Между Морем и Берегом

Копенгаген, 20 мая 1830 г. Матиас чувствовал окутывающие его слои ткани, слышал приглушённые неясные звуки и изредка видел всполохи света, врывавшиеся в его оцепенение. Он пытался пошевелиться, но его тело, будто налившись свинцом, не подчинялось командам. Он не спал, хотя в пустоте его сознания то неожиданно мелькали причудливые образы, то раздавались эхом обрывки какой-то мелодии. Такое подвешенное состояние, тем не менее, было далеко от неприятного. Впервые за долгое время он был по-настоящему безмятежен. И пока эта темнота приносила ему наслаждение, он был готов оставаться в её власти, какая бы сила его здесь ни удерживала. А потом... — Матиас! Матиас, ты меня слышишь? — медленно, мучительно медленно к нему начало возвращаться сознание. Он чувствовал шероховатую дешёвую ткань простыней – не было нужды тратить деньги на вещи, которые гости никогда не увидят, — и жёсткость своих слипшихся волос, раскинувшихся по подушке. С огромным усилием он открыл глаза. Гилберт сидел рядом, бледный, как мраморная скульптура, статная и очерченная ореолом оконного света, лишь только тёмные круги от бессонницы пролегали под его глазами. Его измученный разум пытался восстановить минувшие события. Что вообще произошло? — Гилберт? — обратился он слабым надломленным голосом. Лицо друга озарилось надеждой. — О, слава богу! — воскликнул он, на короткое мгновение сжимая ладонь Матиаса. — Прошло уже три дня. Мы все подумали, что потеряем тебя. Матиас медленно приподнялся. Его голова раскалывалась и гудела изнутри, а ещё его мучила жажда. — Что случилось? — спросил он, не до конца осознавая, хочет ли услышать ответ. Последним, что он помнил, были звёзды, слишком большие, яркие и прекрасные для этого мира, и как они сияли своим вечным светом, равнодушные к его страданиям. Гилберт вздохнул, убирая с лица выбивающиеся белые, как мел, волосы. — Я не мог покинуть театр во время премьеры моей прекрасной пьесы — тебе должно быть стыдно за то, что ты её пропустил, — так я что вышел, дождавшись антракта. У меня было предчувствие, будто ты сотворил какую-то глупость. Так и оказалось: ты лежал на дороге, а неподалёку валялся пустой пузырёк из-под опиумной настойки. Я сразу же понял, что случилось. Я подумал было, что ты умер, но тут заметил, как ты совсем слабо дышишь. Врач сказал, ты мог бы никогда не проснуться. — Врач? За это придётся заплатить, — заметил Матиас мрачно. Жуткая головная боль всё не желала отступать. Беспокойство в лице Гилберта сменилось раздражением. — И это всё, о чём ты сейчас можешь думать? Матиас, ты едва не умер! Господа ради, ты хотел убить себя? — Не знаю, — признался он. Гилберт огорчённо вздохнул. — Все только о тебе и говорили последние три дня. И дело тут не в твоих работах. Они назвали это романом писателя с демонами, кажется. Но ты ведь самый обыкновенный халтурщик, разве нет? Пока у тебя есть достаточно денег, чтобы подсластить своё вино, тебе наплевать, каким путём ты их получаешь. Кстати, издатель разорвал с тобой контракт, — добавил он необдуманно. — Ну и слава богу, — сказал Матиас с горьким ликованием. Гилберт раздосадованно покачал головой. — Видишь ли, мы с тобой были молоды и безрассудны, но времена меняются. Теперь я женат, а ты... Да я даже не знаю, кто ты. Но тебе нужно сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти свою репутацию, — события той ужасной ночи вернулись к нему с воспоминанием о клятве, данной им бесстрастным звёздам. В тот же миг его осенило, и он уже знал, что будет делать, чтобы сохранить в здравии свой расшатанный рассудок. — Мне нужно уйти как можно дальше от всего этого безумия. Я слышал о безлюдных островах у берегов Норвегии. Если проведу там месяц - другой, может, я смогу понять себя лучше. Я могу снова обрести свою музу, если за всю мою жизнь у меня хоть раз была таковая. Позже, когда Гилберт ушёл, он снова обдумал свой план. План был хорош, хотя и строился на крайности. Полное уединение, изоляция — вот что ему было так нужно. Ему было всего лишь двадцать пять лет, а он уже распродал свою душу по кусочкам за лживые соблазны высшего общества, за вино, фальшь и анекдоты. Ему нужно было скрыться как можно дальше от Гилберта, который одним своим присутствием пробуждал в нём столь сильное запретное чувство. Было трудно не поддаться искушению, когда он рядом. Время в разлуке, вне