Между Морем и Берегом

Копенгаген, 20 ноября 1831 Первый снег опадал косой стеной, кружась в порывах ветра. Крупные бесформенные хлопья мокрой кашей липли к оконным рамам. Матиас равнодушно наблюдал за их движением, дрожа на пронизывающем сквозняке, что врывался в комнату через дымоход. Денег не осталось даже на дрова. Вот уже несколько недель назад, хотя и не помнил точно, когда, он распустил всю прислугу. Всё седело и теряло ясность: даже его когда-то острый внимательный взгляд обратился теперь к нутру, где разрасталась опиумная червоточина. Он стоял призраком в полутьме когда-то роскошно обставленной гостиной, где все предметы мебели теперь казались костлявыми чудовищными останками под толстым слоем пыли. Он скользнул рукой в карман уже вышедшего из моды пальто, и в пальцах его оказался зажат последний флакон настойки. Последний, что понадобится ему в этой жизни. Ради него он был вынужден продать свои золотые карманные часы... Матиас много размышлял о том, что стало бы с ним, последуй он совету Гилберта. Должно быть, сейчас он бы праздно веселился на вечернем приёме, держа под руку какую-нибудь красивую женщину. Вполне возможно, она уже носила бы под сердцем их наследника. Он представлял себе, как бы выглядел его ребёнок. Будь это мальчик, он назвал бы его Лукасом... Может быть, удача пролила бы на него свой свет, и он смог бы найти в себе силы написать пару комедий, чтобы обеспечить семью. Лукас остался бы полузабытым опиумным сном, а сам Матиас прожил бы жизнь, как и все другие мужчины, вроде него: притворяясь и принуждая себя, закрыв глаза на боль и агонию, забыть об оставленной в прошлом любви. Забыть и забыться в пустых объятиях безразличной ему женщины. Но все эти мысли теперь были пустой тратой времени. В ту ночь остатки терпения и снисхождения к нему иссякли. Гилберт теперь избегал его, прекратились приглашения, и никто более не хотел знакомиться лично с его когда-то блистательным остроумием. Елизавета ожидала ребёнка, и Гилберт попросил стать крёстным отцом другого человека – композитора с фамилией Эдельштайн, если это слово точно сохранилось в его разрушенной памяти. У Матиаса в груди кольнуло от мысли, что их дружба, продолжавшаяся с самого детства, была во мгновение ока разрушена необходимостью сохранить лицо перед совершенно чужими людьми. Он всё ещё помнил лето и загородные усадьбы: трепет свободы, когда целые дни напролёт они могли проводить, опустив ноги в прохладную воду лесных ручьёв, забираясь на деревья, играя, воображая себя полководцами враждующих войск, пока безликие забытые слуги не приходили позвать их к ужину. О, какими разными мужчинами стали те мальчишки! Где-то на другом конце города состоялась премьера новой постановки Гилберта. «Истина в браке» – так называлось это творение – какая милая ирония, если вспомнить их последнюю беседу. Матиас не был приглашён, однако мог с точностью сказать, кому посчастливилось увидеть пьесу своими глазами. Приглашение точно получил младший брат Гилберта, Людвиг, молодой офицер, что всюду ходил под руку с дочерью венецианского посла. Пришёл бы и Артур Кёркленд – новый голос сатиры, окружённый вниманием, который стал бы красоваться перед американской актрисой, исполняющей главную роль. Там был бы и известный критик Франциск Бонфуа, обычно пристально наблюдавший за публикой, чтобы написать очередную сочную статью для колонок о театральной и общественной жизни. Одного его едкого комментария было достаточно, чтобы потопить чью-то общественную жизнь, а составленная им положительная рецензия могла построить карьеру. Матиас своими глазами видел, насколько этот человек влиятелен, и как беспристрастно его хищное внимание. Стоило кому-то из гостей забыть предложить даме свободный стул, как на следующее же утро это было подмечено среди новостей, и во многих кругах двери для несчастного были закрыты. Девушке, отказавшейся танцевать с сыном почётного гостя, шёл уже тридцатый год, и она всё ещё была одинока. От глаз этого человека ничто не могло укрыться, но ещё более едкой и опасной, чем он, была колонка с анонимными новостями-сплетнями. Упоминание в них чьего-либо имени было равноценно клейму или изгнанию. Имя Матиаса печаталось там уже несколько раз, загораясь красным лакмусом в кислоте его угасающей популярности. Первый раз не был худшим. Заслуживает ли «писатель» Матиас Кёлер столь громкий титул – вопрос, достойный обсуждения. На последней встрече в доме одной выдающейся дамы лишь жалкая горстка гостей смогла назвать заголовок его последнего романа, но даже среди них не нашлось ни одного, кто бы его прочёл. Быть может, ему стоит вернуться на свой остров, и чайки станут этому «писателю» куда более заинтересованной публикой. Он бы выдержал нападки на своё творчество, потому что они были в некоторой степени правдивы. Задевала издевательская манера, с которой была написана заметка, а не её содержание. Последующие были похожего толка, хотя некоторые ссылались также на его бедность, но вот самые свежие из них были наиболее остры и опасны. На недавнем собрании в доме одного прославленного литератора было замечено, что Матиас Кёлер, несмотря на огромное количество знатных незамужних девушек, всё ещё не женат. Это было бы уже верхом вульгарности с его стороны, но есть предположение, что желания и симпатии этого человека направлены на нечто совершенно противоположное. Появление настолько откровенных намёков на что-то неприемлемое, даже незаконное в простой газете было совершенно