Ночь обманов

      В комнате отдыха играла приятная музыка Чайковского, и сидели трое: Фёдор, спокойно пьющий чай, Николай, хрустящий сахарным кубиком, которые он уминал всухомятку, а также Иван, который инстинктивно старался держаться поближе к Фёдору и подальше от Николая. — Спасибо тебе, Дос-кун, — хмыкнул тот, закидывая ногу на ногу и совершенно не стесняясь того, как задрался подол, обнажая белоснежные чулки, — что не стал говорить Ивану! У меня получился за-ме-ча-тель-ный сюрприз; так жаль, что ты не видел это лицо! Он просто… — Ближе к делу, — равнодушно, но твёрдо отозвался «Дос-кун», слегка поморщившись. — Да-да-да, конечно. Ита-ак… — Если я правильно Вас понял, Господин, — вклинился в «драматическую» паузу Гончаров, как ни в чём не бывало безмятежный, любезный и светящийся счастливой преданностью: — Речь идёт о некой новоиспечённой организации одарённых, которая может создать нам проблемы… Перебитый Гоголь ничего не сказал, даже не стал возмущаться, лишь удивлённо поморгал, покосился на Гончарова как-то не слишком хорошо и всё покачивал своей треклятой ногой. Конечно же, Иван не смотрел. Даже не думал смотреть. Ему это было отвратительно. «И в самом деле, будто девичья. Как это возможно?..» — Верно, — благосклонно кивнул Достоевский, подул на свой чай и продолжил. Голос его был тихим, гипнотически спокойным: — Её лидер — мой старый идейный недруг, который снова замышляет так называемую «мышеловку». Стоит отдать должное его решимости, но будет неприятно, если он продолжит путаться под ногами… У меня не было причин его устранять, но урок он, должно быть, так и не усвоил. Вздох, тихий звон поставленной на блюдце чашки и тишина в комнате — Гончаров весь обратился во внимание, и даже Гоголь прекратил хрустеть своим сахаром, слушая. Но в отличие от Гончарова, он ухмылялся. Про бал знали оба, да и вообще балы в их славном Петербурге не редкость. Но вот чтобы бал давали в порядке секретности, лишь для избранных представителей так называемого «светского общества», да ещё и в резиденции, скрытой в глубине Васильевского острова — это уже интереснее. — Бал… Всего лишь прикрытие. Речь идёт не только о господине Набокове и его людях, но и о неком информаторе, который создаст проблемы, если их встреча пройдёт успешно; они планируют собраться на этом мероприятии, обменяться информацией и обсудить планы. Странное место для такого, не правда ли? И при этом неплохой шанс поправить нашу досадную нехватку данных… Обязательно привлечёт моё внимание, и он это прекрасно знает. Проще говоря, это ловушка. Он рассчитывает на моё появление, тогда у него был бы шанс одержать верх в нашем небольшом противостоянии, но… — Вместо этого на сцену выходим мы, — хмыкнул Николай, щурясь в обманчивой весёлости: в его зрачках мерцали дьявольские огоньки. — Именно, — Достоевский едва заметно улыбнулся ему, и Гончарова кольнуло изнутри странным чувством, похожим на ревность; впрочем, сейчас это не имело значения. — Ни он, ни его люди не знают в лицо Ивана, не говоря о твоей маскировке. Вы внедритесь туда, смешаетесь с гостями и под этим прикрытием постараетесь узнать как можно больше… — А заодно под шумок всеобщего веселья ликвидируем нашего «дорогого» информатора вместе с его длинным языком! — рассмеялся Гоголь, не столько перебив, сколько ловко подхватив фразу. — И сделаете это прежде, чем он успеет что-нибудь рассказать. Это будет вашей основной задачей. Будет лучше, если всё пройдёт тихо. Иными словами, самого господина Набокова можно, по возможности, и не трогать. По крайней мере, пока что… Но информация об одарённых, которых он привлёк на свою сторону, лишней не будет. В отличие от какого-либо шума или внимания к вашим персонам — это нам ни к чему… — И поэтому ты заставил меня влезть в платье, — не унимался ряженый, чьи пальцы демонстративно теребили и приглаживали подол. — Не так ли, Дос-кун? — Это мы уже обсуждали, — безразлично отрезал Достоевский, — Да-да-да, я знаю, но я же не для себя спрашиваю, а для Вани — мне его жаль! — Не утруждайтесь… — Иван тихо, но презрительно фыркнул. Впрочем, в присутствии хозяина нахальный голос Гоголя было, к счастью, легче игнорировать. — Это ведь… просто вынужденная мера, Господин? — Можно и так сказать. Это необходимо, чтобы обеспечить вам прикрытие, ничуть не более того. Николай хотел пробраться тайком, но этот риск был бы… неоправданным. Ведь не считая той маленькой проблемы, ваша цель — простая разведка. У вас не должно возникнуть проблем, ведь наш экстравагантный друг выглядит вполне убедительно, когда не кривляется, а что касается тебя… Иван, я ведь…