всяких сомнений, могло помочь ему забыть эту симпатию или хотя бы ослабить её всепоглощающую силу. Мысли роились в его голове. Пошатываясь, он поднялся с кровати, открыл нижний ящик своего комода и протянул руку в его глубину, с успокоением ощущая холод стеклянных бутылочек и слыша их призрачный звон из темноты. Он не станет выпивать всё за раз, как сделал это недавно, нет. Он знал, что это было глупо, и сейчас не понимал, что им тогда движило. То был жест отчаяния, гнева, одиночества и, может быть, даже своеобразного безнадёжного протеста. Но теперь он знал, где пролегала его грань. И крохотная капелька, едва ощутимая на языке, разумеется, не причинит вреда, но избавит его от головной боли. *** Копенгаген, 13 января 2013 г. Щёлк...щёлк... Матиас пролистывал результаты Google-поиска по запросу «иллюстраторы сказок». Он знал и понимал, что в глазах детей все написанные им слова будут лишь дополнением к образам с картинок, и он отчаянно хотел подобрать их правильно. Но ничего из того, что ему удалось найти, не подходило его идее. За это утро он сполна насмотрелся на бледных пастельных принцесс, на ослепительные россыпи блёсток, выдаваемых за волшебную пыль, и даже на невообразимые нарушения анатомии в любительских работах. Он был в шаге от того, чтобы сдаться, когда со вздохом открыл очередную страницу из списка. Если это не оно, обещал он себе, день будет прожит зря. Это было оно. Матиас ощутил восторженный трепет, изучая взглядом изображения, живые, реалистичные, почти как фотографии, наполненные невероятно точными деталями. Его глазам предстала сцена с Золушкой, оттирающей кухонный пол: её когда-то хорошенькое выцветшее, изамазанное копотью платье, кляксы капель воды, упавших на кафель, когда она отжимала тряпку, её не по годам уставшее, беспокойное лицо. Ещё никогда он не видел такого правдоподобия. На верху страницы была кнопка «об иллюстраторе», и он нажал на неё с нетерпением, уже представляя, как будет выглядеть готовая книга. Разумеется, не стоит показывать детям во всей красе лишения несчастной героини, но эти работы были слишком многообещающими. Страница загрузилась, отразив немногословное описание: Лукас, 25 лет, профессиональное образование. Заказы принимаются здесь. Ниже была прикреплена чёрно-белая фотография серьёзного молодого человека с пушистыми неубранными волосами, которые, догадался Матиас, в жизни были золотистыми, и тёмными безрадостными глазами. У него были пухлые неулыбчивые губы, и он глядел со снимка с холодной строгостью. Типичный художник, подумал Матиас. Он кликнул по ссылке на очередную страницу и начал печатать своё сообщение. Уважаемый Лукас, Я посмотрел на Ваш сайт и, должен сказать, я очень впечатлён Вашим талантом. Я детский писатель и собираюсь начать работу над сборником сказок. Думаю, Вы стали бы для него идеальным иллюстратором. Пожалуйста, скажите мне, если заинтересованы. Заранее спасибо, Матиас Кёлер «Теперь будем ждать», — подумал он и захлопнул ноутбук. День тянулся невыносимо медленно, и он проводил его за рисованием на полях блокнота, ожидая вдохновения. Он ненавидел такие дни – дни, когда ничему из того, что он планировал, не было суждено воплотиться. Но на крайний случай у него была библиотека, его святыня, и сейчас выдалось подходящее время для того, чтобы полистать одну из своих любимых книг. По иронии судьбы, где-то в девятнадцатом веке жил писатель с точно таким же именем, как и у него самого. Матиас узнал о нём, в один прекрасный день вбив в поисковую строку своё имя, и был увлечён историей этого человека. С одной стороны, мало что отличало его от множества других сатириков его времени, но и не это было в нём интересным. Матиас видел себя в этом писателе, который, едва достигнув славы, умер молодым при загадочных обстоятельствах, и в трудные минуты боялся повторить его преждевременный закат. Его смерть была покрыта тайной. Он прожил короткий отрезок времени с 1805 по 1831 годы, и никто не знал, что за событие не дало ему дожить до двадцати шести. Его сиюминутная слава вспыхнула и померкла, и его биографией больше никто не интересовался. Ходили слухи, что, возможно, опий был всему виной. Он долгое время был зависим, распивая наркотик, будто воду. Войдя в библиотеку, Матиас снял с полки том, написанный его предшественником. Нечеловеческими усилиями ему удалось отыскать рукопись его