Воспитание малолетних

Намджун попивает свой черный, как ночь, кофе и думает, кому на этот раз надо вломить пизды. То, что кому-то надо вломить, он не сомневается вовсе, потому что Тэтэ перед ним печальный-печальный, помешивает сахар тоненькой ложечкой в своем кофе с половиной сливок и карамели и на все вопросы улыбается грустно, будто бы говоря: не трогай, я все равно тебе ничего не скажу. Скажет, думает Ким, делая очередной большой глоток. - Так что случилось-то? – спрашивает он, наклоняясь и изгибая шею, чтобы иметь возможность посмотреть в чужие глаза. Они в кошки-мышки играют вот уже полчаса на намджуновой кухне, и это, признаться, не то, что хотелось бы делать солнечным сентябрьским воскресеньем. Когда Тэтэ грустный, его надо либо пугать, чтобы на эмоциях вышел из спячки, либо веселить, но для начала хоть бы узнать, в чем дело. - Чиминку помнишь? – откликается, наконец, тихонько Тэхен и ложечку аккуратненько так опускает, будто сильно большую ношу. Намджун, конечно же, помнил. Милый мальчик, меньше в два раза, учится неплохо, где-то танцует и лыбится постоянно смущенно: как его такого не помнить. – Я в таком ключе не люблю говорить, но с ним как раз и проблема. Он… ну знаешь, подростки себя иногда ведут плохо? Он говорить со мной ни о чем не хочет, закрывается, а я… не могу. Он изменился, Намджун, от рук отбился и дома иногда не ночует. Я не знаю, что делать со всем этим, и мне, знаешь, мне страшно, что я его потеряю. Видимо, зря на меня сестра надеялась, передавая сына перед тем, как… - Я понял, - приходится оборвать сбивчивую речь, чтобы не начинать много раз пройденный разговор. Она была хорошей, а я плохой, она создана для детей, я не создан, из-за меня он страдает, а с ней бы не страдал, и пятое, и десятое. Тэтэ вообще сильно мягкий, с ним не то, что парень, кот нормальный не вырастет. Он даже цветы заливает, убивая своей заботой, что уж говорить о ребенке. И, судя по описанию, пацана залюбили настолько, что тот стал без зазрения совести этим пользоваться. – Ты парня сюда приводи, мы с ним с глазу на глаз поговорим, я ему объясню популярно, где авторитеты искать, а от кого нос воротить. Бить не буду, так уж и быть, я его мелкой пигалицей помню, - на слове «бить» Тэтэ вздрагивает и глаза свои бездонные поднимает испуганно, уже порываясь защищать ребенка, но его останавливает предупреждающий взгляд. - Хорошо, - выдыхает тот после секундной заминки и аккуратно глотает свой приторно-сладкий кофе. -- В девять утра следующей субботы по однокомнатной квартире разносится трель дверного звонка. Договаривались, вообще-то, в восемь-тридцать, и от обычно приходящего пораньше Тэхена мужчина подобного не ожидал, а потому занимал себя просмотром ТВ, уже подготовив дом для прихода гостей. Первое, о чем он думает, видя перед собой низкую блондинку с угольным карандашом по глазам, тремя проколами в ушах и в ошейнике-чокере, так это о том, что интимные услуги его не интересуют. А потом замечает стоящего позади друга, опустившего взгляд в чужую светлую макушку, и все становится ясным, как день. Даже удивляться не хочется, просто жаль немножечко, что некогда милый Чимин, тянувший к нему свои маленькие ручки и называвший «Джуни-хен», превратился в подобное существо. - Проходите, - разочарованно приглашает Намджун, на ходу прочесывая пятерней волосы. -- - Чем ты занимаешься после школы, Чимин? – спрашивает он позже тоном назойливого родственника, желая откопать хотя бы частичку того прежнего маленького Чимини, которого видел несколько лет назад. - Танцы, - но тот даже не отрывает от телефона намалеванных глаз, печатая туда что-то с улыбкой. Невоспитанный, мерзкий ребенок, которому явно в жизни никто не сказал слова поперек. Еще бы, ведь он рос с Тэтэ, который, не задумываясь, разрешит выебать себя в рот, если того захочет племянник. - Они недавно выиграли в местном конкурсе, - у Тэхена отвратительный вид гордой мамаши, вырастившей свое чадо по меньшей мере чемпионом олимпийских игр. Глядя в чужие счастливые глаза, Намджун еле сдерживается, чтобы не вправить оставшуюся от чужих мозгов розовую вату. Парень растет оторвой и наверняка заставляет Тэхена стелиться перед собой одним словом, а тот слишком любит сына сестры, чтобы ему перечить. -- - Твой ребенок похож на потаскуху, - Ким не сдерживается и бьет по больному, когда Пак убегает раньше, получив приглашение от друзей и ограничившись коротким «я гулять». И тогда Тэтэ смотрит прямо и резко, смаргивая стоящие в глазах слезы. - Я знаю, - зло шепчет он, сжимая свои нежные пальчики в кулаки. – И что мне с ним сделать? На цепь посадить? Избить для эффекта? Н и ч е г о нельзя с этим сделать, Намджун. Он не пьет и не нюхает и вовремя приходит домой, даже без чужих следов на себе. Мне достаточно этого. Пока он улыбается мне по утрам, я буду… - Терпеть в доме хамло?! – мужчина срывается, впечатывая кулак в стену рядом с чужой головой. Тэхен пищит и, кажется, теперь уже точно плачет, перебирая край своей блузки, низко опустив голову из-за крика прямо в лицо. – Тэ, Тэ, послушай меня, - Ким кладет ладонь на чужую мокрую щеку, пальцами