беспрецедентным. Все, у кого завалялась хоть монетка в кармане и слабые ростки грамотности в голове, покупали и читали её, с интересом поглощая сплетни о том, кто и что носит, кто и что делает или думает сделать, и самое главное – с кем. Матиас знал, что последние слухи дошли и до его прислуги: нельзя было не заметить это в том, как они смотрели на него, а когда платить стало нечем и их пришлось уволить, юноши покинули стены его дома с нескрываемым облегчением. Эта маленькая заметка, самая правдивая из всех, что когда-либо были написаны о Матиасе, стала надиром в его судьбе. Жуткое его превращение из видного беззаботного писателя в нищего изгоя в опиумной ломке завершилось. В этом мире больше ничто его не держало. На столике в центре комнаты лежала его записная книжка. Страницы её обросли бахромой по краям, выцветшие на солнце и изъеденные солью; обложка покрылась соляными разводами. Внутри был его роман, венец его творения, обнажающий грехи общества и гниющую пустоту людских сердец...или так он когда-то себе вообразил. Этот текст должен был стать обличением высшего общества, отношения знати друг к другу и к тем, кого жизнь обделила тем же статусом, но при всей своей скрытности и робости, Матиас не смог высказать свои обвинения прямо. Заключительным и неоспоримым его признанием в собственной слабости стала неискренность. Он слишком сильно боялся и стыдился того, как сам не смог воспротивиться ловушкам юмора, вина и пустых разговоров, как посмел наделить героя с прекрасным лицом и именем Лукаса своими ошибками. Гениальная когда-то идея обратилась в бессвязный бред, где откровения смешались с больными фантазиями, а главный герой был не более, чем боготворимым и обожаемым автором объектом, отражавшим в себе человека слабого и сломленного, бегущего от призрака пустой, праздной, но когда-то желанной жизни. Матиас подошёл к столику и опустился на последний в доме стул: растратив последние деньги, он был вынужден сжечь часть мебели, чтобы согреть стены промёрзших комнат. Открыл книжку, медленно пролистал страницы, подмечая для себя особенно яркие, ёмкие фразы. Он мог гордиться хотя бы планами на эту книгу, если не её действительностью... Испещрённые витиеватым письмом страницы быстро сменяли одна другую, бумага казалась иллюзорно прозрачной, и вот уже перед глазами Матиаса выросло видение, где он сам вырезает свою идею в камне стен грандиозного храма, с которых каждый сможет прочесть её, где она, ведомая неумолимым ходом времени, обретёт шанс воплотиться в жизнь. Слишком скоро перевернулась последняя страница книги, которой не суждено быть законченной и названной. Матиас взял перо и, вглядываясь сквозь мрак, написал последнюю строку, что мог сказать в этой истории: Они полагали, он безумен, и высмеивали его: те, кто жил одним лишь взращиванием приятной людям наружности, судили того, кто нашёл в себе смелость показать своё неприкрытое маской лицо. Это были все слова, что он сумел найти, но самые смелые из всех, что он мог сказать о людях, ценивших притворство более, чем искренность, заставлявших друг друга бояться быть теми, кто они есть, а тех, кто не боится, наказывать всеми орудиями: от клеветы и обвинений до старого, поверенного временем презрения. Теперь Матиас, когда-то и сам легкомысленный щеголь, куда лучше понимал, что значит быть мишенью для этих стрел. Он глядел на бумагу, вспоминая свои позолоченные надежды на славу и признание, вспоминая со слезами на глазах свою детскую любовь к книгам и обрывки бумаги с сочинениями, написанными неуверенной мальчишеской рукой. Писательство было его спасительной нитью и опорой в долгие недели кори и скарлатины в постели, в дождливые пасмурные дни, в часы наказаний, когда он сидел взаперти за обычные для всех детей проступки. Матиас закрыл глаза, ослеплённый ярким воспоминанием, и вырвал из книжки чистый лист. Он собирался написать письмо. Оно должно было стать последним и передать его просьбы любому, кто прочтёт эти строки, потому что, под влиянием множества причин, Матиас решил умереть. Гилберт, я молюсь, чтобы ты прочёл это письмо прежде кого бы то ни было. И я верю, что ты найдёшь его первым. Иначе и быть не может. Прости мне мои сумбурность и спешку: я пишу тебе, будучи охвачен волнением. В этой записной книжке хранится роман, над которым я работал более года. Я не завершил его, но не могу сделать над собой усилие и довести его до конца, потому что никакой конец не удовлетворит меня. Ты живёшь писательством, и ты лучше, чем кто-либо из известных мне людей, знаешь стремление к совершенству, которое движет всеми настоящими писателями. Правда в том, что мои цели превосходят таланты, и поэтому я никогда не окажусь в рядах гениев, которые ты, мой дорогой друг, однажды пополнишь. Жалкая лесть. Гилберт был писателем не более, чем он сам, но отчаянно, по-детски охотлив до похвалы. Один смелый комплимент уже мог заинтересовать его, и к тому же, это был последний раз, когда Матиас унижался подобным образом. Он продолжил писать. Я не чувствую более, будто знаю тебя, и не думаю, что ты хочешь знать меня. Если так оно и есть, не читай остальной текст письма, избавься и от него, и от книги и никогда о них не вспоминай. Если же в тебе осталась капля тех тёплых чувств ко мне, что были в юности, я должен попросить тебя о последней услуге. Прошу тебя, опубликуй этот роман. Я сомневаюсь, что его будут читать, но он должен быть доступен для прочтения, так что если хоть одна живая душа найдёт его и поймёт идеи, что