Ночь обманов

      Эта безумная история началась в одно чудесное раннее утро, когда Иван только проснулся. Всё было восхитительно тихо и спокойно, словом, идеально, чтобы вдохнуть свежего прохладного воздуха, послушать пение птиц за окном и приступить к своим привычным обязанностями... И всё было не менее прекрасно, когда он, счастливый, подавал своему Господину завтрак, но уже тогда в голову начали закрадываться непрошеные мысли и догадки, это странное чувство неладного. Увы и ах, вместо того, чтобы просто наслаждаться долгожданной тишиной, он начал понимать её причину. Главную и чуть ли не единственную: с самого утра нигде не было видно и даже слышно проклятого Гоголя. Именно это пошатнуло умиротворённую негу Ивана, поселив где-то в глубине его души непонятное и весьма неприятное напряжение. Нет-нет, никак не беспокойство за временно обосновавшимся в убежище «Крыс» Николая. Ни в коем случае. Будь воля Гончарова, и он бы предпочёл пересекаться с этим вздорным клоуном как можно реже, чтобы не видеть его нахальную улыбку, не слышать болтовни и не подвергаться издевательским выходкам вкупе с этим насмешливым взглядом, который каждый раз как будто норовил влезть прямо в душу — естественно, без приглашения. Совесть, манеры, хотя бы чувство такта? Ах, нет. Видимо, для этого человека такие понятия были слишком сложны. Или же просто противоречили его природе — как знать? Впрочем, Гончаров и не хотел знать. Гончарову было достаточно того, что его воля не имеет никакого значения, пока Гоголь важен его Господину и пока Господин называет Гоголя своим другом. Как известно, волю Бога никогда не ставят под сомнение — ей подчиняются. И лишь это придавало Ивану силы терпеть. Но не отменяло того факта, что Николай был, по меньшей мере, невыносим. Тем не менее, когда Господин за утренним чаем упомянул, что желал бы поговорить с ним и попросил своего обер-камергера найти и позвать — у того не возникло колебаний. Такова была воля хозяина, так что поэтому и только поэтому Иван двинулся в сторону двери, которую обычно обходил стороной. Но быть может, его там и не было? Быть может, он просто сбежал погулять, только это могло объяснить такую спокойную обстановку; в противном случае это было лишь затишье перед очередным диким перфомансом, ведь Николай просто не мог иначе — видите ли, ему становится скучно. Ну что за человек такой… Деликатный стук в дверь — ответа нет. — Николай? Тишина. Точнее, не совсем. Предыдущая догадка Ивана могла бы оказаться правильной, вот только нет: из-за двери безошибочно улавливались звуки, какая-то возня, бормотания… подозрительные вздохи, кажется. Что? Повод слегка напрячься, насторожиться и даже вздохнуть — право, Ивану совершенно не хотелось знать, чем он там занимается. Но просьба хозяина была превыше всего. Безусловно, можно просто зайти позже, и всё же… Иван терпеливо выждал, но когда ответа не последовало и на второй стук, обнаружилась любопытная, но не менее странная вещь: сама дверь не заперта. Рука обер-камергера замерла над ручкой; пальцы слегка покалывало сомнением. Спроста ли? Стоило ли? Рассуждая чисто логически, нет. Об этом же кричал его разум. Но всё же… — Николай, — повторил Иван громче и настойчивей, вздохнул и подождал ещё секунд десять, прежде чем предупредить: — Я вхожу. Но лучше бы он этого не делал. Впрочем… Гоголь действительно был там, за дверью. В неглиже, что уже слегка неловко. Но упаси боже — если бы только это… Его худощавая фигура склонилась у письменного стола в комнате. Он использовал его как опору, почти ложась грудью и судорожно вцепившись руками, хотя виднелись