последнего незаконченного романа. Это было печально. В своих редких упоминаниях о нём литераторы часто сравнивали его раннее лишённое души творчество с этим, пожалуй, шедевральным произведением. Никто не мог объяснить такое несоответствие. Может быть, роман был украден у другого писателя. А может, он был навеян таинственной безымянной музой. Теперь уже никто не мог этого знать. Матиас открыл книгу на титульной странице, где разместился гравюрный портрет автора. Между ними двоими было невероятное физическое сходство, и на этом их общие черты не заканчивались. Портрет показывал автора беспомощным, будто пойманным в собственную ловушку. Матиас испытывал сочувствие, и сам вынужденный представать в лучшем свете, как бы плохо он себя ни чувствовал. *** Порт Ставангер, Норвегия, 27 мая 1830 г. Густой туман висел над морем, а облака тряпичными обрывками закрывали всё небо, превращая его в сплошное сизое полотно. Гилберт и Матиас стояли у пристани, наблюдая за тем, как всё имущество последнего погружали в небольшую парусную лодку, готовясь отплыть к далёкому архипелагу. Они молчали, маленьким тихим островком стоя поодаль от снующих туда-сюда людей, шумно переговаривающихся между собой по-норвежски. Матиас был вынужден напрягать слух, чтобы понять их, не привыкший к звучанию их речи. Гилберт был первым, кто заговорил. — Ещё не поздно передумать, — заметил он. — Целый год — это ужасно долгий срок, чтобы провести его вдали от радостей городской жизни. А что если у тебя закончится еда? Матиас покачал головой, гораздо более серьёзный, чем обычно. — Я уверен в этом, Гилберт, — сказал он решительно. — Мне нужно время в уединении, к тому же, это принесёт мне гораздо больше денег, чем я получал раньше. Как ты это называл, «роман писателя и демонов»? Люди будут заинтригованы. Они захотят узнать меня снова, когда я вернусь. И еда у меня не закончится, я и так взял её слишком много. Лодка была готова, и команда из двух людей даже не пыталась скрыть своё нетерпение. Гилберт крепко его обнял. — Тогда береги себя. И кто знает, может быть, ты найдёшь себе хорошенькую русалку в жёны. Матиас слабо улыбнулся. — Конечно, — ответил он, забираясь в судно. Тросы были сброшены, и с одуряющей качкой лодка начала прокладывать путь сквозь завесу тумана к острову, где вот уже более пятидесяти лет не ступала нога человека, и единственным следом цивилизации был маленький каменный домик, который станет его пристанищем на ближайший год. Дорога была далека от приятной. У Матиаса всегда было напряжённое отношение к воде — даже недолгое плавание из Копенгагена довело его до ступора, — но судьба над ним смиловалась, и морская болезнь не настигла его в пути. Да и угрюмые физиономии моряков говорили за них о том, что она была бы сейчас совершенно некстати. Он сгорбился крюком и вцепился в свой багаж, наблюдая, как лоскутное одеяло цветных фасадов утопает и растворяется во всё густеющем тумане. Он, насколько это было возможно, завернулся в свой пиджак и дрожал на холодном, пронизывающем до костей ветру. Поздняя весна во всей своей красе. Вглядываясь в горизонт, он увидел вдали свой новый дом. Почти рефлекторно он скользнул рукой в карман, нащупывая и сжимая самый ценный груз, что вёз с собой. Да, он искал уединения, чтобы освободить свою душу и излечиться от увлечения Гилбертом, но от одного порока его не могли излечить никакие странствия. Приютившись среди ткани в глубине его кармана, лежала одинокая стеклянная бутылочка. Она, и остальные такие же, спрятанные в его багаже, вселяли в него спокойствие. *** Копенгаген, 14 января 2013 г. Уважаемый Матиас, В ответ на Ваше сообщение, я был бы заинтересован в Вашем заказе, если Вы дадите мне представление о том, что хотите получить в результате. Вы говорите, что пишете для детей. Если так, то мои работы — не совсем то, что Вам нужно. Лукас Бондевик Матиас растерянно перечитал сообщение. Оно было безжизненно формальным, ярко контрастирующим с его собственной манерой письма, и Лукас даже не поблагодарил его за комплимент. Ещё больше вопросов вызывала фраза о написании литературы для детей. Разумеется, эмоции, вложенные в некоторые иллюстрации, были очень... тяжёлыми, но он не видел проблемы в том, чтобы чуть убавить их силу, не теряя при этом великолепного исполнения. Отхлебнув глоток кофе для пущей уверенности, он принялся печатать ответ. Спасибо