Моя терапия: это не лечится!

Утро пробилось в окно неприятным пением птиц. Чирик-чирик, словно по стеклу ножом. Открыв глаза, осмотрелась и убедилась — все, что вчера случилось — правда. Я лежу обнаженная, моя небольшая грудь вздымается; правая покрыта багровыми засосами, они на бледной коже выглядят зловеще, как будто меня вчера к этому принуждали. Между ног чувствуется отчетливая влага по промежности, по бедрам… Глаза закрываются снова, словно щелкает дверь. А она на самом деле щелкает. В комнату входит она. По паркету стучат каблучки. Тук-тук, приятный звук и запах дорогого парфюма. Я смотрю на нее и не верю. Предо мной красивая девушка: черные волосы убраны в аккуратную прическу, они даже отблески дают от солнца; на ней строгая юбка, обтягивающая бедра, в цвет туфли и белая рубашка с выглядывающей достойной троечкой из-под черного лифчика. Преобразилась. Вот теперь я вижу — профессионал! Она застегивает сережку и смотрит в зеркало. Затем пальчики тянутся к пуговкам. — Долго будешь лежать? — наконец, смотрит на меня за все это время, — в школу опоздаешь… На губах какая-то «прищуренная» улыбка, такие же глаза. Теперь они мне кажутся мутно-синими, но это обман, — вблизи они серые. — Я не тороплю, — так же спокойно, но уже обращаясь к отражению, голос немного прокуренный, неудивительно… — на кухне завтрак. Дверь закроется по щелчку, — снова смотрит, улыбается, — у тебя красивые ноги. Хочешь стать моделью? — лукаво и снова с прищуром. Я отрицательно мотаю головой. Хочется прикрыться, но какой смысл? Она с той же улыбкой приближается, я подскакиваю, не успеваю ничего сделать, как ее рука уже оказывается у меня между ног. Пальчики по промежности, приятно и больно одновременно, чувствую собственный запах. Закрываю глаза… ___ Двое суток назад. Пятница, кабинет директора. Семёныч сидит смурной, как туча. Я же развалилась на стуле, скрестив руки. Хочется всех послать, — вместо этого жую жвачку. Сзади приближается угроза. — Это просто возмутительно! — Анастасия Георгиевна, — старая высохшая женщина. Ну, точнее, не настолько старая, но ее морщинки и вытянутый рот навевают мысли о динозаврах. И одевается она соответственно. Жалко мне ее, — выцвела. Перевожу взгляд на нашу классную. Боня сидит расстроенная. Сопит. Вот перед ней я чувствую себя виноватой, а не вот перед этими. Боня или Наталья Владимировна Бомштейн — с этой осени наш официальный классный руководитель. Она молодая, высокая, любит бежевые туфельки; с длинными ножками, которые обычно в цветных брючках; тело слегка тучное и лицо круглое, но это ей только идет. Волосы светлые, да еще и с высветленными прядями ровной стеной лежат по спине. Большие губки с не менее большой родинкой на подбородке и такие же глаза, которые сейчас в леопардовых очках. Ее мне расстраивать не хочется ни капельки. Она самая крутая училка! Английский знает, как родной. На ее уроках мы постоянно болтаем на разговорном, либо смотрим сериалы в оригинале. А еще — это ее забавная манера вздыхать и надрывно говорить, прям как малый ребенок. Хочется ее затискать. Поэтому, и прозвали ее Боня, хотя, — откуда это пошло уже не сказать. Так вот нашу Боню, как неопытного несмышленыша, запихнули в десятый «Б» класс, который до этого умудрились объединить с другим. И вот это является нашей общей проблемой. Целый год я спокойно игнорила эту крашенную, мерзкую сучку, которая распускала обо мне вместе со своими дружками самые гадкие слухи. С ее подачки в моем классе со мной общались лишь двое — староста, — у нее просто нет выбора, и Никифоров — такой же затравленный рыжий ботан, о котором отзываются не лучше. Так вот, обходилось наше общение с этой дрянью на расстоянии: пара крикливых фраз, презрение во взгляде и так далее. Но нет, — судьба распорядилась к драке! В этом году ее и мой класс претерпел слияние, и проблемы начались моментально, — больше игнорировать запах дерьма перед носом не имело смысла. Самое обидное во всей этой ситуации заключается в том, что наша Ирочка — была моей лучшей подругой с детсада. — Ты хоть понимаешь, что ты творишь?! Это возмутительно! — Завелась Георгиевна, — а если бы ты ее покалечила?! Вот тут захотелось возразить: ударила не я, а меня, — а зверя, если бьют — он в ответ кусается. Я нервно затопала ногой, и втянула воздух носом. — Да исключить ее за это надо! — делает вывод наша мумия, а я сжимаю кулаки — сейчас начнется. Но вместо бури умница Боня подаёт голос: — Анастасия Георгиевна, давайте не