Между Морем и Берегом

Он больше не возвращался. Ни единый парус не появился в небе этим летом, ни единое вздуваемое ветром белое облако не нарушило бесконечной синевы. Когда пришла зима, а вместе с ней и бури, и долгие тёмные ночи, и колкий снег, нещадно летевший с неба, Лукас понял, что больше не увидит Матиаса в этом году. Весна согрела море и сушу, вода сверкала в солнечных лучах, но между островом и землёй далеко на горизонте ни разу не был виден корабль. Весна сменилась летом, блёклый молочно-мутный свет сменил тьму ночи, а Лукас всё всматривался в знакомые краски моря и неба, понимая, что прошёл уже целый год с тех пор, как возлюбленный покинул его. Иногда он нырял в вечную тьму глубин, так далеко, как только мог заплыть, пока вода не начинала давить со всех сторон. Он погребал себя под безмерно тяжёлой толщей вод, но едва ли они могли утопить его. Это место было его домом, его утешением и колыбелью...Чего нельзя было сказать о Матиасе. Он думал о несчастье расставания, а потом плыл навстречу далёкому солнечному свету, пронзавшему мутную воду. Иногда он оставлял свой хвост между знакомых камней и шаткой неуверенной походкой, отвыкнув от земли и лёгкости воздуха, восходил на остров. Он любил подниматься на холм, где стоял теперь пустой и одинокий домик, и сидеть на подоконнике, как когда-то делал Матиас. Из окошка был виден морской прибой и далёкая призрачная земля. «Если он вернётся, – думал Лукас, – я увижу его отсюда». Иногда он ложился на их кровать и вспоминал поцелуи, прикосновения и страстные ночи, и как они лежали рядом, делясь самыми потаёнными мыслями. Море настойчиво звало его с собой каждым утром, и он уходил, возвращаясь в воду, пока Матиас спал. Я ведь ни разу не провёл с ним всю ночь. Всякий раз это было лишь несколько часов. Очередной год вытекал сквозь пальцы, лето сменилось осенью, осень остыла и обернулась зимой, и Лукас снова понял, что до новой весны Матиас не вернётся. Одиночество пожирало его. Единственной нитью, на которой держалась его жизнь, было данное Матиасом обещание. Он сказал, что вернётся, хоть Лукас и просил его не давать клятв. Эта вечная юность, это медленное течение жизни, подобное дыханию моря, в сравнении с которыми человеческое существование было лишь короткой вспышкой, обернулись его проклятием. Годы всё текли, давя на него своей грудой. Когда-то яркие в своих подробностях воспоминания выцвели, оставив от себя лишь мутные тени. Сколько лет минуло? Сорок? Пятьдесят? Матиас, должно быть, уже состарился и вскоре путь до острова и пребывание на нём станут для него невозможными. Лукас всё ещё помнил его страх утонуть и как случайно едва не утопил его. Осознание и вина больно жалили. Они лишний раз напоминали о том, насколько же разными, невообразимо разными они были. Они никогда не смогли бы по-настоящему быть вместе, и это стало их кошмаром. Он помнил и ночь, когда они лежали на песке бок о бок и глядели на звёзды. Может быть, Матиас нашёл кого-то другого. Кого-то, с кем бы он был связан куда прочнее, чем с Лукасом. Жена. Дети. Теперь уже и внуки, стало быть… О, бессмертие! А что, если это был мужчина, как Лукас? Или его полная противоположность? С кем Матиас был сейчас? Кого он любил? Быть может, сердце Матиаса никогда ему и не принадлежало, несмотря на его клятвы, и он видел в юноше лишь диковинное развлечение, редкую необычную игрушку. Я бы умер от любви к тебе, готов он был прокричать в сердцах, но никакие слова не могли вернуть Матиаса. Дом превращался в руины. Корабли проплывали мимо, всё чаще огромные, стальные, выпускающие столбы дыма из высоких труб. Мир, отрезанный морем от острова, менялся, как и люди, его населяющие. Когда они с