***

«…Могу на тебя рассчитывать?» Иван вздрогнул, будто выйдя из транса. Музыка всё ещё играла в его ушах и голове, но голос Господина так плавно перетёк из реальности в воспоминания, так завораживал и увлекал, что было не так просто вынырнуть из марева очарованности и понять, сколько времени прошло с того разговора. На самом деле не так много, но дело постепенно шло к вечеру, совсем скоро придёт время отправляться. Приводя себя в надлежащий вид, Иван снова, снова и снова прокручивал в голове слова своего хозяина. Очевидно, Его вопрос был риторическим, но в голосе прозвучало столько доверия, что в тот миг у Ивана перехватило дыхание от счастья. Он улыбался и сейчас. Он понимал, что кроется за этими словами: Господин прекрасно знал о том, что отношения Гончарова и Гоголя были крайне натянутыми, но намекал, чтобы Иван временно закрыл на это глаза — очевидно, никаких конфликтов во время задания. Непозволительно. И Господин мог — ах, разумеется! — всецело рассчитывать на своего верного слугу: тот низачто не позволит этому клоуну опять себя спровоцировать! Неважно, насколько… специфичен его внешний вид, и как вызывающе он ведёт себя в этом образе. Ведь это простое задание под прикрытием — и ничего больше. Иван выдохнул, поправил галстук-бабочку и оглядел себя в зеркале. Право, как давно он не надевал фрак, даже чувствовал себя немного непривычно… Хотя скорее из-за того, что ему пришлось снять бинты, ведь те бы слишком выделялись; повезло, что пряди давно отросли и под ними не видно шрамов. Сами же волосы обер-камергер убрал в аккуратный хвост, закреплённый серебристой лентой. Сейчас оставалось лишь дождаться «напарницу» — после разговора с Господином Гоголь куда-то сбежал, и с тех пор Иван его не видел. «Ну и пускай» — спокойно подумал он, приглаживая пряди на висках. — «Даже лучше, что он не маячит перед гла…» Он не успел закончить мысль, потому что сзади распахнулась дверь. Да так резко, что хлопнула о стену — как будто в комнату влетел ураган, хотя в некотором роде так и было. Обер-камергер дёрнулся от неожиданности, шикнул, мысленно посетовал на закономерность «вспомни зло, вот и оно» и обернулся, уже зная, кого увидит. — Иван, Иван! Катастрофа! Гоголь ворвался к нему, размахивая руками. Взъерошенный и суетливый, при всём параде, но почему-то без парика. Иван вдохнул, уже собираясь напомнить «коллеге» о том, что надо бы стучаться, однако осёкся — заметил встревоженный вид, встрёпанность и какую-то лихорадочную тревогу. Что-то случилось?.. — Что это с Вами, Николай? Успокойтесь! Что за катастрофа? Не то чтобы Иван был всерьёз обеспокоен, ведь одному только дьяволу известно, что могло стукнуть в голову этого недоразумения на этот раз. Но не похоже, чтобы это было очередным дурачеством; Николай выглядел слишком взволнованно. Он вздохнул, поджал губы, пристально посмотрел в глаза Ивану и выпалил: — Ты не знаешь, где мой парик?! На секунду повисла тишина, тяжёлая и весьма неловкая. Иван ничего не понял, лишь поморгал и вскинул брови. — Что?.. — Ты не знаешь, — хохотнул Николай, но как-то нервозно: — И я не знаю! Вот в этом-то и проблема! Гончарову понадобилась пара секунд, чтобы хорошенько осмыслить ситуацию, удивиться и впасть в лёгкий осадок. Всего лишь час до выхода, и… серьёзно? Именно сейчас? — Подождите, Николай. О чём это Вы? Где Вы могли его потерять? Как? Тем более, с Вашей способностью!.. — Ты даже не представляешь, как сильно я хочу это знать! Буквально на пару минут оставил, а потом смотрю — нету! Нету, как слова «нету», понимаешь?! — Но… — Ты действительно