я в него вложил, это будет значить, что в моей жизни была крупица смысла, и я сумел создать что-то стоящее. Я понимаю, что ты можешь не согласиться со всеми посланиями моей истории, но умоляю не забывать, что это самые искренние мои мысли. Ты спросил однажды, есть ли у меня собственные убеждения. Они есть, разумеется, и все они собраны в этой истории о человеке, что немного похож на меня и на мужчину, которого я когда-то знал. Ты самый близкий мой друг, Гилберт, и я всем сердцем верю, что могу без страха сказать тебе, что любил его. Я всегда питал страсть к мужчинам – ты был прав в своих догадках. Когда-то я был влюблён в тебя, и именно боль неразделённой влюблённости подтолкнула меня отправиться на далёкий безлюдный остров. Остаётся лишь одна вещь, о которой я хочу попросить тебя. Уничтожь это письмо и никому о нём не рассказывай. Мы не виделись долгие месяцы, и я ничего не знаю о том, что ты сейчас чувствуешь ко мне, но верю, что ты честно исполнишь мою последнюю волю. Был и останусь твой верный слуга и преданный друг, Матиас Кёлер Он шагал вдоль набережной, исполненный необъяснимого спокойствия. Решение его было бесповоротно, а все последние просьбы были изложены на бумаге – причин для волнений уже не осталось. Письмо лежало в комнате поверх книги, и вскоре Матиас никак не сможет повлиять на то, кто прочтёт его первым. Он знал также, что вскоре будет свободен от отягощающего знания о том, какого люди о нём мнения. Вряд ли память о нём проживёт дольше его самого, и осознание этого поселяло внутри чувство странной лёгкости. Теперь он мог действовать ради самого себя, а не напоказ обществу. Дверь квартиры осталась незапертой, так что любой прохожий мог войти и обследовать её во всей красе, с отчаянной чернотой окон и вездесущих теней, при виде которых начинало казаться, будто сама ночь поселилась в этих стенах. Матиаса больше не волновало, что может случиться, когда он уйдёт. Лишь одна мысль тревожила его: если опустевший дом будет разрушен до основания, вместе с ним канет в лету и роман – единственная ценность, когда-либо им созданная. Из окошек пивных и таверн струился свет, раздавалась музыка и отголоски смеха. Слышались визгливая игра скрипок, пение срывающихся с нот голосов и шум пьяных драк. Стены здешних домов дышали теплом и жизнью, свет в мутных стёклах, казалось, лучился какой-то добротой и приветливостью, которой не было в огнях хрустальных люстр в домах богатых знакомых писателя. Какой была бы его жизнь, начнись она где-то здесь, в стенах одного из этих маленьких домишек у моря? Было бы в ней больше счастья и смысла? Смысл…он был единственным сожалением, что не отпускало Матиаса даже в эти минуты. – Дивный вечер, не правда ли? – окликнул его проходивший мимо моряк. Голос его был громок и хрипл от выпивки. Матиас, по привычке, коснулся двумя пальцами полей своей шляпы в знак приветствия. – Весьма! – ответил он с такой новой для него непринуждённостью, напоминавшей о том, что исход его судьбы уже предрешён им самим. Холод больше не мог пробраться под его кожу. Его переполняло всеобъемлющее чувство временности и конечности всего, что его окружало. Лишь теперь, проживая свои последние минуты, он осознавал их. Криво улыбаясь самому себе, Матиас жалел, что уже не сможет сохранить эту мысль на бумаге. Пройдя ещё некоторое расстояние, он мог спуститься к самому берегу. Судна покачивались на якорях в бухте, их цепи и снасти позвякивали с каждой накатывающей волной. В последний раз, когда Матиас был в лодке, он смотрел в бархатную синюю темноту и вспоминал последнюю ночь вместе с Лукасом. Тогда воспоминание было едва ли не ярче реальности. Сейчас оно и другие выскальзывали из памяти, размываясь во всё более мутный и бесцветный отпечаток с каждой каплей опия…Потеря воспоминаний была для него невыносимой мукой. Лукас был для него целым миром: единственной любовью, вдохновением, единственной понимавшей его живой душой и единственной причиной жить. Но он был и мужчиной, ровно так же, как и существом моря, и оба этих обстоятельства никогда бы не позволили им быть вместе. А без него…без него Матиас не мог ни жить, ни существовать. Море становилось всё более беспокойным, ветер крепчал, и лицо Матиаса обдало солёными брызгами. Он взглянул вниз, где особенно длинные волны начинали задевать его ноги, и понял, что время пришло. Его ладонь опустилась в глубокий карман… Лауданум опалил горло жаром, от которого Матиас едва не подавился. Никогда ещё в своей жизни он не выпивал целый флакон, даже в ту роковую ночь, что положила начало его концу. Испытывая постепенное притупление всех чувств, он глядел в далёкие глубины, думая о том, как же много неизведанного они в себе хранили. Всё это уже никогда ему не откроется. Звёзды сияли, прорезая лучиками тонкие прозрачные облака. Как странно это, думалось ему. Эти звёзды всегда глядели с небес на свершение самых судьбоносных событий в его жизни, и теперь он ненавидел их. Они бездействовали. Они безмолвно наблюдали. Почти извращённо, они пытливо разглядывали, не пропуская ни единого из лучших и худших моментов. Матиас всё ещё помнил, как рассказал однажды Лукасу о привычке людей загадывать желания звёздам, и размышлял сейчас над тем, что может пожелать на смертном одре. Причину начать жизнь сначала? Кажется, ничто в целом мире не могло подарить её. – Я хочу увидеть тебя снова, – прошептал он, обращаясь к Лукасу, хотя глаза его были прикованы к звёздам. – Я хочу снова любить тебя и исполнить своё