второй руки расчесывая карамельные волосы. – Я знаю, что делать, у меня есть опыт. Дай мне его на месяц, и после ты его не узнаешь. Хочешь, он после первой недели станет примерным ребенком? – приходится игнорировать задушенное «не хочу» и продолжать гнуть свое, пусть заставляя и давя силой. – Из него может выйти что-то хорошее. Очень хорошее, если мы с тобой постараемся. Просто не мешай мне сейчас, хорошо? Отдохни. Сходи по магазинам и посмотри в тишине сериалы. А я все решу. - Не бей его, - сдавшись, просит Тэхен, вытирая с лица горячие слезы. Смешно, единственное пожелание для отправленного на перевоспитание подростка – не бить. Тэтэ слишком нежный, может быть, женственный, и он прекрасно заменяет сестру. Но Чимину нужна твердая мужская рука, и Намджун ее обеспечит. -- Они так ничего и не решают тогда конкретно, а через неделю Ким несется в больницу, потому что его набрал ревущий в голос мальчик и попросил отвезти к Тэ, которого сбила машина. Они не говорят, толкаясь в метро по пути, и младший только цепляется за рукав намджунова пальто, чтобы не потеряться, все еще плачущий и дрожащий, даже без карандаша под зареванными глазами, но все в тех же рваных джинсах и с серьгами в покрасневших от холода ушах. Его дядя в реанимации в тяжелом состоянии с тремя переломами и внутренним кровотечением, кажется, с сильной травмой головы, оба на взводе, тронешь – взорвутся, поэтому воспитательные беседы Ким решает оставить на потом, хватая пацана за ладонь, чтобы вывести из толпы. Тот просит его притормозить у самой больницы и дрожащими руками выуживает смятую пачку сигарет, не обращая внимания на все запреты и косые взгляды проходящих людей. - Ты оборзел? – одергивает его Намджун, выбивая вынутую сигарету из пальцев и забирая всю пачку, чтобы бросить в ближайшее ведро. Хрен знает, почему вдруг охватила такая злоба, но именно на Чимина хотелось орать и ругаться, потому что малолетка с никотином – смешно и мерзко. – Знаков не видим? – из-за разницы в росте приходится сгибаться почти пополам, потому что парень – пигалица мелкая с ростом не больше 165 сантиметров. Ким изворачивается, в лицо заглядывает и легонько бьет пальцами по подбородку, заставляя посмотреть на приклеенную к стене табличку с перечеркнутой сигаретой. - Да мне похуй, - Пак огрызается, что котенок, но это приводит в такое животное бешенство, что мужчина хватает красное от холода ухо и тащит в сторону, подальше от дверей, чтобы вправить чьи-то мозги. Пацан скулит и вырывается, Намджун даже слышит что-то про «больно», но с такими, как он, похоже, по-другому нельзя. - Хамить старшим во дворе научили? – рычит он в самое лицо, встряхнув вскрикнувшего Чимина, и морщится, учуяв стойкий пепельный запах. – Так я отучу, ты не бойся. А теперь, - рука перемещается на затылок и крепко сжимает тонкую мальчишескую шейку, да так, что тот приподнимается на носочки. – Мы перестаем делать обиженную рожу и идем ждать вестей. Без выкидонов. Парень смотрит долго, проклинает до седьмого колена - по взгляду видно, - кивает покорно и идет первым, пряча руки в карманы. -- В приемной их встречают холодным «пока ничего не известно» и отправляют к реанимационным – ждать. Ким вытягивает ноги и отстраненно думает, что ботинки бы неплохо почистить. Откинувшись к стене и прикрыв глаза, он гадает, что теперь делать с Чимином. Странно, что первая мысль – о Чимине, а не о громадных счетах и невозможности их покрыть, но факт остается фактом: счета, хоть и живые, и кормить их надо хотя бы ежемесячными взносами, из плоти и крови не состоят, а вот Пак – да. Да и жить ему теперь не с кем, а одного не оставишь – блядствовать пойдет при первом удобном случае. А этого допускать нельзя, Намджун теперь ответственный, ему вверили ребенка, и не кто-то, а любимый Тэтэ, и уж друга разочаровывать не хочется. Поэтому ничего другого им с Чимином не остается. - Что теперь? – хрипло спрашивает тот в дырки на коленях, поджав под себя ноги в не более чистых, чем у Намджуна, ботинках. Взгляд у парнишки затравленный, переживает, что видно. Кроме Тэхена у него, похоже, нет никого вообще. - Ко мне переедешь, - просто отвечает мужчина, хлопая подтянутую голень, чтобы парень сел нормально. На этот раз тот слушает без комментариев, только вздыхает задолбанно, мол, отъебись, дядь. Видимо, переваривает информацию. – Как о Тэтэ будет известно, заедем к вам, соберешь манатки. Квартира у меня маленькая, но, думаю, ужиться в одной комнате мы в состоянии. Младший не отвечает. Достает телефон и по кнопочкам тыкает, насупившись, да Киму оно и не надо – беседовать. -- Время близится к вечеру, за окнами включают фонари, когда над дверью реанимационной, наконец, загорается зеленая лампочка, и оттуда выходят измотанные врачи. За эти несколько часов они с Чимином успели заснуть, и последний умудрился даже улечься старшему на колени, но оба они как-то синхронно садятся и смотрят на людей в халатах, как на спасение. - Состояние стабильное, но тяжелое. Требуется длительная терапия под тщательным присмотром, скорее всего, долговременная. Примерный счет вы можете узнать на