Ночь обманов

      Как ни странно, к обеду Ивану действительно удалось выкинуть из головы увиденный утром «эпизод». Не сказать, что было просто, и всё-таки он практически смахнул это на лишь приснившийся ему бред, на глупость и бессмыслицу, невозможную в реальности — право, даже для Гоголя. Ему настолько не хотелось придавать этому хоть какое-то значение, что он и не смог бы разглядеть в данном событии предпосылку. Да и не мог позволить себе отвлекаться на такие глупые размышления. Не мог, ведь сегодня его Господин поручил ему настоящее задание! Ах, спустя все эти долгие дни затишья и терпеливого ожидания у Гончарова наконец-то появился очередной шанс принести хозяину пользу, и одна мысль об этом приводила его в настоящий восторг. По сравнению с ним все те глупости, несомненно, меркли. Не говоря о том, что задание сразу обещало быть необычным… и довольно интересным. Бал. Волнующее слово. Навевает некоторые воспоминания. Прекрасная музыка, улыбки и шорох ткани платьев, приятное забытьё танца, а если повезёт — даже пара интересных бесед, хотя чаще люди на таких мероприятиях… утомляли. Не говоря про так называемое «светское общество» Петербурга, которое отличалось ещё и редкостной заносчивостью, чем утомляло вдвойне. Но в целом Ивану нравилась подобная перспектива — даже без учёта того, что любое поручение Господина приносило ему счастье. В комнате отдыха играла приятная музыка Бетховена, и понемногу закипал чайник. Прислушиваясь к его тихому свисту, обер-камергер задумчиво вертел в пальцах небольшой конверт, обрамлённый золотистым узором. Улыбался и вспоминал, как получил его из прекрасных рук своего хозяина. «Приглашение, Иван. И в то же время — твоё задание» Приглашение предназначено строго двоим, джентльмену и даме. Это означало одно — у Ивана будет напарница. Доселе ему незнакомая, что было немного странно — он был уверен, что знал абсолютно всех членов «Мёртвого Дома». Впрочем, не в его привычках задавать лишние вопросы: Господину всё равно виднее. Она должна была появиться ещё десять минут тому назад, но почему-то задерживалась… Чайник наконец-то закипел. Иван едва успел его снять, когда дверь позади вдруг приоткрылась, и в комнату буквально впорхнула девушка — как только он о ней подумал, поразительно. Гончаров оглянулся, поприветствовал её любезной улыбкой и ненавязчиво оглядел: это было премилое создание с тёмными, чуть вьющимися у плеч локонами, тонкой шеей и яркими зелёными глазами. Гончарову действительно не доводилось видеть её раньше, хотя при одном взгляде на личико данной особы в нём всколыхнулось какое-то странное предчувствие… Увы, слишком мимолётное, чтобы зацепиться и осознать. — Ах, вот и Вы. Здравствуйте, очень рад Вас видеть… Незнакомка улыбнулась, подхватила пальцами края нежно-голубого платья и присела в быстром, явно отточенном реверансе. — Добрый день, месье обер-камергер! Надеюсь, я не слишком припозднилась? Её тонкий голос был подобен перезвону колокольчиков, хоть и звучал немного странно, как будто надрывно; волнуется? Она прошла в комнату, бодро постукивая каблучками, и в тот же миг Гончаров почувствовал на себе её взгляд из-под чёлки: пристальный, пытливый. Даже слишком, почти настораживало, но, впрочем, она вся выглядела какой-то беспокойной и запыхавшейся. Торопилась? Взбудоражена перед балом? Что ж, можно понять. В любом случае, Иван продолжал ей спокойно улыбаться. И мягко заверил: — Не волнуйтесь об этом. Вы подоспели как раз к чаю, леди… — Вероника, месье. А Вас я знаю, Дос… — голосок буквально на миг запнулся, девушка тихо кашлянула, маскируя смешок: — …тоевский о Вас много рассказывал, много хорошего… Она присела на диван, хихикнула и одарила Ивана ещё одной улыбкой, но было в ней что-то явно лукавое. Впрочем, Иван не стал подавать виду, что он действительно удивлён или насторожен. Не стал, но немного насторожился: чувство такое необычное, как будто что-то не так. — Например, что Вы… — с благодарным кивком Вероника приняла