будем делать поспешные выводы, — она плавно выдыхает и продолжает своим голоском в нос, — я уверена, девочки обе раскаются и уладят этот конфликт. Щас! Я бы ей все ее крашенные в блонд волосы вырвала! Боня словно мое напряжение читает и смотрит с угрозой, я захлопываю открывшейся рот, голову в сторону, — плевать. Семёныч уже не молодой, заметно поседевший дядя, с красивыми узкими очками, в синем костюмчике теребит пальцы и смотрит то сюда, то туда, потом — на меня. Я его взгляд выдерживаю, он понимает, что виноватой я себя ни в одном глазу не считаю. — Ну и что вы предлагаете? — он покачивается на каждом слове, словно они вылезают из него с неохотой. Боня опять вздыхает. — Я поговорю с девочками лично, и мы все уладим. Ну, вот — проблем нет! Но курица вмешивается снова, черт бы ее побрал. — А я не намерена терпеть такое поведение! Я аж пискнула, дабы удержать налетевшую на язык колкость в ее адрес. — Анастасия Георгиевна, — это мой класс и в нем распоряжаюсь — я. — Боня говорит с напором, смотрит строго. Молодец! Не дает своих птенцов в обиду. — Так, — Семёныч поворачивается вполоборота, — ну, с Натальей Владимировной на этот счет я согласен — пусть разберутся сами. Нам шумиха тоже ни к чему. Боня благодарно кивает с улыбкой на пухленьких губах. Он продолжает: — А с чего подрались то? — уже тон веселый и смотрит на меня. Я молчу, жвачку прибила к зубам, губы в полосочку. Ни слова. А ответить надо, и Боня подает голос: — Думаю, тут дело в ложном обвинении? — она поворачивается в конце и уже спрашивает меня. Я потираю скулу там, где осталась красная полоска от наманикюренного ногтя после потасовки. Киваю. Ложное обвинение? Как же! Все вокруг знают, — Алёнка из десятого «Б», кто? — правильно, лесбиянка! Раздаются счастливые колокольчики — джекпот, малышня, расходитесь. Самое хреновое во всей этой истории, не эти гребанные насмешки, — пусть смеются, — но тот факт, что обо мне распускают такие подробности личной жизни, от которых охреневаю я сама — просто выводит из себя. И хочется бить каждую посмеивающуюся рожу. Я действительно… Дура… Это случилось в летнем лагере, по счастливой случайности мы с Иркой оказались в нем вместе. Сосны, лес и озеро, — огромное и чистое, как зеркальная гладь. Ночевали мы, конечно, в одном корпусе, но жила я с другими девчонками. И там я с ней познакомилась, — Альбина. Она поначалу показалась мне тихой и немного странной. Мы быстро сошлись, обсуждая любимые темы, сериалы и музыку. С ней было легко — с ней можно было быть собой. Да, — мы держались за руки, когда гуляли в свободное время в лесу; да, — мы целовались под огромной сосной, — и это был лучший поцелуй в моей жизни! И на этом все — ничего больше! Но про это быстренько узнали. Сначала Ирка мне не поверила, но я наивная думала, — ей можно доверить хоть жизнь. Вроде и разъезжались с нормальным настроением, даже обнялись на прощанье… А потом… А потом в школе начался настоящий ад. Спасибо, Ира. Надеюсь, тебя хорошо трахают твои, постоянно меняющиеся, бойфренды! Смех и слезы, насмешки — королева класса! Потешается над всеми, а я… А я просто больное на глазах пятно. И вот мы сидим обе, справа от себя я чувствую ответное напряжение. Тишина гробовая. Боня сидит перед нами, приложив кулак к щеке. Карие глаза то в одну, то в другую. Вдох. — Девочки… — Она сама начала! — Тут же вмешивается Ирочка. Я прыснула и начинаю смеяться. Мы словно в детском саду! Она злобно на меня, я злобно в ответ. — Девочки… Мне все равно, — Боня складывает руки в замочек, — но вы понимаете, что так дальше нельзя? — Пусть ее исключат! — пальцем на меня. — С какого … ?! — мой голос с легкой хрипотцой прозвучал аж слишком громко. — Алёна! — Глаза Бони стали шире. Я прикусила язык. — Никто никого исключать не будет. На это Ирка недовольно сопит, и потирает локоть, как будто он сейчас отвалится. А я ее не сильно ударила. — Вы мне просто объясните, что между вами происходит? — Боня, правда, не понимает. — Она лесбиянка! И я не собираюсь учиться с ней в одном классе! — Выплевывает Ира. Я закрываю рукой лицо, на губах улыбка. Она высказалась точно так, как я подумала за нее в голове. — Это правда? — Боня смотрит не строго и не сочувственно. — Правда. Ира даже рот открывает. Мне это нравится, продолжаю: — Да! Это все — правда. Я ненормальная, я люблю девушек. Меня надо за это бить. Можно теперь пойти?! Я уже успела подскочить. — Нет, — мотает головой Боня, — сядь, — поворачивается к Ире, — а ты иди. С