ресепшен, - и, когда Ким подходит и видит заветную бумажку, цифра там с шестью нулями. Конечно, часть покроет страховка того мудака, что сбил Тэхена, но где-то половину точно придется выплачивать самому. Если окажется, что и выплат они не дождутся, Намджуну придется продать обе почки. И не факт, что только своих. В дороге до дома Чимин притихает, не дергается, не хватает только прижатых к макушке ушей. Видит, зараза, что старшему сейчас не до разборок вообще, про сигареты не ноет, да если бы и ныл, Ким бы его так отмудохал, что лежать бы парню рядом с Тэтэ. Им вообще вряд ли жрать на что будет в ближайшие пару лет, не то, что предметами роскоши кидаться. -- - Все собрал? – переспрашивает Намджун на всякий пожарный, дожидается, пока парень проверит сумку, добрую половину которой заняло то, что старшему и в голову не пришло бы купить. Штуки четыре флаконов шампуней, крема, умывалки, косметичка величиной с его голову, джинсы какие-то непонятные и венец всего – планшетник, старенький, но видно, что хранимый с заботой. - У меня там учебники, - поясняет Пак на заинтересованный взгляд и закидывает еще несколько тетрадей, не глядя, чисто для вида. – Идем. Если что, сам возьму, что мне нужно. «Нычки сигаретные ты обшаришь, оторва», - со вздохом думает Ким, но в сотый раз проверяет, перекрыл ли воду и газ, и выходит из пахнущей тэхеновыми шоколадными духами квартиры, пропуская Чимина вперед. Оставлять это место не хочется – жуть, но дом, все же, не свой, да и за младшим в своей квартире следить будет легче. Тот обо всем не задумывается и в родном обиталище остаться не просит – быть может, не хочет лишний раз напоминать себе о Тэхене. -- - Значит, так, - Намджун ставит перед Чимином кружку чая и садится напротив, опираясь локтями о стол. – На работу я встаю в шесть, банные процедуры занимают двадцать минут. Считай, с полседьмого ванная в твоем распоряжении полностью. Учитывая, что твоя школа находится далековато, как я помню, вставать тебе придется как раз в это время, - на построение расписания младший, явно рано вставать не любящий, делает лицо-я-обиделась и в кружку смотрит, посапывая. – В школу – из школы сам доберешься? Отлично. Меня дома нет с шести-сорока до семи. Это я тебе говорю, чтобы ты знал, а не за тем, чтобы вписки устраивал. В девять – комендантский час. Не приходишь к сроку, не предупредив – терпишь лишения, какие, посмотрим позже. Вопросы? - А в туалет тоже по расписанию? – Пак смотрит прямо, глазки свои опухшие щурит и разве что не кривится совсем откровенно. На это он получает смачный такой подзатыльник от длиннорукого Кима, тут же сжимается весь возмущенно. Вряд ли Тэтэ его хоть легонечко бил, так что и тут будут нововведения. - В туалет – по зову организма, - комментирует Джун, отпивая из кружки. – У меня есть диван, кресло и пол. Пол холодный, кресло не раскладывается, а на диване сплю я. Что выбираешь? - Диван без тебя, - Пак огрызается и отодвигает кружку, чуть не расплескивая нетронутый чай. Ким на секунду жалеет потраченные ресурсы в виде целого пакетика, но что есть чай в сравнении с вопросами отдыха. - А придется со мной, - безжалостно заключает он и допивает содержимое своей кружки. – Он раскладывается до довольно больших размеров, так что хватит на четверых, а спать на полу я, прости, не намерен. Можешь нож положить между нами, чтобы не покушался. - Еще чего. - Того. - Блять, - Чимин взгляд отводит и бьет себя по коленке. Выхода-то, и правда, больше нет никакого, да и диван здесь большой, мягкий, классный. Ну а то, что с мужиком полузнакомым лечь, так он не баба. Весь этот мыслительный процесс отражается на нахмуренном личике, после чего Пак встает и упирает руки в боки, откидывая вытравленную челку. - Ладно, - бросает он своим тоненьким голоском и становится похож на девчоночку еще больше. Укладываются долго и нудно: парень никак не может успокоиться и принять тот факт, что одеяло одно и маленькое, а их двое, и Намджун большой. Тот уже готов отдать одеяло и спать под открытым потолком, когда младшего, видимо, совесть мучает, или еще чего, и Чимин замолкает неожиданно и становится весь такой из себя печальный-печальный. - Несколько месяцев – это ведь до Нового года? – шепчет он грустно, смотря куда-то в намджунову грудь, и старшего прорывает на нежность, какая бывает к котятам; в его объятиях мальчик умещается на удивление гармонично и не рыпается даже, когда его похлопывают по спине. - Не боись, поставим мы его на ноги, - и на этом, вроде бы, все, он собирается уже убрать руки, но мальчиковые лапки цепляются крепко и отодвинуться не дают. Приходится так и лежать, с перекинутой через худощавое тельце рукой, пока парень не засыпает и не дает лечь нормально. Даже после чистки зубов от него несет табаком, ведь волосы впитали дым, мерзостно и противно, как от мужика прокуренного, будто не мальчик сопливый. Фу, блять. -- Через три дня Тэ все еще без сознания. Они заезжали в больницу каждый день до, и теперь не видели смысла делать этого каждый вечер, потому что видеть будто и не дышащее тело больно до жути, бесполезно и так паскудно-устало, что