думаешь, что я не обшарил каждые тридцать метров в этом доме вдоль и поперёк?! С этими словами он носился по углам комнаты, как будто всерьёз полагал, что это Иван, из вредности, забрал его «шевелюру» и куда-то спрятал. Тот едва сдержался, чтобы не фыркнуть: вздор! Такое больше по части самого Гоголя, хотел бы Иван сказать — но не стал. Вместо этого он кашлянул в кулак и, не спуская взгляда с маячащей по комнате фигуры (ей-богу, как белка какая-то, не уследишь), вкрадчиво произнёс: — Мне очень жаль, но я уверяю Вас: здесь Вы его не найдёте. — Знаю, знаю… Но мало ли!.. — воскликнул Гоголь, всё-таки соизволив остановиться. Как раз вовремя, поскольку от того, как нагло он обшаривал комнату Ивана, тот начинал потихоньку закипать. Николай этого не заметил, либо сделал вид. Хмыкнув, он развёл руками: — Что ж, ладно, ничего не поделаешь! Если ты ничего не знаешь, то пойду-ка я снова посмотрю снаружи. Не мог же он сквозь землю провалиться, не так ли?! Николай выделил последние слова с особой иронией, явно пытаясь подколоть на почве собственного раздражения, но попытка вышла глупая и тщетная, он и сам это понял. Иван же ему не ответил, он крепко задумался, нахмурившись и посматривая то на часы, то на Гоголя. В то время как тот, раздосадовано фыркнув, топнул каблуком и развернулся, но подойти к двери не успел. Иван вдруг его окликнул, негромко, но твёрдо. — Стойте. — А?.. Гоголь обернулся, театрально хлопая глазами. — У нас нет на это времени, — процедил Иван не терпящим возражений тоном. — Так что забудьте про парик, мы сделаем иначе. Идите сюда… Он кивнул на стул рядом с зеркалом, искренне надеясь, что Николай не станет спорить или вредничать — времени было мало, так что решать проблему надо быстро, не отвлекаясь на всякие глупости и личные разногласия. К счастью, у Ивана была небольшая идея… весьма очевидная, да настолько, что странно, как она не пришла в голову самому Гоголю. Ведь у него длинные, довольно красивые волосы… Зачем ему парик? — Так-так, и что же ты задумал? — насмешливо улыбнулся Николай, но, как ни странно, послушно подошёл и сел, подбирая юбку. Иван чувствовал его пытливый взгляд, но не собирался делать ничего особенного. Он просто взял расчёску, подошёл к «напарнице» и потянулся к его косе… точнее потянулся бы, но Гоголь ловко увернулся и отдёрнул её, стиснув в руке. — Э, нет! — видимо, дошло. — Живым не дамся! Он поджал губы, уставившись на Ивана так, словно в его руках была не расчёска, а ножницы или что похуже. Иван подавил желание закатить глаза, но остался непреклонен: — Тогда распустите её сами. Он, конечно, мог понять возмущение Николая — потому что сам не любил, когда его волосы трогали без разрешения. Очень сильно не любил. С другой стороны, это «не любил» никогда не останавливало Гоголя, так что теперь и Гончарова не остановит, увы и ах. Даже если месть была последним, чем он руководствовался в данный момент. — Ваня, ты ничего не понимаешь. Не надо этого делать! — Гоголь продолжал протестовать, он скривился, пытаясь замаскировать свою растерянность, но тщетно. Его глаза суетливо бегали, было видно, что он хотел увильнуть, но не мог придумать, как. — Хорошо, хорошо, забудем про мой бедный парик, но ведь образ!.. И вообще, я сам!.. Он тараторил и тараторил, но тщетно: Иван слушал с абсолютно каменным лицом, а его рука с расчёской всё так же неумолимо нависала над чужим затылком. И когда Гоголь попытался вскочить, вторая рука тут же схватила его за плечо и надавила, слегка сжав. Несильно, но настойчиво. Сидите, мол. — Не волнуйтесь за Ваш «образ», Вы и без парика похожи на девушку. На очень неряшливую девушку, — проигнорировав обиженное «Эй!», Иван протянул руку, провёл по взлохмаченным локонам и чуть пригладил у висков. — Но это легко исправить. Послушайте… я ведь не прошу у Вас ничего сверхъестественного. Просто посидите смирно, это займёт минут десять, не больше. Ничуть не сомневаюсь, что Вы можете сделать это сами, но так будет быстрее… Я лишь хочу сэкономить время. Обещаю, я буду предельно аккуратен. Иван говорил вежливо, тихо и вкрадчиво, на