обещание. И мы с тобой ещё встретимся, клянусь тебе. Мы встретимся, даже если это случится так, как ты того совсем не ожидаешь. Слёзы застелили глаза, обращая звёзды в огромные бледные светила. Матиас хотел было сделать глубокий вдох, но понял вдруг, что не может, потому что грудь его была сдавлена каменной тяжестью. Сердце гулко билось где-то в ушах, как ритуальный барабан, а кончики пальцев, когда он взглянул на них, были окрашены мертвенной синевой. Он испуганно всхлипнул, а дышать тем временем стало ещё тяжелее, и голова пошла кругом от недостатка кислорода. Слёзы уже катились по щекам ручьями, и он сглатывал, начиная давиться. О чём обычно думают люди, умирая? О своих матерях? Мать Матиаса умерла, дав ему жизнь. О своих жёнах? Что ж, отчасти именно невозможность найти жену довела его до нынешнего положения. Всем, о чём он мог думать, был Лукас, и теперь, когда было уже поздно что-то исправить, он представлял их возможную жизнь вместе, если бы только они не были прикованы к разным мирам, если бы общество было чуть более открыто. Мир, где любовь, подобная их, была бы принята? Что ж, это слишком смело даже для его воображения. Он сделал ещё один шаг вперёд, и вода, пенясь, окружила его колени, обездвиживая своим холодом. Дыхание стало совсем рваным, отчаянным, и становилось всё тяжелее с каждым вздохом, а ноющие лёгкие требовали всё больше и больше воздуха. Намокшая одежда тянула ослабшее тело вниз. Он рыдал, не пытаясь сдерживаться, свободный от самой необходимости. Он оплакивал свою жалкую жизнь, воспоминания о Лукасе, которого любил в самом глубоком и чистом смысле этого слова, существование которого когда-то цинично отрицал, оплакивал всех людей, оплетённых сетями норм и формальностей с рождения до смерти, оплакивал собственную низость в страсти к мужчинам, в опиумной зависимости и в самоубийстве. В последний раз Матиас оглянулся, видя позади заполненную толпой набережную, где продолжались, сплетаясь и разрываясь, тысячи жизней. Его собственной остались считанные минуты, и он был рад им. Он был лишним в этом мире, не нужным никому, кроме одного единственного человека, вместе с котором никогда бы не смог остаться, и не было более причин жить и страдать от ненависти и презрения бездушного, наделённого единым разумом общества. Он стоял уже по грудь в воде. Её холодное давление и опиумное онемение оставили ему возможность урывать лишь крохотные глотки воздуха, поверхностные и отчаянные. С каждым ударом биение сердца становилось всё тише и медленнее, грозя совсем скоро и вовсе остановиться. Скорее бы положить всему конец, думалось Матиасу. Ещё один шаг, и он был полностью поглощён чёрными водами, сомкнувшими свою пасть над его головой. Давно забытое четверостишие эхом раздавалось в голове: Не услышав молитв, не сыскавши покой, Исчез неотпетым он в пене морской… Всегда он знал, что встретит свою смерть в воде. Она внезапно оказалась не такой пугающей, как детские кошмары, но Матиас всё же не был готов к жестокому, пронзающему до костей холоду морской волны. Он не мог дышать, и в этот раз не было рядом Лукаса, который мог бы спасти и утешить. Остатками своего воспалённого сознания он мог лишь представить, что Лукас здесь, потому что его прекрасный неуловимый образ был тем единственным, что никакой опий не смог бы вымыть из его памяти. С лицом своей любви в мыслях и с тихим спокойствием в замедлявшем биение сердце он закрыл горящие солью глаза и открыл свои лёгкие навстречу ледяной воде. … Остров Хавманн, 21 марта 2013 В руках Матиаса лежало, пожалуй, самое ценное открытие в его жизни. Письмо сначала показалось ему мусором: до того оно пожелтело, иссохло и выцвело. Он случайно нашёл его утром. Конец ночной грозы разбудил его внезапной звенящей тишиной, куда более громкой, чем любой из раскатов грома. Он не собирался спать, но, должно быть, отключился, потому что Лукас покинул комнату незамеченным. В тишине и одиночестве у Матиаса нашлось время обдумать всё, что он сказал минувшей ночью, и прочесть книгу снова, видя её под совершенно иным углом. Впервые он увидел собственными глазами всё то, на что Лукас обратил внимание: зарытую как можно глубже идею, трусливые метафоры, осторожное избегание наиболее острых проблем. Всё, что когда-то казалось ему гениальностью, теперь выглядело скрытностью, а глубокомысленные аллегории стали пустыми и изжившими себя. Впервые вид последней страницы незаконченного романа поднял в мыслях Матиаса волну сомнений и противоречий. Ему так отчаянно хотелось видеть в своём предшественнике героя и идола, продолжать восхищаться им, но теперь он не был уверен, заслуживал ли этот человек подобного отношения, и осталось ли оно в нём самом. Он перечитывал когда-то любимые моменты, врезавшиеся в его сердце с первого прочтения, но теперь перед ним лежала совсем другая книга, которая ему не принадлежала. Теперь он утратил своё право называться тем, кто знает всё о жизни и творчестве бесконечно далёкого от него человека, с которым он не разделял ничего, кроме имени. Всё ещё охваченный противоречивыми мыслями, он подошёл к окну и взглянул на переменившийся после грозы остров. Небо, по-прежнему серое, было, однако, светлее, напоминая струйки сигаретного дыма, а трава переливалась каплями недавнего дождя. Матиас хотел было открыть окно, чтобы впустить в комнату свежий бриз, но вдруг задел рукой что-то, лежащее между оголёнными кирпичами стены. Письмо. Он долго мучился, стараясь достать его невредимым из щели, где оно было