они решают просто ждать звонка с сообщением об изменениях. Намджун, вроде бы, выдыхает чуть-чуть поспокойнее после позитивного прогноза врачей, на работе лицо попроще делает и даже продолжает подкатывать к коллеге с классными ножками, надеясь перепихом отвлечься. Только вот получается лишь загнаться еще больше, потому что та его шлет напрямую, сразу же после садясь в чей-то автомобиль. И шлюхой не окрестишь – Ким сам был бы не против, забирай его кто с работы. С авансом выходит туго, начальнику, кажется, срать, что у какого-то там работника друг без сознания третий-четвертый день, счета бы оплачивать начинать и вообще, коллега с классными ножками не дала. Самое страшное в этом всем – даже дверью не хлопнешь, не уйдешь гордо, потому что жрать что-то надо, а на работу сейчас устроиться с более-менее зарплатой – хер найдешь. Да и кто будет бросать, когда в компании уже есть благодатная почва и через годок-другой обещают должность старшего переводчика, а там и зарплата выше, и коллега, уж точно, даст. Главным, пожалуй, фактором, было то, что совсем рядом, этажом ниже, работал фотографом Тэ. В общем, дерьмо со всех сторон так и хлещет, и домой Намджун вваливается в самом кислом расположении духа. И находит пустую квартиру, потому что в полвосьмого вечера Чимина все еще нет. Странности случаются, думает он, зажигая плиту только с третьего раза, хотя отсутствие пацана, приходившего обычно раньше на пару часов, чутка так смущает. Когда стрелка часов переваливает за полдесятого, а на звонки парень не отвечает, Ким кормит дурную мысль о том, что надо бы обзванивать знакомых и начинать поиски, и почти набирает первый номер дрожащей рукой, как ключ в замке поворачивается, и на пороге прихожей появляется оно. Во всей красе, с серьгами в ушах и подводкой на пол-лица. Вишенка на торте – перегар за полкилометра, от которого блевать тянет что в первые секунды, что в первые минуты, когда озверевший Намджун поливает пацана ледяным душем под крики и мат, хорошо, хоть ботинки тот успел снять. - Я тебе что говорил? – спрашивает он почти даже мягко, мокрую голову приподнимая над ванной. – За невыполнение правил следует наказание. Твое уже началось. Когда тянут за волосы – больно. Когда протаскивают через всю квартиру и бросают на кресло рожей вниз – наверняка еще и обидно, и слегка протрезвевший Чимин пробует плакать и встать, но его только ловко перекидывают через колени и освобождают от сидящих в облипочку кожаных штанов. И назло ведь будто такие надел, чтоб со скрипом, криками и следами, прежде чем ткань оказывается стянута хотя бы до середины бедра. Намджун хвалит себя за аккуратность, потому что брюки с ремнем лежат аккурат под рукой – рядом на стуле. Вынимать его одной рукой, другой удерживая вырывающееся тело, конечно, то еще удовольствие, но он сильнее пацана раза в три и крупнее во столько же. Мольбы о пощаде и помощи раздаются, кажется, на весь дом, когда Ким на пробу ремнем бьет подтянутый зад. Пак не дурак, смекнул, что сейчас будут пороть, и вырываться стал с двойной силой, но что хоть десять чиминовых сил против одной намджуновой? Мужчина даже не напрягается особо, заломив тонкие ручки за спину и прижимая к себе. Каждый удар кожи о кожу эхом отскакивает от пустых однотонных стен, следом за ним же отражается такой адский крик, что Киму даже немного кажется, что он чутка перегнул. Хотя какое тут перегнул, когда мелкая сопля заботы не принимает и в чужой дом ходит, как в шалаш? Намджун успокаивает этим себя и бьет сильнее, выбивая задушенный хриплый плач и крупные судороги, когда понимает, что хватит, свое Чимин получил. Стоит того отпустить, не меняется почти ничего – тельце только повисает мешком и не двигается никак кроме тряски, потому что реветь, видимо, пацан будет долго. Да и как не реветь, когда зад исполосован поперек и вдоль, да еще и кем – мужиком полузнакомым. Ким растирает покрасневшую кожу ладонью с каждой стороны по очереди и пытается стянуть пыточные штаны полностью, правда, все приходит к тому, что мелкий валится с его ног и падает на пол. - Молодец, - комментирует Джун, все-таки стаскивая одежду с безвольно висящих ног и откидывая под стул. – Сам встанешь, или помочь? - Нахуй иди, - цедит парень сквозь слезы и зад прикрывает, чтобы по больному не били. Намджун и не бьет, руку протягивает, потому что наказание, так-то, почти закончилось. Почти, потому что за физической частью всегда следует закрепляющая моральная. До дивана Пака приходится тащить, как мешок, и бросать на бок, чтобы не падал на самое больное. Тот отползает к самой стене (они не складывали диван с тех пор, как разложили, потому что смысла в этом не было) и смотрит затравленно, ожидая, что еще старший выкинет. Они прикрывают постель каким-то покрывалом, и сейчас маленькие пальчики отчаянно натягивали его, чтобы прикрыть наготу. - Значит, так, - по привычке начинает Ким, подтаскивая стул ближе и садясь на него, предусмотрительно сдвинув одежду. – Надеюсь, условные рефлексы у тебя будут работать, и впредь в дрова ты нажираться не станешь. Второе, - как только Чим слышит, что будет что-то