за такой скорый ответ! Я не думаю, что мы можем узнать друг друга через переписку, так что если это возможно, могу я предложить встретиться где-нибудь? Я живу в Копенгагене, но открыт к поездкам — судя по Вашему имени я могу предположить, что Вы из Норвегии. В любом случае, спасибо за ответ, и надеюсь на гармоничное творческое сотрудничество! Матиас Кёлер Он кликнул по кнопке «отправить», и сообщение исчезло в цифровом пространстве. Выполнив это, он решил ответить на сообщения своих преданных фанатов, как ему нравилось их называть. Дорогой писатель, Мне очень нравятся ваши книги, и я думаю, что история про хорьков вышла очень смешной. Я тоже хочу писать, когда я вырасту, и я даже уже написал кое-что, надеюсь, понравится С любовью, Альфред Ф. Джонс (Ф. - это от слова «смешной», потому что мои рассказы очень забавные) P.S.: мой друг Артур видел вас и сказал, что вы очень классный, потому что можете видеть его кролика Матиас пролистал страницу вверх к началу письма, чтобы убедиться, что оно содержало прикреплённый файл, так называемую «Книгу». С улыбкой он открыл документ. Неважно, как сильно издательство действовало ему на нервы, дети, для которых он писал, всегда были для него источником огромной радости, особенно когда решались связаться с ним. Он окинул текст взглядом, замечая, что тот занимал лишь половину печатной страницы, и главным героем повествования выступал сам его автор. Жил-был мальчик по имени Альфред, и жил он в огромном замке с башнями и всяким прочим. Он был принцем, только не скучным, а очень классным, с конём и доспехами. Однажды среди ночи, пока все спали, дракон напал на замок. Тогда принц Альфред надел свои доспехи, оседлал коня и уничтожил дракона из своего пулемёта. И все были счастливы, потому что дракон был мёртв, и они сказали: «Ого, Альфред, ты ГЕРОЙ». Конец. Что ж. Он с трудом мог назвать эту историю забавной. Как бы то ни было, он был отвлечён звуком уведомления о новом сообщении от Лукаса. Удивившись такой оперативности, он открыл его текст. Хоть я и родом из Норвегии, я также живу в Копенгагене, так что встреча не будет настолько затруднительной. Меня не слишком волнует, где мы встретимся, так что можете сами выбрать. Я лишь прошу, чтобы это место было не слишком людным и шумным — меня мучают головные боли, и толпа не лучшим образом воздействует на меня. Я свободен в любой день, так что выбор даты оставляю за Вами. Лукас Бондевик Дело сдвинулось с мёртвой точки. И по счастливому совпадению, они жили в одном городе. С улыбкой на губах Матиас начал печатать ответ, предлагая встретиться субботним утром в его любимой кофейне. Его переполняло чувство, будто только что было положено начало чему-то удивительному. *** Остров Хавманн, западное побережье Норвегии, 27 мая 1830 г. Матиас смотрел на морские волны, на удаляющуюся лодку, которая принесла его к новому дому и теперь белой точкой паруса растворялась среди голубой воды. Когда она совсем исчезла из виду, он вдруг понял, на что себя обрёк. Целый год он будет здесь совершенно один, без единого шанса хотя бы на мгновение в чьей-то компании. Слишком поздно было обдумывать это решение, и он обернулся вокруг, охватывая взглядом волнообразные склоны обнажённой земли и камни, слегка поросшие облезлым ковриком жёсткой травы. Никакое съедобное растение не прижилось бы в этой бесплодной почве, так что ему оставалось довольствоваться безвкусными консервами, которые он привёз с собой. Люди думали, что он сошёл с ума, но это была благородная поэтическая форма безумия. В конце концов, это был 1830-ый, самый расцвет высокого романтизма. А что может быть более романтично, чем несчастная душа, ищущая спасения? И пока он искал спасения, ему было необходимо держаться на расстоянии от общества. У него проскользнула мысль, что кому-нибудь стоит написать его портрет, гордого и запутавшегося в самообмане владыки крошечного островка среди безжалостного моря. — Я властелин всего, что могу обозреть! — процитировал он, добавляя уже от самого себя: — Государь и в равной степени подданный. Высоко над головой, разрывая небо, прогремел раскат грома, за которым через пару секунд последовали тяжёлые холодные капли. Вздохнув, он скрылся под крышей дома. Это была его первая гроза на этом острове, и его посетило чувство, что он ещё долго будет вынужден её пережидать, прежде чем сможет выйти за дверь.