скрыто, очевидно, намеренно, чтобы не быть обнаруженным никем и никогда. Он прочёл его трижды, но так и не смог до конца понять. Тем не менее, это письмо проливало свет на многие неизвестные до сих пор моменты. Лукасу нужно было его увидеть. Матиас обязан был поделиться с ним этой находкой, потому как она принадлежала в равной степени им обоим. Но прежде ему стоило прочесть его снова, в последний раз. Мой Дражайший, Мой Единственный, Горячо Любимый Лукас, Я пишу это письмо, зная, что ты никогда не прочтёшь его. В противном случае я ни за что не нашёл бы в себе смелости сказать всё то, что говорю. Я пишу по той же причине, по которой до сих пор делал каждый шаг в своей жизни: я пытаюсь придать ей смысл и оправдать всё когда-либо содеянное. Любовь моя, ничто не приносит мне большую боль, чем необходимость покинуть тебя. Оглядываясь назад и вспоминая свою жизнь до встречи с тобой, я переполнен ужасом, но мои чувства к тебе горят ещё ярче рядом с этой тьмой. Нет в мире ни единой вещи, которой я желал бы сильнее, чем провести жизнь подле тебя, и будь я сильнее, чем я есть, я бы не прекращал за это бороться. Но правда в том, что я слаб и легко ведом прихотями окружающих и не смогу долго им сопротивляться. Я глупец и не заслуживаю и толики твоей искренней и чистой любви. Я не заслуживаю твоего терпения и твоей веры в меня, которую ты всегда проявлял и проявляешь ко мне по сей день. Я никогда не смогу полюбить кого-то другого, но я и не желаю, пока у меня есть ты. Я пытался объяснить тебе свою жизнь и видел твои попытки понять её. Сомневаюсь, что ты однажды сможешь увидеть смысл во всех надуманных сложностях и формальностях, в лицемерии, которым живут люди, окружавшие меня. Признаюсь, я и сам с трудом понимаю их. Более того, я не могу найти объяснения своему отчаянному стремлению нравиться миру, который ненавидит таких, как я. Таких, как мы. Лукас, сокровище моё, поверь моим словам, когда я говорю, что люблю тебя. Я не только слаб, но и неискренен. Вся моя жизнь построена на лжи, но есть в ней и правда, что кроется в моей любви к тебе. Я не знал любви до встречи с тобой, в истинном её смысле. Я думал, что любил. Я был влюблён, и острая боль безответных чувств едва не убила меня. Но встретив тебя, я понял, что до этого момента не понимал самого значения слова. Для меня ты воплощение классических идеалов, ты сияние Ренессанса и страсть Романтизма. Эти слова ничего не значат для тебя, так что позволь объяснить: перед красотой, подобной твоей, человечество преклонялось на протяжении всей истории. Так, преклоняюсь и я и, со всей глубиной чувств, скрытых за громкими словами, превозношу тебя как нерукотворную святыню. Твоё тело сводит меня с ума: ты совершенство, ты вершина моих самых потаённых желаний. Я готов с благодарностью любоваться тобой всю свою жизнь. Я мог бы не смотреть ни на что, кроме тебя, до конца своих дней. Здесь кончаю, любовь моя, единственная, истинная, средоточие всего лучшего в этом мире, этим признанием ещё раз доказывая свою слабость. Видишь ли, Лукас, даже записывая всё это, я не могу дать отпор своей больной потребности в сладком забвении, и я испил его сполна. Если ты всё ещё не отрёкся от меня, я останусь твоим до конца, Твой Матиас Письмо было волнующе личным, откровенным, местами даже эротическим, и Матиас ощутил странную волну удовольствия, смешанного со стыдом, читая что-то, совсем не предназначенное для чтения. Некоторые строки звучали эхом в его голове, даже когда он вошёл на кухню, чтобы передать его Лукасу. Молодой человек стоял, опираясь о столешницу, сжимая в руках чашку кофе и глядя куда-то в пространство комнаты, очевидно, погружённый в свои мысли. Он поднял взгляд на возникшего рядом Матиаса и смущённо ему улыбнулся, молчаливо приглашая к разговору, как никогда раньше не делал. – Хорошо спал этой ночью? – спросил Матиас неожиданно дрогнувшим от неловкости голосом. – Да, спасибо, – кивнул Лукас. – Я просто долго не мог уснуть, всё думал об этой книге, так что решил проснуться пораньше, чтобы продолжить твой портрет. Пока что всё идёт очень даже неплохо. – Делаешь меня красивым? – усмехнулся Матиас, и впервые с момента их знакомства шутка не была вымученной. – Я ведь сказал, что из тебя получается хорошая натура, – напомнил Лукас, снова улыбаясь, но тут же отвернулся, нервно и поспешно. Матиас не сводил с него глаз, и похожая неловкая улыбка всё сильнее читалась на его лице. Будь она проклята, эта влюблённость. Письмо всё не давало ему покоя. Он знал Лукаса, и в этом была проблема. Он знал его как воспоминание, помнил призрачную темноту вокруг его глаз, его силуэт в мягком холодном свете нарастающей луны. Нарастающей…Прямо, как его любовь? Сердце забилось быстрее, тяжёлыми ударами отдавая в живот. Лукас поднял со стола кофейную чашку и поднёс к губам, и в этот момент взгляд Матиаса пал на его бледные руки. Какие же они были изящные, будто созданные держать карандаш, наносить легчайшие штрихи, прописывая едва видимый глазу контраст света и тени! Каждая его работа была смертельно опасным танцем двух противоположностей. Какими были и они сами. Матиас решился вытащить письмо из кармана. – Я нашёл кое-что, – сказал он, хватая воздух пересохшим ртом. Бумага шелестела от каждого движения его рук. – Что это? – спросил Лукас, отставив чашку кофе и подойдя ближе. – Письмо, – отозвался Матиас. – Думаю, тебе стоит его прочитать. Оно меняет многие вещи, которые, как я думал, были мне понятны. Оно очевидно связано с тем, о