еще, все его тело напрягается в неверии, потому что, как же, его же у ж е наказали. – Чтобы соблазна не было и мозги прояснились, рожу малевать перестаешь, ищешь нормальную одежду и башку свою перекрашиваешь. Выглядишь, как дешевая потаскуха, причем не лучшего качества. - Волосы хоть оставь, - шепчет Пак обиженно, припоминая Намджуну его выбеленный несколько лет назад андеркат. - Ладно, их можно. Но в остальном я желаю видеть нормального подростка, а не блядь, и не надо так на меня смотреть. Если тебя нагнут за углом, моя вина тоже будет. Что я Тэхену скажу? В общем, ты все уяснил. А теперь кровать марать перестал и пиздуй отмываться, и чтоб зубы два раза прочистил, алкашня малолетняя. Младшего тогда как ветром сдувает, а из ванной слышится не сильно-то приглушаемый мат – зад-то болит, даже если водой поливать холодной. Это еще ничего, думает Ким, поерзает пару дней, подумает, да, глядишь, херни творить меньше будет. Ложится Чим по-смешному нелепо, перелезая через подлокотник дивана, лишь бы не сталкиваться с Намджуном, и мнется к самой стене – обиделся. Джун лишь посмеивается про себя, сравнивая пацана с грязным котенком, и переключается на мысли о том, у кого еще в офисе классные ноги. -- На следующий же день он несется в больницу, как на ракетном топливе, получив только один звонок – о ч н у л с я. Он звонит и Чимину, сообщая новость, и тот сразу же отключается, видимо, тут же срываясь с места. Влетев в палату со всей скорости, какую позволил больничный персонал, Ким замечает лежащего с полуоткрытыми глазами друга и сидящего рядом с ним Пака, тихо-тихо что-то шепчущего и размазывающего блестящий черный карандаш по мокрым щекам. - Он хороший, Чимин… - успевает Намджун уловить, прежде чем на него обращают внимание. Пацан ощутимо вздрагивает и крепче сжимает чужую руку, зато лицо Тэ становится еще мягче и каким-то спокойным до одури, будто ему по капельнице не обезболы передают, а наркотики. - Ему с тобой хорошо? – спрашивает Тэхен позже, когда Чимина выпинывают из палаты для разговора наедине. Голос у него слабый, почти что неслышный, слова разобрать можно, и на том спасибо. – Он может быть… капризным, но на самом деле ему очень нужна помощь. Я тут, как видишь, застрял, - в какой-то момент Тэ срывается почти что на хрип и сжимает намджунову руку предупредительно, чтобы не смел поднимать тревогу. – Я видел счет и постараюсь что-то придумать, если вам с Чимом будет на что-нибудь не хватать… возьми мою карту, там достаточно для покрытия расходов. Джун, конечно, кивает, но мысленно обещает не брать ни воны. На выходе Пак снова курит, пачку, правда, прячет и уже выбрасывает бычок, когда замечает вышедшего Намджуна. Лицо у него опухшее, все еще красноватое, с драматичными угольными следами, на дневном свету отливающими серебром. Драма квин чистой воды, даже добавлять ничего не надо, хотя Ким, все-таки, добавляет ему подзатыльник. -- - Я тебе рожу с мылом стирать буду, - обещает Намджун вечером дома, оглядывая безотрывно смотрящего в подоконник Чимина. – Где сигареты нашел? - Дали, - отвечает тот так, будто все это само собой разумеется. – Он сказал, что ты – лучший человек, который ему встречался. Что ты с ним делал? – глазищи теперь будто в душу смотрят, глубокие, черные. Пустые. Ким даже пугается не на шутку, что у парня на фоне стресса крыша поехала, но тот за нож, вроде как, не хватается. - Дружил, - честно отвечает Намджун и выходит из кухни. Ни к чему Паку знать, в каких позах Ким хотел бы дружить Тэхена, и сколько дней провел в осознании, что сделать этого не сможет. -- - Чтоб этой дряни больше не видел, - через неделю Чимин наблюдает за тем, как полупустая пачка летит вниз с девятого этажа и, кажется, шлепается в лужу. В его детских круглых глазах ужас стоит нескрываемый, потому что просить еще раз, видно, будет уже нехорошо, а стрелять друзья долго не дадут. – Застану – выпорю. Сильнее, чем в прошлый раз. И рожу умой уже, тебе в школе кличек еще не дали? - У нас только таких, как ты, не любят, - бросает обиженно Пак и уже закидывает сумку на плечо, когда его за это самое плечо разворачивают и бросают к стене. У Намджуна аванс не выдан, от недотраха яйца гудят и мелкая дрянь хамит изо дня в день, а нервы – это дело такое, и сдать в случае чего могут. А сдают они у всех по-разному, и если Тэ обычно тихонечко плакал, забившись в уголок их общажной комнаты, то у старшего Кима методы другие. Поэтому пацан чуть не падает, когда получает смачный удар по щеке, и не двигается некоторое время от неожиданности, а потом смотрит испуганно-затравленно, будто впервые в жизни чувствует боль. И ведь даже сказать ему нечего, потому что по живому проехался, по больному, и, может, права была коллега, когда выбрала веселого парня на дорогой тачке. Почуяв слабину, Пак смывается, будто и не было, громко хлопая дверью. Вслед за этим хлопком гремит удар по стене, злой и отчаянный. Когда в тебя прописной истиной твоей жизни плюет малолетка, стоит задуматься о том, что что-то пошло не так. Только вот как это исправить, когда тебе уже под тридцатник? -- Еще полмесяца проходит из