лишь предплечья и локти, в которые он уткнул своё покрасневшее лицо. Запястья же и ладони исчезали в плаще, предусмотрительно закинутом на столешницу. Увы, Николаю было не до стука и не до окликов, ведь Николай страдал. Его прошибала дрожь. Он отчаянно жмурился и сипел сквозь стиснутые зубы, дёргался и пыхтел в унисон с треском ткани. Криво улыбался неизвестно чему, то и дело мотал головой и негромко, но очень мучительно причитал: — К-какой кошмар… Бедные… наши… барышни… А-а-а!.. Его тело резко выгнулось, он вскинул голову и издал громкий болезненный стон, ведь именно в этот момент его же собственные ладони, парящие и судорожно сжатые за его спиной, беспощадно дёрнулись, затягивая верёвочки на… дамском корсете. Именно в этот курьёзный момент так неудачно скрипнула дверь. Иван заглянул в комнату, но в тот же миг окаменел на пороге; сам Гоголь резко повернул голову, потратил лишь секунду на осознание и тоже замер. Замерли ладони, верёвочки, нервно-улыбчивое выражение его лица, которое так и застыло неестественной маской — словом, всё. В том числе взгляд Гончарова, в котором просто бился немой вопрос. Нет-нет, он, безусловно, подозревал что-то не то, просто зная, что такое Гоголь, но… Даже для него такое было как-то слишком, и этой проклятой секунды хватило, чтобы у Ивана не осталось никаких слов. По крайней мере, культурных. Впрочем, когда неловкая тишина стала невыносимой, Гончаров опомнился первым. Поспешно отвёл взгляд и аккуратно кашлянул в кулак. Было очень сложно сохранить относительно невозмутимое выражение лица, когда на тебя так пялятся, однако он справился — давала знать выдержка и исконно «Крысиный» иммунитет ко всяким безумным вещам. Правда, обер-камергер не успел и рта открыть; Николай опередил, нервозно хохотнув: — Не надо, Иван! Ничего не говори и, тем более, не спрашивай! Сейчас сам угадаю: Дос-кун хочет поболтать?! Как всегда, проницательно. Но признаться честно, Гончаров впервые видел Николая таким: без маски и клоунского образа, откровенно растерянным, почти смущённым, каким-то… беззащитным. Странное зрелище, и ощущение от него было не менее странное. Оно прокатилось откуда-то из груди, несильно ударяя в голову и приливая непрошеную краску к щекам… Иван невольно сглотнул, но в целом проигнорировал, смахнув увиденное на простую вульгарщину, довольно омерзительную. А Николай, конечно, поспешил натянуть привычную лукавую ухмылочку, но толку от неё в таком-то положении? Похоже, он и сам понимал. Прекрасно, но что делать Ивану? Как понимать, как отнестись, что думать? Казалось бы, вот она, справедливость — в кои-то веки пришёл его черёд задавать вопросы. Однако… именно сейчас он не стал, просто не хотел ничего об этом знать. Поэтому поспешил вынырнуть из ступора и просто кивнул, будто ни в чём не бывало. Будто Гоголь сейчас просто пташек за окном рассматривал, а не раскорячился у стола с измученным лицом и в сугубо женском предмете одежды. Почему бы, собственно, и нет. «Что дальше, каблуки?..» — как только отступил первичный шок, проснулась ирония. — Ага… — всё так же улыбаясь (словно это и не он продолжал держаться за верёвочки корсета) Гоголь поднял взгляд, прицокнул языком, что-то там себе подумал и себе же кивнул: — Понял! Можешь передать, что я зайду к нему минут через десять! Ладони напряглись и снова потянули. Вновь послышался тихий треск, очевидно, ткани… Хотя может, и рёбер. — М-м!.. — страдалец зажмурился, прикусывая губу. — И-или через пятнадцать… Стоило признать, в какой-то момент это абсурдное зрелище почти забавляло. Иван поймал себя на том, что уже вполне целенаправленно