что Гоголь громко фыркнул — но после затих, и в эти несколько секунд тишины Гончаров заметил, как его пальцы машинально стискивали ткань платья. Раздался вздох, отрывистый и наигранный. — Ай, ну что ж, твоя взяла! Но я ловлю тебя на слове, Ваня, и если что, я-а-а… нажалуюсь на тебя Дос-куну! Ага! Гончаров не сразу нашёлся с ответом на такую специфичную угрозу. — Договорились, — но покладисто усмехнулся, хотя изнутри его слегка передёрнуло. Николай действительно сам распустил косу, оглянулся через плечо и смерил Ивана насмешливым взглядом, но после хмыкнул и небрежно откинул волосы за спину — в его распоряжение. Пушистая резинка осталась в пальцах своего хозяина, он принялся теребить её и лишь немного напрягся, когда чужие руки коснулись его головы. Впрочем, Гончаров держал своё слово — в конце концов, он и сам был обладателем длинной шевелюры. Он нежно провёл по всей длине тонких серебристых прядей, разглаживая их, и следом подключил расчёску. Отточенными, но в то же время плавными и осторожными движениями принялся за дело. Гоголь затаил дыхание, и обер-камергер ясно почувствовал его напряжение — в своём вынужденном доверии тот напоминал дикого зверька, который настороженно позволял себя гладить, но в любой момент был готов броситься наутёк или укусить. Кроме того, простое «посидите смирно» давалось ему не слишком легко — он постоянно ёрзал и пытался вертеть головой, из-за чего Гончарову приходилось придерживать её свободной рукой. Интуиция подсказывала, что одёргивать вслух — бесполезно. Так что он просто сосредоточился на деле, но в то же время не мог не признать, что к волосам Николая — на удивление шелковистым — даже приятно прикасаться, и чем аккуратнее они становились, тем очевиднее была удивительная трансформация, происходившая с их обладателем. В зеркале она заметнее всего, стоило лишь поднять взгляд: всё больше такого необычного очарования, почти женственности… Разумеется, лишь в сочетании со всем остальным. …И если игнорировать выражение лица, где снова красовалась эта отвратительная хитрая ухмылка от уха до уха. Иван не заметил — точнее, не хотел замечать — что Николай смотрит с этой ухмылкой не куда-то там, а прямо на него, на его лицо в отражении. И очень пристально. Впрочем, когда Гончаров принялся быстро расчёсывать макушку, где прядки были короче, Гоголю пришлось перестать пялиться, он невольно зажмурился и попытался вжать голову в плечи. Показалось, или даже немного покраснел? — Вероника-Николай… — задумчиво произнёс Иван, скользнув ниже и снова проведя расчёской от корней до самых кончиков. — Неплохо. Сами придумали, или кто-нибудь помог? — Сам! — довольно отозвался Николай, приоткрыв глаз. Он хотел обернуться, но ему упорно не давали. — Хотя идею подкинул Дос-кун, хе-хе-хе… Ты закончил? — Почти. Не дёргайте головой, прошу Вас. — Да-да, как скажете, месье обер-камергер… «Месье» вздрогнул от неожиданности, когда внезапно услышал вместо привычного ехидного голоса тонкий, хотя не менее ехидный голосок «Вероники». Гоголь хихикнул, довольный — подловил. Но когда Иван продолжил колдовать с его волосами, делая небольшой пучок, он стал на удивление тихим, больше не говорил ни слова. Его взгляд блуждал где-то в пространстве, было слышно лишь дыхание, в такт которому чуть вздымались оголённые плечи — Иван положил туда руку, придерживая, и сам не заметил, как его пальцы совсем легонько двигаются, поглаживая. Он просто неожиданно для себя подумал о том, что таким Николай ему почти нравится, что он выглядит мило, особенно когда Иван оставил пару прядей возле висков свободными, и те завились у самых кончиков, обрамляя лицо. Иван нежно улыбнулся, расслабился, погладил чужой затылок и осмотрел свою работу — получилось просто и незамысловато, зато соответствовало стандартам, принятым на подобных мероприятиях. И это — главное. Это, а не то, что Гоголю идёт, лишь немного уступая его обычной косичке… — Ну что ж, вот и всё… — проворковал Гончаров, смотря на них обоих в зеркало. Он практически светился, чего не сказать о Гоголе: тот сидел неподвижно и ошарашенно, широко