рук вон плохо, но под конец сентября, вроде как, перестают быть глобальным пиздецом. Прогнозы насчет Тэхена становятся даже лучше, чем были, и тот даже говорить может теперь без хрипа, улыбается чаще. От этой пусть слабой, но немного счастливой улыбки внутри что-то греет, вертится на углях уютным теплом. Намджун неуверенно сжимает чужие холодные пальцы в своих, потому что кажется, будто Тэтэ весь стеклянный и хрупкий, и не сразу откликается на позвавшую на выход медсестру. Время посещений окончено, поясняет Тэхен и приподнимает на прощание слабую ладонь, прощаясь заодно и с Чимином. - Понял я, как ты его дружишь, - говорит парень с гаденькой улыбкой и мигает перемазанными глазами. Намджуну по смазливому личику вмазать хочется, но он только смотрит предупреждающе, всем видом показывая, что еще одно слово – и нахождение во дворе дома пацана не спасет. – А кто снизу? Это становится последним, что успевает вякнуть Пак, прежде чем летит носом в ступеньки первого этажа с противным девичьим визгом. - Да ты, блять, озверевший! – верещит он, нелепо пытаясь отползти, на ощупь отыскивая опору; выходит из рук вон плохо, потому что ноги у мужчины длиннее, реакции быстрее раза в два, а хватка железная, даром что не крестиком по утрам-вечерам вышивает. – Я Тэхену все расскажу, он из тебя душу вытрст… - гласные теряются, когда на мокрые губы ложится кимова ладонь. - В лифт, - командует он и тащит заплетающегося в ногах пацана к кабине, куда тут же и запихивает, впечатывая щекой в грязную стенку и отрезая все пути к отступлению. – А теперь послушай меня, - цедит Ким на порозовевшее ушко, отчего по тщедушному тельцу идет крупная дрожь. - Я тобой занимаюсь только затем, чтобы Тэ мне в трубку не плакал из-за дурного ребенка. Делаем вывод, на твои ощущения и мысли мне очень, очень глубоко насрать, если ты еще этого не заметил. Моя цель – результат, представляющий собой поумневшего подростка, до коего ты со своим видом потасканной бляди совсем не дотягиваешь. - А ты только силой решаешь? – скулит задушено Пак, пытаясь вырвать заломленную руку. – Блять, отпусти, мне бежать некуда. Пошутил я. - А с тобой по-другому нельзя. Слова от твоей башки пластмассовой отскакивают, как горох от стены, зато боль ты, похоже, воспринимаешь яснее, - лифт останавливается на нужном этаже и выпускает их на пустую площадку, пахнущую кошками и только-только скуренным табаком. – Изменится ли что-то внутри тебя, мне тоже неважно. Будь примерным ребенком хотя бы для виду и никому не мешай, и будет тебе счастье. Усек? Парень не отвечает, но по лицу видно, ударов новых не хочет. Намджун, вроде как, успокаивается и вталкивает недоразумение в квартиру. -- Чимину обидно до расцарапывающей изнутри задетой гордости и воя, потому что его как малолетку какую шпыняют. С Тэхеном, хотя бы, проблем особенных не было – живой пришел, и нормально, но тут откуда ни возьмись возникает Намджун и пытается качать права. Учитывая, что прав на Пака у него нет, качать-то особо и нечего, но как-то же умудряется. Поэтому он кое-как терпит ночь и выскальзывает из квартиры утром в субботу, бросив расплывчатое «гулять» на доносящийся из комнаты крик. Не гулять, конечно, но всяким недоопекунам этого знать не нужно. Радостно встречающие хены хрипят прокурено (хрипит, вернее, один, но второй от смеха задыхается так, что, кажется, откинется раньше курящего друга), волосы сожженные треплют и обещают пригреть у себя на день-два, ну а дальше как пойдет. Иметь дело с разъяренными опекунами не хочет никто, и Чимин их, так-то, как никто иной понимает. Он сбрасывает на чужой телефон смс о том, что ночевать будет у друга, и со спокойной душой забрасывает его в рюкзак, в котором добродушно и многообещающе позвякивают бутылки. Одной его маленькому телу хватает, чтобы начать летать сознанием по комнате и задерживать взгляд на чужом веселом лице, которое улыбается по-доброму и солнечно, освещая полутемную комнату. В какой-то момент равновесие подводит, и Чим обнаруживает, что опасно наклоняется вбок, падая на чужие острые коленки и не желая с них подниматься. Наконец-то ему хоть немножечко хорошо, и даже звонкий смех наверху приносит дзеновое умиротворение. Утро встречает его сушняком таким диким, что легче залить внутрь масла, чтобы хоть как-то смягчить режущую горло пустыню. Они втроем умудрились уместиться на одном маленьком, не разложенном диванчике, и Пак глупенько как-то улыбается: на огромном намджуновом ложе они не могли улечься вдвоем. В телефоне только напоминание об отсутствии проблем и просьба купить хлеба. Сухо и лаконично, и как-то немножко обидно. Не то чтобы Чим ожидал беспокойства. Хотя все это отходит на второй план, когда к его плечу неожиданно прижимается чужое костлявое, куда-то в шею сонно тыкается острый нос. Хочется заплакать прямо сейчас и вышептывать «хен-хен-хен», но нахуй старшему сдались его чувства, когда тот не гей ни разу и хватает девчонок за задницы. Пак жмурится крепко, отгоняя непрошенное, и аккуратно сжимает чужие тонкие пальцы, похожие на паучьи лапки. -- В другой квартире, пережив отходняк и дав хенам