Матиасом были вместе, каждое судно было по-своему прекрасно, построенное из дерева и легко гонимое ветром…Он рыдал долгими ночами. Вернись ко мне, любовь моя. Скажи мне, что не забыл. Оставленный единственной близкой душой, он терял рассудок от одиночества. Ещё пять лет ждал он возвращения возлюбленного. В своих мыслях он представлял его старым и счастливым, доживающим последние годы своей благополучной жизни и не испытывающим никакой нужды в морских путешествиях. Он заканчивал состоявшимся писателем, творцом историй или, как сам выразился когда-то, человеком, чья жизнь и ремесло построены на лжи. «Я люблю тебя. Я буду твоим снова,» – говорил ему Матиас. «Я всегда был твоим, – думал Лукас. – Но куда бы ты ни отправился, я не могу за тобой последовать, а где я есть, ты не смог бы остаться» Было ясное утро, одно из последних перед началом долгой зимней темноты, с длинными косыми лучами поздней осени, заливавшими остров дневным светом, когда Лукас потерял надежду. Он уже не может быть жив после стольких лет. Я больше никогда его не увижу. Такую правду нельзя было вынести. Она упрямо стояла перед ним кривой уродливой тенью. – Я больше никогда тебя не увижу, – произнёс он вслух, будто Матиас мог его услышать, обращая самое страшное своё опасение в истину. Он забросил в море камень, и брызги слабо блеснули в утреннем свете. Туман заслонил равнодушное солнце. Он чувствовал себя кошмарно одиноким и плакал, закрыв лицо ладонями. С тех пор, как они встретились и полюбили друг друга, прошла целая человеческая жизнь, и ни в одно из множества лет Матиас не вернулся к нему. Теперь его тело погребено где-то в земле, а вскоре и его не останется. Лукас выпрямился и взглянул на укрытое дымкой солнце. Оно уже начинало иссушать его; последние капли воды испарялись с его кожи. Ещё несколько часов, и он начнёт задыхаться, буквально утопая в гуще воздуха. Он мог восходить из моря на берег, но никогда бы не стал частью и того, и другого. Он лишь гость на суше, и она никогда его не примет. Лучше никогда не выходить на берег. Лучше никогда не влюбляться в мужчину из чужого тебе мира. – Я люблю тебя, – сказал он, не найдя ответа. Так же, как и в каждое из этих одиноких лет. Он снял с волос золотой крест, вспоминая кораблекрушение, треск дерева, крики, себя, кажется, тринадцати лет, поднимавшего находку с песка на берегу. Человеческая безделушка была презренна ровно, как и драгоценна, и он не расставался с ней ни на миг с того самого дня. А сейчас Лукас раскрыл ладонь и услышал плеск воды, кода она выскользнула из его пальцев и утонула, чтобы никогда более не быть найденной. Время не очернит золота, говорил ему Матиас. Не очернит оно и любви. Проходили часы. Солнце плыло по небу, выписывая знакомую широкую арку, и в какой-то момент Лукас начал чувствовать нарастающую тяжесть в груди, которая все эти долгие годы заставляла его возвращаться в море. Призрак давно укоренившегося в нём страха перед смертью всё ещё звал к воде, но теперь он потерял значение и не имел над юношей власти. Всё перед его глазами мутнело, солнце растворилось где-то в тумане, в ушах звенели эхом голоса сирен. Он закрыл глаза и снова думал о Матиасе, о том, какими невероятными и идеальными были их счастье и единение в эти столь короткие месяцы. Едва ли боль настоящего можно было излечить счастьем прошлого. Но теперь она подходила к концу. – Матиас, – обратился он, с трепетом произнося имя, которое так часто повторял, шептал и кричал, силился выговорить сквозь слёзы, – я люблю тебя. Я иду к тебе.

Он дольше должен жить, чем я, Хотя себе я не судья. Я не смогу убийцей жить - Ради него – убитой быть. My Life Had Stood – a Loaded Gun, Эмили Дикинсон