ещё одну каплю? Лишь чтобы утолить боль сердца, пробитого острым наконечником купидоновой стрелы. Театр обратился в пекло, заполненный тремя сотнями людей, пришедших посмотреть написанную Гилбертом пьесу. Занавес всё ещё скрывал за собой сцену, но скрежет и звон инструментов уже был слышен из оркестровой ямы. Матиас воспользовался шансом полюбоваться на своего друга вблизи: на его светлые волосы, будто излучающие лунное сияние, его гранатовые глаза и изящные линии его фигуры, проглядывающие через ткань его новомодного плотно прилегающего к телу костюма. Он принялся обмахиваться программкой, почувствовав подступающее головокружение, и нельзя было точно сказать, вызвала его духота в зале или близость к Гилберту. Занавес был поднят, и главный герой появился на сцене. О чём была эта пьеса? Матиас уже не помнил. Боже, как же ужасно он себя чувствовал! Он сделал глубокий вдох, едва не задыхаясь, ослабил свой галстук и попытался сконцентрировать своё внимание на сцене, где один из героев заигрывал с молодой дамой. – Матиас, с тобой всё хорошо? – спросил Гилберт шёпотом. Он кивнул. – Да. Здесь просто немного жарко, – солгал он. Гилберт что-то промычал в ответ и снова обратил свой взгляд на сцену, задумчиво наблюдая за воплощением своего творения. Матиас с горечью подумал, что его романы никогда не станут постановками: они могли получить разве что пару красивых иллюстраций в мастерской. Что за благородная бедность! Что за лицемерие! Жар начал душить его, он не мог оставаться здесь ни секундой дольше. Не обращая внимания на тихие вопросы Гилберта, он бросился бежать вниз по лестнице, через опустевшее фойе и к выходу на улицу. Звёзды этой ночью сияли ослепительно ярко, прорезая тьму, как лезвия серебряных ножей. Боже, какую красоту пропускали мимо глаз суетные, невежественные люди! Он обратил лицо к ночному небу и протянул к нему руки, как безумный жрец в мистическом экстазе. – Я уеду! – прокричал он пустой улице. – Я покину это место и буду жить в отчуждении! Я обрету себя на богом забытом острове и один буду им править! Я буду сам себе король! – он рассмеялся, как одержимый, и скользнул рукой в карман за пузырьком опия. На мгновение он задержал его в воздухе, подставляя звёздному свету и будто предлагая разделить его с ним, а потом вынул пробку и опрокинул в рот всё содержимое пузырька. Мир остановился, сияние далёких звёзд потускнело, а потом и вовсе погасло – целая вселенная для Матиаса сжалась до звука его собственного дыхания и горечи наркотика во рту.