чём мы говорили прошлой ночью. Он протянул художнику письмо. Оно выглядело так правильно в его руках, будто наконец нашло своего адресата. Лукас читал медленно, и Матиас молчаливо ждал его, едва находя силы дышать. Он боялся негативной реакции, боялся, что Лукас не почувствует той же эмпатии к людям, что носили их имена и были отчаянно влюблены. Письмо казалось нитью между прошлым и будущим, доказательством идеи о том, что им с Лукасом суждено было встретиться. Этим утром, в этом свете он был особенно прекрасен. Лучи, проходившие сквозь оконное стекло и занавески, обрамляли его, будто нимб, подсвечивая холодное золото волос. Матиаса будто пробило электрическим током. Ему невыносимо хотелось обнять Лукаса и поцеловать его, быть открытым в своих чувствах к нему и показать, что несмотря на всё пережитое, он всё ещё заслуживает быть любимым. Закусив щеку изнутри, он мог лишь надеяться, что его лицо не покраснело. – Это всё так грустно, – коротко заметил Лукас спустя долгое время. Он опустил руки с зажатым в них жёлтым листом. В уголках его глаз блестели слёзы. Голос едва заметно дрожал. – Знаю, – кивнул Матиас. Стояла такая тишина, что слышны были волны, лижущие берег далеко на пляже. Лукас положил письмо на столешницу, видимо, успокоенный возможностью больше к нему не прикасаться. Он всхлипнул. – Просто…во всём этом было так много секретов, понимаешь? Он не мог рассказать правду и поэтому лгал, и лгал, и лгал, пока не разучился быть искренним. Даже в книге, которая должна была быть самым честным, что он создал. Он потратил свою жизнь впустую: он мог бы сказать столько вещей, но не сделал этого! Он мог бы рассказать о том, как жизнь в высшем обществе мучила его из года в год, и его бы запомнили. Он мог бы сказать, что любил мужчин, поднять скандал, но остаться в истории. Мы бы читали его книги сегодня. – Тогда бы это посчитали преступлением, – ответил Матиас, покачав головой. – Ему бы не дали спокойно жить после такого. Он бы закончил, как Оскар Уайльд – тюрьма, нищета, ранняя смерть. – Но он ведь всё равно умер молодым, верно? – вздохнул Лукас. – Лучше уж заключение в тюрьме, чем самоубийство, как ты думаешь? – Когда Матиас не нашёлся с ответом, он продолжил: – Он выбрал смерть вместо жизни без любимого человека. – Каким-то резким, гневным движением художник стёр слезу с щеки. – Однажды они всё равно бы расстались, как это случается с большинством пар. Я не знаю, на что ещё он надеялся. Особенно, если учесть, в какое время они жили, они никогда не смогли бы быть вместе. – Он вдруг запнулся, и на короткий момент даже показалось, что вот сейчас он подойдёт к Матиасу, ища утешения, как и прошлой ночью. Но вместо этого он сделал твёрдый шаг назад и развернулся к входной двери. – Если любишь кого-то так сильно, что готов умереть без этого человека, может быть и вовсе не стоит любить, – сказал он опустошённо. Открыл дверь и поспешно вышел, громко захлопнув за собой. Очевидно, он не хотел, чтобы за ним пошли следом. Матиас замер посреди комнаты, прокручивая в голове слова Лукаса, неосознанно смешивая их со строками письма. Что-то (и, должно быть, это было его нарастающее понимание о том, как вести себя с этим человеком) говорило ему, что стоит подождать некоторое время, прежде чем идти за ним следом. Он поднял со стола письмо и снова осмотрел его, цепляясь взглядом за витиеватый почерк, но не читая по-настоящему. Почерк был на удивление красив, каждая буква была выверена, а слова оканчивались аккуратными завитками. Само же письмо, как и все письма, было наделено той особенной силой, что сохраняет на долгие годы давно пережитые эмоции. Он оглядел комнату, взволнованный мыслью о том, что когда-то в этих стенах пребывал и другой Матиас. Сидел ли он на том же подоконнике или горбился над книгой за низким столом, ходил ли кругами по этому же полу, выискивая идеальное сочетание слов? Был его Лукас здесь? Очень похоже на то. Матиас пытался представить этих двоих в стенах дома, но снова и снова видел себя и своего Лукаса, и это было так странно, что наваждение тут же рассеивалось. Наступил полдень, когда он всё же решил, что настало время отправиться на поиски художника. Он провёл весь день в состоянии всё разрастающихся, непреодолимых чувств, пока не дошёл до крайней их точки, где оставалось лишь два возможных исхода: или он признаётся, или он сходит с ума. Мысли заполонили, заполнили его до краёв, и он не переставал поочерёдно перечитывать письмо и выглядывать в окно, снова и снова, даже за обедом. Теперь же он был на пляже. Лукас стоял в отдалении. Его чёрная одежда бросалась в глаза на фоне светлых оттенков песка и подёрнутого дымкой моря. Он смотрел на волны, и с того места, где остановился, Матиас смог расслышать донесённые ветром обрывки мелодии печальной песни, которую слышал где-то очень давно. Может быть, в школе, может, от родителей, когда те утешали его после очередной истерики или кошмара. А может быть, и того раньше, в другой жизни. Ветер усиливался. Скоро солнце начнёт тонуть на горизонте, а воздух продрогнет в вечерней прохладе. Ничто не предвещало грозы, но и без гроз ночи на побережье Норвежского моря немилосердно холодны. Матиас двинулся вперёд по шуршащему влажному песку. Никогда раньше Лукас не казался таким призрачным и невесомым, как сейчас. Он напоминал тёмную бабочку с бархатными крыльями, и Матиас боялся, что он, как и насекомое, улетит, почувствовал угрозу. – Ты здесь уже очень долго, – начал он с принуждённой