распахнув глаза, словно не узнаёт собственное отражение. — Как видите, так гораздо лу… Ах! Гончаров потерял бдительность, а зря: Николай без единого слова вскинул руку, поддел пальцами «бабочку» и резко потянул, заставляя Ивана наклониться. Близко, внезапно слишком близко. Так, что можно почувствовать чужое дыхание на коже, почти соприкасаясь щекой… Дыхание самого Гончарова на миг перехватило от неожиданности, а клоун в платье только того и ждал — мести. На его щеках всё ещё горел небольшой румянец, но в глазах танцевали яркие, безумные искорки. — Ай-ай-ай, Ваня, Ваня, Ва-неч-ка! Он укоризненно цокнул языком, отпустил галстук, но тут же подцепил Ивана за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Ты не перестаёшь меня удивля-ять. Он хорошенько насладился чужой растерянностью, видом суженных зрачков и приоткрытых в беззвучном вздохе губ. Бедный-бедный сконфуженный Иван, как же мило он выглядел с таким лицом. Гоголь хихикнул и коротко облизнулся, подумывая о том, как перекосит «грозного» обер-камергера, если он сейчас, скажем, чмокнет его в покрасневшую щёку. И будет ли это считаться за поцелуй девушки? Что ж, найти ответ на этот странный вопрос оказалось не суждено — Иван пришёл в себя, возмущённо выдохнул, зашипел и резко вырвался из хватки, испортив Николаю кусочек веселья, но оставив это чудное, сладкое злорадство, которое тот даже не думал скрывать. Вскочив, он покрутил головой перед зеркалом, разглядывая свою новую, слегка непривычную причёску и весело насвистывая какую-то детскую мелодию — как ни в чём не бывало. И глядя на этого бесстыдного человека Иван — как бы не колотилось его сердце — не сказал ни единого слова, не проронил и звука. Он всего лишь подобрал расчёску, изящно ею замахнулся и, прежде чем «барышня» успела опомниться, дал ей лёгкий подзатыльник обратной стороной. Де-факто, это трудно назвать полноценным ударом, но Николай взвизгнул так, словно расчёска была каменной. Впрочем, в этом крике слышалось больше обиды, чем боли, и он быстро сменился почти истерическим смехом: — Как же так, как же так, как же так, месье! — тоненьким, фальшивым голосом запричитала «барышня», потирая ушибленное место. — Прямо по голове, расчёской, леди! Это же… — Неприемлемо, безусловно, — совершенно невозмутимо отозвался Иван, поправляя покосившуюся после шалости «бабочку». Он холодно прищурился: — Но Вы, мой дорогой — не леди. И пока что не слишком хорошо притворяетесь. Вложив в эти слова всё своё презрение, Гончаров отвернулся, не обращая внимания на драму, разыгрываемую Гоголем за его спиной — тот продолжал наигранно ойкать из-за своего затылка, где, право, не должно остаться даже шишки. Должно быть, он полагал, что сможет вывести Ивана на чувство вины или стыда. Бесполезно и даже наивно. — Между прочим, нам действительно пора идти. Во дворе ждёт машина. Стоило Ивану это заметить, как раздражающие звуки за его спиной волшебным образом стихли. «Наконец-то» — подумал он, выходя за дверь, хотя теперь ясно понимал: испытание только начинается. И выдержать его будет не так просто, как он думал. Тем временем Гоголь, оставшийся один в опустевшей комнате, тихонько посмеялся ироничному ощущению дежавю. В последний раз оглянувшись на зеркало, осторожно ощупал причёску. Уверенный, что никто не видит — улыбнулся краешком губ, на удивление мягко. — А за пучок-то, Ваня — спасибо. Притворство, обычное притворство — его, Гончарова, их обоих. И всё же… всё же он каждый раз так легко ведётся на игру Гоголя, что это не могло не умилять, не забавлять, не вызывать жгучее желание увидеть ещё. И Гоголь увидит. Непременно, совсем скоро. Кому испытание, а кому — представление! Он прикоснулся пальцами к собственному отражению и лукаво подмигнул «Веронике», прежде чем сорваться за Иваном с криком: — Стой, стой, подожди меня! Но Иван никуда не ушёл, Николай встретил его прямо возле двери. Он стоял у стены, не двигался с места и, как порядочный кавалер, терпеливо ждал свою «даму». Дождавшись, кивнул и жестом ладони пригласил следовать за собой. Вот только не стал брать за руку. Воздержался.