тобой мы потом поговорим, — все это ее детским тоном звучит не как строгость, а как забота. Ира фыркает, поднимается и, выходя, оборачивается с улыбкой во всю длину. Мне настолько противно, что я хочу ее убить. Она уходит. Через некоторое время Боня ставит предо мной кофе. Кружка старая с розочкой и позолоченной ручкой. Я чувствую себя настолько вымотанной, что мне не хочется даже дышать. Сверлю глазами эту черную жижу, а в голове мысли только об одном и по кругу, по кругу… — Мне придется сообщить твоим родителям. — Она говорит это с сожалением. — Что я подралась, или что я розовая? — спрашиваю, а голос звучит, словно чужой. Боня садится в поле моего зрения. — Почему ты так считаешь? Тебя ложно обвиняют? — в глазах забота. Я судорожно выдыхаю. Впервые за всю свою жизнь мне хочется поведать о своем трабле реальному человеку, а не только друзьям из интернета, но я не могу. По щеке катится что-то горячее. Боже, меня что настолько легко довести? Или я уже давно сломалась? Вместо дальнейшего расспроса Боня поднимается и обнимает меня. Я утыкаюсь ей в живот и позволяю себе сдавленные рыдания. Когда я успокаиваюсь, и мы говорим об этой ситуации, мне становится легче. Боня вначале истории слушает хмурясь, но под конец прохаживается по кабинету. — Все ясно, — она оборачивается, — можно сказать, что это было недоразумение. Я на нее в ответ: — Нельзя сказать. — Почему? — искреннее детское любопытство, — у тебя же ничего не было с той девочкой. — Да, — я внезапно почувствовала, что еще ни с кем и никому не говорила то, что нарывается на язык, — но мне, правда, нравятся девушки. Боня как дитя наклоняет голову в сторону и пристально меня изучает. — Давно? Я жму плечами. Откуда мне это знать? Сколько себя помню. Я росла с мальчишками и в детстве была уверена, — раз им нравятся девчонки, то и мне они нравятся также, — и это нормально. А потом появились подружки и вроде все отлично — все в порядке. Но не до того момента, когда я начала смотреть на девушек с откровенными мыслями. Нет, — мне не хочется романтики и ночи при луне. Нет, — ни розовых соплей и обнимашек. Голову посещает одни мысли — четко и ясно, так — что это пугает. Идешь и видишь красивую девушку, а твое естество вопит тебе в ухо заезженную пластинку о том, как и в каких позах. — По тебе, конечно, видно, что ты предпочитаешь выглядеть мужественно. — Боня кивает. Мужественно? Ага. По-пацански — хочется ей сказать. Джинсы, вытянутые футболки, короткие волосы, которые, кстати, сейчас отросли и какой-то завитой чепухой лежат на шее. Я их красила в красный, но краска от солнца полиняла до бурого, лишь редкие пряди высвечивают нужным цветом. — Но ты же не была с девочками, — продолжает Боня, — в том самом смысле. Откуда такая уверенность, что тебе это нравится? — хлопает глазами и слегка поднимает брови. Хочется сказать, что с мальчиками мне не нравится точно, но я прикусываю язык. Такие подробности ей знать не стоит. — Я уверена, — убираю челку с лица, откидывая ее назад. Боня поджимает губы. — Хорошо, — с придыханием, — тогда я сейчас выйду, а когда вернусь, мы все обсудим. В чем дело я не поняла. А когда Боня вернулась, мне захотелось отправить ее обратно. Родителям она успела отзвониться и все рассказать, опуская подробности про мою ориентацию (дома были сплошные нотации!), и еще кое-что сделать… — Вот держи, — она смотрит на белый квадратик бумажки, в чем-то убеждается, протягивает листочек мне, — это адрес и имя одной женщины — она психолог. Вы с ней поговорите, и тебе станет легче, — убеждает меня Боня, я кривлюсь. — Вы шутите? Меня и так ненормальной считают, так теперь еще и душевно больной будут! Я читаю на листочке: Валдес Маргарита Александровна. Тут же в голове возник образ старушки под пятьдесят с химией на голове и какими-то розовыми очками. У каждого психолога свои бзики, от этой бумажки прям понесло чем-то вычурным. Адрес мне был более-менее понятен. — Вы поговорите, — настоятельно продолжает Боня и смотрит с какими-то искрами в глазах, — и о том, что я тебя к ней отправила — никто не будет знать. Чтобы не говорили потом, ясно? — убеждает она меня окончательно. Я закатываю глаза. — А с Ирой мы поговорим по-другому, — зачем-то добавляет Боня, задумчиво глядя в окно, — иди, — снова с придыханием, — сил на вас нет. — Спасибо, — я поднимаюсь. — Придешь к ней завтра после уроков. Я не пришла. Я взяла бумажку положила на полку возле ПК и положила также на все это свой воображаемый болт.