лёгкостью. Лукас обернулся на его голос. На покрасневших щеках поблёскивали высохшие следы слёз. – Мне нужно было о многом подумать, – сказал он, обхватывая себя руками. – Холодает. – А я не чувствую. – Лукас, пожалуйста, скажи, что случилось? – вздохнул Матиас, устав от недомолвок. У него возникло чувство, что маленький Эмиль стоит где-то здесь, рядом с ними – до того сильным было ощущение чужого присутствия. Этот мальчик каменным грузом давил на плечи обоих, напоминая о давнем несчастном случае. – Любовь не доводит ни до чего хорошего, – ответил Лукас. – Она лишь приносит боль. Когда умирает твой друг, это огорчает тебя. Когда умирает тот, кого любишь, это трагедия. Ты можешь пережить одно, но никогда не излечишься от другого. Если любишь, ты и не захочешь. – Его голос звучал резко, но это не мешало Матиасу увидеть хрупкую суть. – Ты любил Эмиля? – обратился он с вопросом, хотя прекрасно знал ответ. Лукас кивнул, опустошённо. Сделал шаг навстречу Матиасу и остановился, безнадёжно повиснув между прошлым, от которого не находил спасения, и будущим, в которое не мог поверить. – Да, я любил его, – сказал он спустя мгновения, и глаза его снова начали слезиться. – Я не знаю, понимаешь ли ты. Он не был просто лучшим другом. Он был для меня младшим братом, я обожал его. Мы были знакомы не так долго, но ведь, чтобы полюбить кого-то, и не нужно много времени, так ведь? Я любил его. Я бы сделал для него что угодно. Я был так счастлив в те две недели, что мы провели вместе. Мы поклялись друг другу в дружбе до конца наших дней. Она его и погубила. Матиас подошёл ближе и нерешительно опустил ладонь Лукасу на плечо. Они встретились глазами, и молодой человек слабо улыбнулся. – Ты, я вижу, не сдаёшься? – сказал он. – Я пытался заставить тебя сдаться. Кто угодно сделал бы это, но думаю, ты не такой, как они. Я ужасно обращался с тобой с самой первой встречи, потому что не знал, что о тебе думать. Даже когда я сказал тебе не вмешиваться, ты не отступился. Тебе просто не было всё равно, и правда тебя не испугала. Ты никогда не осуждал. Ты всегда пытался понять, а не сумев, принял вещи, как они есть. – Он подошёл ещё ближе. – Ты удивительно хороший человек. У тебя большое искреннее сердце, и…– долгая молчаливая пауза, – …и ты мне очень нравишься. Матиас обнял его, позволяя прижаться головой к своей груди. – Я знал, что ты заслуживаешь всех усилий, – признался он. – Чем больше ты сопротивлялся, тем яснее для меня становилось, что тебе нужна помощь. Так что даже когда ты попросил оставить тебя, я не смог. Я не держу на тебя зла, но мне больно от того, что ты себя ненавидишь. И ты тоже очень мне нравишься. Лукас вздохнул, наваливаясь чуть сильнее. – Чувство вины никуда не делось. И даже если это не убийство, я должен взять на себя ответственность. Боль и вина никуда не уйдут. Кошмары будут продолжаться, что бы я ни сделал. И как бы ты ни пытался мне помочь, ты не сможешь быть со мной в моих снах. Матиас опустил взгляд и заглянул в болезненную безграничную глубину его синих глаз, чувствуя, как сердце обливается кровью от любви и сочувствия. – Я знаю, что не могу быть в твоих снах, – согласился он, – но я могу быть рядом, пока ты спишь. – Долгий глубокий вдох. – Я люблю тебя, Лукас. Я люблю тебя, но я не сомневаюсь в твоих силах и не стану говорить, что любовь – это лекарство. Ты гораздо сильнее, чем я когда-либо смогу быть, и это одна из тех вещей, за которые я тебя люблю. Лукас широко раскрыл удивлённые глаза, и на секунду Матиасу показалось, что он зашёл слишком далеко и разрушил дружбу, которую они так долго и мучительно строили по крошечной крупице. Дружба – прекрасное явление, но как можно довольствоваться дружбой, чувствуя любовь? –Я…я тоже люблю тебя Матиас, – сказал Лукас наконец, тихо и искренне. – Ты лучше, чем все те, кого я знал. Я доверяю тебе. Я рассказал тебе больше, чем любому из людей, даже если они пытались забраться в мои мысли и узнать правду против моей воли. Ты очень любопытный, я знаю это. Но ты умеешь уважать чужие тайны. Матиас подался вперёд, и как самое логичное, что могло случиться после всего сказанного, их губы вдруг соприкоснулись в поцелуе. Он ощутил привкус соли, и чувство-воспоминание пронзило его разрядом, от которого задрожали колени. Это было так знакомо и в то же время казалось благословлением совершенно новой любви. Здесь и сейчас что-то нашло своё логическое завершение, что-то сложилось, как фрагменты мозаики, но что-то новое начало строиться на заложенном фундаменте. Матиас наслаждался поцелуем, который длился уже, кажется, несколько минут. Он обнял Лукаса за талию, прижимая ближе, так что они оба идеально дополняли друг друга. Он горел от чувства, которого прежде никогда не испытывал, но которое казалось странно знакомым. Как мог он думать, что любил, до сегодняшнего дня? То, что они испытывали сейчас, было за пределами его писательского таланта. Наконец, оторвавшись от губ друг друга, они снова заглянули в глаза напротив. – Лукас! – вскрикнул Матиас, задыхаясь от смеха, и обхватил его лицо ладонями. – Какой же ты красивый! Потрясающе красивый. Тебе кто-нибудь говорил? Лукас улыбался. Настоящей, широкой и яркой улыбкой, обнажавшей почти идеальные зубы: на одном из них виднелся скол. Матиас обещал себе спросить его однажды, как же это вышло. У них ещё будет время, чтобы узнать все эти глупые, наивные подробности друг о друге, которые никого другого не могли интересовать. – Нет, никто не говорил, – ответил Лукас, искрясь