честное-честное, что может дойти сам, он слышит шум телевизора, на поверку оказывающийся баскетбольным матчем, и видит стоящего в планке Намджуна. Он весь такой прямой и подкачанный, упирается локтями в идеально-чистый пол, посматривая на включенный на телефоне секундомер. Не мужик, а идеал гребаный, думает Чим, скидывая куртку и обувь и промывая, как следует, руки. Зубы пришлось вычистить два раза, лишь бы отбить мерзкий привкус, но на одежде и волосах еще остался запах табака и н е табака. И получить от «идеала» еще побоев не хотелось до жути. - Хлеб принес? – спрашивает тот, чуть приподняв голову, но позы не меняя. Пак машет пакетом, в котором гармонично уместились белый и черный, и уходит на кухню, чтобы поставить чайник. От друзей он почти что сбежал, согласившись, разве что, на какие-то таблетки от похмелья и «иди умойся, ребенок». Они старше Чимина на три года, но все равно зачем-то с ним носятся и не дают уйти на самое дно. От этой заботы все внутри перекручивает, особенно когда не выходящий элемент в хореографии помогают выполнить лично, направляя движения своими руками. Парень в который раз удивляется, что не вывалил все прямо вчера, когда «хен-хен-хен» и «ты такой классный и солнечный и вообще». Видимо, на задворках сознания все еще мигают предохранители, не дающие все окончательно испортить. - Тебе пальцы рубать? – спрашивает мужчина вроде бы строго, почти отчаявшись что-нибудь сделать, когда чует от чиминовых волос запах сигарет. Тот пожимает плечами неопределенно и закидывает в себя бутерброд, пытаясь следить за понравившимся игроком на экране. Пусть диван и большой, но места на нем маловато, и приходится придвинуться ближе, почти что касаясь коленками. Старшему вроде и нормально, он вообще кроме игры ничего не видит, а Паку хоть на стенку лезь, потому что пахнет от того удивительно знакомо – потом, гелем для душа и чем-то еще, как пахнет от хена после тренировок. В какой-то момент он тянется носом к чужому плечу, и в этот же самый момент Намджуну вдруг приспичивает стать сильно внимательным. - Малой, ты чего? – на чужом лице удивление мешается с подозрением. Чим мотает головой и пытается себя чем-то занять, пересаживается в угол дивана и отвлекается лентой новостей, но в голове все еще стоит одуряющий запах, от которого, как оказалось, не убежать. -- Ким рубит четко и резко, на самом деле, по пальцам, когда видит младшего, вытягивающего из пачки нескончаемые сигареты. Тот визжит страшно и пытается выдернуть руку, но ее крепко удерживают лежать на столе, и тогда Джун бьет еще раз по хрупким костям рукояткой ножа. - Спасибо скажи, что не лезвием, - Пак заходится плачем и воет, как младенец без соски, в бессильных попытках справиться с чужим напором. Смотреть на это – смех и грех, потому что заслужил, потому что нехуй показывать сучий характер и пытаться обойти правила. – Живешь в обществе – помни о его запретах, - добавляет Намджун, прежде чем опустить нож в последний раз, третий, и откинуть его подальше, позволяя мальчику притянуть руку к себе. На секунду хочется даже помочь, потому что боль, он знает, адская и почти нестерпимая, особенно для маленького, тщедушного тельца. Вот только души в этом тельце – гнилой огрызок, пытающийся гнуть свою кривую линию. И неприятно, вроде бы, ребенка калечишь, но Джун ни грамма не терпеливый, и он о ч е н ь не любит, когда его не слушают. Согнувшись пополам, Чим бежит в ванную, мужчина слышит замок – самонадеянно, он эту дверь с одного удара при желании вынесет. Лучше бы, конечно, приложить лед, но здесь уж Намджун не советчик. Пацан сам виноват, что выбрал войну. -- - Я боюсь его, - шепчет Чим в трубку хену, когда хозяин квартиры еще не вернулся откуда-то, куда ушел пару минут назад. Пальцы припухли и были красными, но двигать, вроде бы, было можно. «Хотя бы не поломал», - думал Пак, мысленно принимая новые и новые удары. Они будут, обязательно будут, он уверен в этом, только бежать ему некуда. А рассказы о зависимости и поломанной жизни можно говорить кому угодно, любому, хоть сидящему у подъезда бомжу, но не неудачнику, в тридцатник живущему одному со своими комплексами и вымещающему агрессию на ребенке. - Хен, - зовет он отчаянно, слыша на том конце только страшную пустоту. – Хен, пожалуйста. Я что хочешь сделаю, слышишь? Я тебе дом вылизывать буду, хочешь? Я… а… - голос не слушается, потому что глотку все еще держит липкий, идущий по позвоночнику страх. Такой бывает у жен, которых избивает собственный муж: ты знаешь, что в любой момент тебя оттаскают за волосы и выбьют зубы, после поставив раком, но сидишь и ждешь того, что будет дальше. – Хен, мне идти больше некуда… хен… - Бля, прости, - раздается замятый голос, чуть приглушенный с той стороны. – У меня самого батя лютый, он нас обоих сожрет. Ты можешь тут быть, пока его нет, но жить… бля, прости, правда. Этот твой тебе вроде нож к горлу не приставлял… - Он приставит! – собственный визг, отлетающий от стен ванной, режет слух и заставляет пригнуться, как от ударной волны. – Я боюсь его, я боюсь… боюсь… - на той стороне – лишь шумное дыхание, означающее «нет, и