рассматривает столь вопиющую странность, и мало того, делает выводы… увы, не совсем благоприятные для их эпатажного союзника. Настолько, что в холоде глаз Ивана скользнуло нечто презрительное. — Ах, вот и славно, — он улыбнулся. Мягко, снисходительно и воистину ядовито. — В таком случае, Николай, не буду Вас больше… Отвлекать. И больше не удостоил, беспощадный, даже взглядом. Стоило ему развернуться, как за спиной отчаянно возопили: — Нет-нет, подожди! Ива-а-ан, это не то, о чём ты подумал, это просто для!.. Поздно. Дверь плавно скрипнула и столь же плавно закрылась, обер-камергер постарался прикрыть плотнее — чтобы наверняка. Сделав пару шагов по коридору, он выдохнул, повернулся и прислонился к стене затылком; холодный камень неплохо успокаивал внезапно разгорячённую голову. Благо здесь не было никого, кто мог бы застать обер-камергера за такой слабиной; разве что сам Гоголь, но Иван мог быть уверен, что он не высунется — во-первых, не в том положении, во-вторых… судя по его покрасневшим щекам, даже у этого невыносимого создания было чувство стыда. У Ивана же оно было сильнее — эта отвратительная картина всё ещё стояла перед глазами, заставляя напряжённо хмуриться и заходиться в противоречивых мыслях. Иван фыркнул, жестоко себя одёргивая. Что только на него нашло? Впрочем, теперь неважно, теперь всего лишь… Глубоко вдохнуть. Медленно, очень медленно выдохнуть… Закрыть глаза. Мысленно сосчитать до десяти. Вспомнить первые ноты «Вальса Цветов», затем дальше и дальше, позволить музыке в собственной голове увлечь и успокоить… Не сбавляя нот, представить светлый лик Господина и снова улыбнуться, теперь уже счастливо и искренне. Расслабиться… И прочь, прочь по коридору, забыв к дьяволу всё, что видел минутой ранее!

***

Его шаги уже успели стихнуть в коридоре, а в комнате всё висела подозрительная тишина; Гоголь так и остался растерянно хлопать глазами. Даже как-то забыл о том, что ему, вообще-то, всё ещё тесно и больно. Лишь через пару мгновений он, кажется, опомнился, и тогда же неловкая тишина взорвалась смешком, громким и отчасти безумным. — Ай, как неловко получилось, — фыркнул Гоголь в пустоту. Прищурился и повёл обнажёнными плечами; ладони стали орудовать ещё усерднее, пока он не выдохнул с облегчением. Всё. Он слез со стола, резким движением перекидывая косу через плечо и всё пытаясь свыкнуться с непривычными, слегка смущающими ощущениями. Корсет довольно туго обхватывал талию и слегка затруднял дыхание, но жить, впрочем, можно. Оглянувшись на зеркало, юноша пристально и с почти детским любопытством рассмотрел собственное отражение. — И всё-таки ума не приложу, как они в этом ходят, — вздохнул он. Даже посерьёзнел, но ненадолго: тут же расплылся в лукавой улыбочке. — Ужас. Ну и ладно! Не сдерживая хихиканья, он прошлёпал босыми ногами по комнате. Подошёл к шкафу, распахнул его, окинул быстрым взглядом содержимое, представил будущий облик и страдальчески — хотя то больше наигранно — вздохнул. Много кем приходилось прикидываться, но чтобы так — ни разу. Интересно, Дос-кун оценит его новый образ? Что до Гончарова… Гоголь не рассчитывал вот так ему попасться, но стоило лишь вспомнить выражение этого лица, как кончики губ сами собой растянулись в озорной улыбке. Хотелось смеяться. Но он ещё успеет. — Эх, Ваня-Ваня, бедный ты наш «пай-мальчик». Мне тебя почти жаль… Наклонившись, Николай вытащил из шкафа — какой сюрприз! — туфли на каблуках. — Но себя — больше! Чёрт. Хмыкнул он, хотя в прищуре его глаз и без того плясали чёртики. Странное, странное задание. Впрочем, оно обещало быть довольно весёлым.