счастьем. – Тебе выпала честь быть первым. – Все до меня, наверное, просто неправильно смотрели. Они поцеловались снова, с радостью осознавая, что теперь смогут делать это каждый день. Матиас снова чувствовал соль, спрашивая себя, были ли то слёзы или соль морских брызг, но вскоре решил, что это уже не важно. Важно было, что слёзы высохли, а если они не последние, он будет рядом, чтобы их остановить. Прошло ещё время, и они стояли порознь, молча вот уже несколько минут. Оба знали, что другой сейчас разбирается с собственными мыслями после всего, что случилось. Волны тихо накатывали на песчаный берег, пенилась мутная вода, и вскоре она касалась их подошв, напоминая, что пляж им больше не принадлежит. – Знаешь, я ведь его никогда не забуду, – наконец нарушил тишину Лукас. – Знаю, – ответил Матиас, взяв его за руку. – Но в то же время ты можешь быть счастлив. Ты хороший друг, раз не забываешь. И я уверен, ты был для него прекрасным старшим братом. – Когда я читал письмо, – начал Лукас медленно, – это был первый раз за шестнадцать лет, когда я плакал из-за чего-то, кроме Эмиля. Я не могу объяснить, но, когда я читал, мне казалось, что кто-то говорит мне, что всё хорошо, и я прощён. Это такое печальное письмо и такая печальная история, что я, кажется, понимаю книгу чуть лучше теперь, зная, что её герой был реален. Надеюсь, эти двое как-то воссоединились, даже если это случилось после смерти. – Я уверен, что так и случилось, – Матиас согласно кивнул. Он указал рукой на приливающее море. – Нам пора. Скоро стемнеет, и берег затопит. – Да, ты прав. Хотя мне нравится наблюдать за волнами во время прилива. Находишь интересные вещи. Свою заколку я нашёл в детстве после прилива. Она всегда казалась моей. Не знаю, правда, почему. – Мир полон странных вещей, – заметил Матиас, – но иногда именно своей странностью они и прекрасны. В молчании они прошли в маленький каменный дом, который уже начинал казаться своим. Солнце уже садилось, несколько звёзд слабо светили с розового неба. Этой ночью они будут яркими. Два возлюбленных обратились в одно целое. Или, быть может, воссоединились – зависит от того, под каким углом взглянуть. Письмо лежало на столе. Утром Матиас унесёт его отсюда и бросит в море. Чернила размоются морской солью, и первый Матиас станет во всех смыслах тем, чьё имя написано на воде. В какой-то момент его имя сольётся в одну чернильную кляксу с именем его обожаемого Лукаса, и сведённая самими звёздами пара будет упокоена на веки. Но это будет в будущем, а пока двое могли думать лишь друг о друге. Быть может, это была всего лишь свойственная всем влюблённым блажь, но сейчас казалось, что даже морские волны накатывают на остров в одном ритме с их движением, что звёзды разгораются ярче и выстраиваются в узоры, освещая сливающиеся тела, что они двое – ось земная. Быть может, это было исполнение пророчества или, как говорят циники, удовлетворение низменного желания, но правда была в том, что здесь и сейчас две души соединялись каждая со своей недостающей частью в идеальное и нерушимое целое, построенное на необратимом прошлом, непредсказуемом будущем, но обретённое в простоте и определённости настоящего и друг в друге. А после, в тихой тёмной тишине Матиас глядел на звёзды. Створка открытого окна поскрипывала в дыхании морского бриза, раздувавшего занавески-паруса. Он остановил свой взгляд на одной звезде, особенно яркой, и вглядывался в неё, пока всё вокруг этого светила не обратилось в непроглядную мутную черноту. Рядом, прижавшись к его боку, тихо и спокойно спал Лукас, не тревожимый снами. Матиас не был безнадёжным романтиком. Он знал, что покой сегодняшней ночи – лишь временный просвет, и впереди их ждут дни, когда ничто не заставит Лукаса сомкнуть глаз, когда мучительное моральное самоистязание не сможет остановить ничто, и никакие утешения не поселят в нём сомнение в своей вине. Но он был готов к этим моментам. Был готов делать всё возможное, чтобы помочь, или принимать их и ждать окончания, если помочь будет нечем. О самом себе он знал, что будет время от времени сомневаться, правильно ли поступил, избавившись от письма и не дав миру его увидеть. Оно всё так же лежало где-то в комнате, его присутствие ощущалось слишком отчётливо, независимо от того, насколько долгий срок пережили запечатлённые в нём чувства. Внутренний голос, однако, говорил, что сделанное решение относительно письма было единственно верным. Никто не должен был его прочесть с самого начала. Матиас улыбнулся самому себе, окончательно освободившись от противоречивых мыслей. Он дотянулся и коснулся губами щеки Лукаса. Отношения с ним всё ещё были достаточно новы, чтобы удивиться теплу кожи, которая так долго казалась холодной. Он погладил его волосы, рассматривая их в полутьме. Ещё никогда Матиас не замечал, насколько близок был их цвет оттенку морской пены. – Я люблю тебя, – прошептал он, наверное, уже в сотый раз за эту ночь. Лукас чуть сдвинулся с места. – И я тебя, – сонно ответил он куда-то в подушку. – А ещё я люблю этот дом. – Мы ещё приедем сюда, – пообещал Матиас. – Я даже могу купить его, если ты очень хочешь. Но Лукас снова крепко спал, оставив его наедине с мыслями о будущем, что ждёт их впереди. Снаружи волны обрушивались на берег в бесконечно древнем ритуальном танце. Всё шло своим чередом, следуя законам природы, как это было и в то далёкое время и задолго до того, как другая любовь расцвела на этом острове – проклятая любовь между морем и берегом.