чашку, обхватывая пальцами и разглядывая в ней то ли чай, то ли собственное отражение. — Такой ответственный, культурный и надёжный, так любите музыку, да ещё и прекрасно танцуете… Он так и сказал: не думает, что на такое задание можно послать кого-то, кроме Вас. Иначе такая пара будет слишком выделяться на фоне вышколенных Питерских интеллигентов. Не правда ли? Усмешка. Девушка аккуратно пригубила чай, даже не обращая внимания на то, что Иван всё молчал. Безусловно, такие слова (особенно, если правда сказаны Господином) очень, очень грели душу, но всё-таки… всё-таки. Было в самом голосе Вероники и в её движениях что-то неестественное. Хотя быть может, ему просто мерещится? Было бы невежливо смущать её подозрениями. Хватит и простого вопроса. — Я счастлив, что Господин такого прекрасного мнения обо мне… — сдержанно начал он, не сводя глаз с лица девушки; если присмотреться, такое чувство, будто он всё-таки видел её раньше. — Но Вы сами… как давно ему помогаете? — М-м, довольно-таки, — сделав ещё глоток и чуть поморщившись, она потянулась за сахаром и закинула в чашку, будто машинально, сразу несколько кусков; взяв её, в задумчивости подняла глаза к потолку. — Можно сказать, что мы… старые друзья. Да. Ему понадобилась барышня, которая смогла бы влиться на этот бал, а в организации он таких не нашёл… По крайней мере, в зоне досягаемости. Вот и попросил помочь… Такое количество сахара на одну небольшую чашку было настоящим издевательством над чаем, и всё же она преспокойно отхлебнула, пока её вторая рука взметнулась к лицу, поправляя локон. Огладив волосы, девушка снова стрельнула в Ивана своими лукавыми глазками. Чуть помолчала и как-то таинственно усмехнулась, протянула почти нараспев: — А такому человеку невозможно отказать. Вы и сами прекра-асно это знаете… так ведь? Взгляд чуть прищуренных глаз, хитрый и будто в самую душу, вместе с тем — лисья улыбочка и этот странный намёк, в котором так и лязгает что-то издевательское… Иван невольно вздрогнул, когда по телу пробежались мурашки, а в голову стукнуло, звеня, то же чувство, что преследовало его с первой секунды их встречи. Но теперь он вполне чётко смог его опознать. Дежавю. Бледно-голубые глаза распахнулись на миг — всего лишь миг — прежде чем Иван взял себя в руки. Если до этого интуиция лишь нашёптывала где-то на периферии сознания, то сейчас она кричала так оглушительно, что уши закладывало. Очевидно одно: Здесь что-то не так, с ней что-то не так. — Да… — признал он, пытаясь говорить всё так же спокойно, но держать на лице любезную улыбку становилось всё сложнее. — Поверьте, я знаю. И простите, но мы с Вами, Вероника, точно не встречались? — Кто знает! — с едва скрытой запальчивостью выпалила она, резко поднимаясь: — Но впрочем, мало ли в мире похожих людей, Иван? Не беспокойтесь, я понимаю Ваше смятение… Она отодвинула пустую чашку и изящно прошлась к центру комнаты, пока Иван всё не сводил с неё глаз, следил за буквально каждым движением; вот она оглянулась, вот смахнула с плеча прядь волос и легонько повела бёдрами. Вот снова улыбнулась, но в её миленьком личике виднелось всё больше и больше неестественности, какого-то шального сумасшествия. — Не стесняйтесь, месье, подойдите ближе! Как я вам? Нам ведь ещё танцевать вместе, а у Вас тут такая прекрасная музыка играет, почему бы не попробовать прямо сейчас? М? Музыка действительно продолжала играть, и она действительно была прекрасна; даже Веронику можно было назвать прекрасной, когда она играючи повернулась вокруг оси и звонко стукнула каблучком. Она положила руку на талию, и именно от её талии Гончаров всё не мог отвести взгляда, шевелились в голове кое-какие воспоминания. Девушка отчего-то зарделась, когда обер-камергер действительно поднялся и, безмолвный, подошёл ближе. Она глядела искоса, кокетничая, но в её глазах искрилось любопытство, слишком игривое и ненормальное. — Вы так смотрите на меня, месье… Что-то не так? Она хитро прищурилась, когда их разделяло не больше десяти сантиметров, стала видна незначительная разница в росте, и даже несмотря на расслабляющую мелодию — в воздухе затрещало лёгкое напряжение. Чем ближе, тем сильнее и тем более фальшивой и кукольной становилась улыбка Гончарова. Кусочки этой странности постепенно складывались в целое, и это «целое» ему абсолютно не нравилось. Если только он прав… что ж, стоило проверить. — Ничуть. Вы красивы. Тихо произнёс он, прикрывая глаза и протягивая руку, но как только Вероника, довольно хмыкнув, подала свою в ответ — его ладонь резко скользнула выше, едва коснувшись её обнажённого платьем плеча. — Только вот… позволите? Игнорируя удивлённый вздох, повести к щеке, выше и чуть вбок — до выбившегося из причёски локона, такого длинного, мягкого и шелковистого… даже слишком. Коснуться, как будто он просто хотел его поправить, по сути так и было. Заправляя за ухо тёмную прядь, осторожно ощупать волосы, затем немножко потянуть, очень аккуратно и медленно — на пробу… Ах, ну естественно. Так и знал. Гончаров раздражённо выдохнул, мысленно упрекнув себя за то, что догадался так поздно; нахмурился, сжал, дёрнул, и волосы, эти роскошные тёмные локоны, предсказуемо остались в его руке. По ушам ударил тонкий визг, мигом перешедший в смех, настоящий хохот — сначала тем же тонким голоском «Вероники», а потом Гоголь перестал прикидываться. — Мо-ло-дец! Освободившаяся коса упала ему на спину, а взъерошенная серебристая чёлка — обратно на лоб. — Раскуси-ил! Почти пропел Николай, представая во всей «красе» перед Иваном. Ну конечно, конечно же, это был он! Безусловно, он не обошёлся без грима, так что его лицо было не так-то просто узнать, но не эту ухмылку. Слишком знакомую, слишком ненавистную — особенно сейчас, когда он растерян ситуацией, и когда бешеный хаос эмоций не даёт ему ни слова произнести, ведь хотелось громко возмущаться, а терять лицо перед этим человеком решительно нельзя. Иван отпрянул, держа в руке парик. — Очень смешно, Николай, — выдохнул сквозь зубы, и его голос, почти срывающийся на шипение, не дал бы скрыть: он зол. — А теперь потрудитесь объяснить, что это значит! Сложно сказать, что именно в выражении лица Ивана было таким уж «смешным», но Гоголь при одном его виде разразился очередной порцией полубезумного смеха; кажется, всё это время, играя перед Гончаровым в девушку, он только и делал, что сдерживал его. Как же это омерзительно. — О, ты бы видел своё лицо, Иван! — весело осклабился он, наконец успокоившись. — Ты уж извини, пришлось поводить тебя за нос, но я ведь должен был потренироваться с образом! Вот как, значит. «Образ». Иван кисло, но весьма иронично улыбнулся, подмечая: Гоголь действительно постарался изничтожить остатки своей мужественности, даже сымитировал небольшую, но вполне убедительную грудь. Знать не хотелось, чем. Зелёные контактные линзы, старательно закрашенный шрам, этот мерзкий парик и платье… Вдох, выдох, постараться не думать о том, что всё это значит, хотя вывод напрашивался сам собой и вовсе не радовал. Впрочем… Наверное, увиденное утром было даже к лучшему — его не выбило из колеи так, как могло бы. И всё же: — У меня, — холодно процедил он, стараясь взять себя в руки: — Нет слов. По крайней мере, культурных. Снова. Никаких слов, лишь хаотичный поток смешанных эмоций, путающий мысли, возмущение, от которого чуть не сбилось дыхание, и одно сплошное «нет!» — это явно какая-то ошибка! Ведь Господин бы… по крайней мере предупредил его, так ведь? Иван скрестил руки с тяжёлым вздохом, буквально чувствуя, как жадно Николай ловит каждый отголосок эмоции на его лице и каждую каплю реакции на свою омерзительную выходку. Не дождётся. — О, ты меня смущаешь, — Николай настолько резко изменил тон голоса и вернул его обратно, что Иван невольно поморщился: — Но спасибо! Знаешь, было не так просто добиться такого сходства с барышней! Надо полагать, я справился, если даже ты не сразу меня узнал… Хи-хи. Сказанное Иваном — ни коем случае не комплимент, но Николай был слишком доволен «результатом». Он снова повертелся на месте, приподнимая полы юбки и разглядывая её так, будто видел впервые. Бесстыжее создание. Похоже, его не смущал ни сам факт маскировки под женщину, ни, тем более, мрачный взгляд Ивана; тот не без отвращения отложил парик на стол. И, вдохнув, уже собирался высказать всё, что думает, но… — Между прочем, — снова раздался этот наглый звонкий голос. — Совсем необязательно так сердиться. Разве я тебя хоть где-то обманул, м? Разве что с именем! Секундная тишина и звонкий щелчок пальцев; Николай даже не утрудился подождать ответ: — Вопрос, Иван! Первый: ну признай, разве «Вероника» не была хорошенькой? Второй: понравился ли тебе мой сюрприз? И последний, хотя не по значению: почему ты мне не подыграл?! Нам ведь действительно ещё танцевать, а ты хоть представляешь, как трудно с этими каблуками? Ужас, да и только! Он ещё и скорчил обиженное лицо. Впрочем, Иван (к ещё большему недовольству Гоголя) это абсолютно проигнорировал, но снова задумчиво посмотрел на талию — обхваченную синей лентой с крупным бантом позади, изящную и, безусловно, слишком тонкую для мужчины. — Увы, Николай. Понятия не имею. Однако… Обер-камергер окончательно взял себя в руки, и пускай ситуация вымораживала — он абсолютно спокойно поднял взгляд на глаза Николая, чуть прищурился и улыбнулся. Почти как утром, воистину ядовито. — С корсетом Вы явно справились. Николай «вспыхнул», тут же резко отвернул голову и демонстративно фыркнул. Гончаров солгал бы, заяви он, что это зрелище не доставило ему специфичного удовольствия. Бесспорно, этот человек омерзительно на него влиял. Хотя в любом случае… Видеть Николая в таком виде, в этом длинном роскошном платье, на каблуках и действительно похожим на девушку — так странно. Ведь нежно-голубой наряд со всеми кружевами и лентами выглядел неплохо, и в любой другой ситуации Гончаров не постеснялся бы сказать, что «даме» идёт, но это… Даже как-то неловко. Гоголь всё что-то бурчал, но Иван не слушал, Иван думал. И в какой-то момент просто осознал: «танцевать»? — Подождите, только не говорите мне, что… –…Тебя никто не просил туда входить, и пялиться — тоже, хотя выглядел ты забавно, я почти подумал, что тебе понравилось то, что ты уви… Да-а-а! — выражение лица Гоголя сменилось как по щелчку, и вспыхнувшая в один миг улыбка была широкой-широкой, слишком хитрой: — Ты всё правильно понял, Иван! Я и есть твой напарник… Хм, или всё-таки «напарница»? Какой непростой вопрос, надо же! В честь этого задам-ка ещё один: ты счастлив? — Конечно. Но не этому, и уж тем более не Вам! — Какой предсказуемый ответ, — довольно хмыкнул Гоголь, приподнимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть Ивану за спину. — Ты ведь счастлив только Дос-куну, а? Привет, Дос-кун! Вскинув руку, он помахал. — Да как будто Вы сами не знаете, что Господин… Господин! И как он не услышал этот тихий скрип двери? Но тут же замолк, обернулся. Людей в комнате стало трое, Достоевский вошёл неторопливо и вовремя. Можно сказать, он спас своего слугу от тьмы издёвок Гоголя; неудивительно, что слуга воззрился на него с такой радостью и надеждой — как на спасителя, на яркий и прекрасный свет, который обязательно прояснит, что здесь творится, ведь Иван был редкостно сбит с толку. Но Господин проигнорировал его вопрошающий взгляд и абсолютно спокойно кивнул Гоголю, как будто в облачении того и не было ничегошеньки странного. — Добрый день, господа. Извините, что заставил ждать. Сказал — и не менее спокойно прошествовал к столу, на который уже опирался его довольный-довольный друг. Наслаждаясь растерянностью Ивана, тот скорчил тому смешливую рожу, вот только зря. Иван уже понял: всё, что ему стоит знать, обязательно прояснится позже. И потому — он расслабился, нежно улыбнулся. Он доверял своему Господину. Если Господин так спокоен, значит, всё в порядке. Абсолютно неважно, как это… Не первый специфичный план, и уж точно — не последний. — Ах… Я подогрею чай.