больше не приставай». Юнги был последней надеждой, потому что второму другу Чимин звонить бы не стал. И не станет, даже если его будут резать на живую. -- Чим достает белую палочку дрожащими руками и почти обжигается, пока пытается прикурить. Он проебывает школу безбожно, потому что вопросы типа «че какой грустный» и «как там Тэхен» бьют больнее, чем Ким. Хотя казалось, куда уж больнее, но он видел достаточно фильмов о домашнем насилии, чтобы знать: да, Намджуну еще расти и расти. Была даже шальная мысль, что в следующий раз сигареты будут тушить об него; правда, отбросить ее пришлось, пусть и с неверием: следов Намджун не оставит. Потому что товар сдавать владельцу, а у того обязательно возникнут вопросы, если уже не возникли при виде поникшего Чима с отросшими корнями. Он решил не говорить, ни слова не говорить Тэ, по крайней мере, пока тот не вылечится. Возможно, и после, сбежав из давящей однушки и забыв все это как страшный сон. А хорошо бы. Ему уже даже не страшно, что поймают, даже немножечко весело: что н а э т о т р а з такого придумает Ким, чтобы втоптать Чима в грязь. Возможно, свербит в жопе, ищущей приключений, игла, или желание выебнуться перед всем миром и старшим в частности, или что-то еще, гаденькое, сучье, заставляющее с наслаждением выпускать дым и смотреть на прохожих. Возможно, именно это заставляет его улыбаться и прикрывать глаза: ощущение вседозволенности и огромного, набившего шишки жизненного опыта. -- Намджун подходит к Чимину медленно, склонив голову на бок и улыбаясь тому, что подросток слишком ушел в себя, чтобы слышать шаги за спиной. Сигарета в его руках становится меньше и меньше по мере приближения старшего. К моменту, когда парень все-таки оборачивается, он упирается взглядом четко в намджунову грудь, отупело застыв на месте, прежде чем от неожиданности резко выдохнуть дым. - Бля, - шепотом чертыхается Пак, пытаясь дотянуться до открытой форточки вытянутой рукой, но его мизерного роста в сто шестьдесят пять не хватает, чтобы даже коснуться рамы. Он пытается прыгнуть и чуть ли не плачет, слыша низкий смех над своей головой, прежде чем стлевшая сигарета выскальзывает из его рук и отправляется в окно. Ким слишком близко, бежать ему некуда, и пойманный с поличным подросток жмется задницей в подоконник, становясь еще меньше под суровым взглядом сверху вниз. Кажется, в не накрашенных глазках даже собираются слезы бессилия и правильного в его положении страха. Но старший сегодня добрый, придя с работы с зарплатой, и даже не замахивается для привычного подзатыльника. - Послушай меня, Чимини, - говорит Намджун ласково, руку кладет на мягкую щеку (Чимина дергает так, будто ему только что дали пощечину) и гладит, умиляясь зажмуренным глазкам. – Как только я увижу тебя с сигаретой во рту – выебу в него же до глотки. Застану с сигаретой в руках – вставлю сзади и раздолбаю тебя так, что не то, что о куреве – о сне думать не сможешь, - на каждом слове Пак вздрагивает, сжимает пальцы на подоконнике. Если старший что-нибудь обещает, то исполнит это со всей точностью – убеждаться уже приходилось. – А теперь иди чистить зубки, - он убирает ладонь и отходит назад, оставляя место для движения, и Чимина смывает, что штормовой волной. В ванной тут же врубается вода и гулко ударяется о корыто ванны, пока младший гремит стаканом и щеткой. Как уж там, условный рефлекс? Человеком Чимин не понятливый, зато щенок из него вышел отменный. -- После предупреждения он в ужасе вытряс рюкзак дрожащими слабыми руками и побросал все заначки в окно, правда, так, чтобы старший не видел: кто знал, как именно все это работало. На глотку давило, Чимину казалось, что вот чуть-чуть, самую малость, и его вырвет от паники, а потом отрубит с концами, заставив повалиться в свою же блевотину. Не отрубило и даже не вывернуло, и вот Чим видит перед собой заботливо придвинутую тарелку горячего супа. Джун всегда о нем так заботился, если вообще был на это способен; пока Пак не доест данную ему порцию, его, как маленького ребенка, не выпускали из-за стола, даже если он говорил, что больше не влезет. «Тебя ветром сдувает», - спокойно отвечал ему Ким и как ни в чем не бывало продолжал трапезу, в то время как Пака трясло. От гнева, от бессилия, от осознания собственной незначительности, если его, почти переступившего порог шестнадцатилетия, кормят чуть ли не с ложки и не дают права выбора. Даже здесь старший его контролировал, перекрывал кислород малым и незначительным, считая себя кругом правым. - Устроишь голодовку – силой буду кормить, - предупреждает Намджун, которого, видно, выливание стараний в раковину совсем не устроит. Под железным, давящим, как огромная плита, тоном, Чим сгибается над тарелкой и съедает огромную порцию в рекордные даже для себя сроки под одобрительное хмыканье, и хочет уже убежать, чтобы не было больше так страшно, но его хватают за руку и заставляют подпрыгнуть, больно ударившись локтем. - Рука нормально? – и Пак заорать хочет от несоответствия: Ким выглядит виноватым. Человек, избивший его уже с полдюжины раз, сейчас держится за его запястье неуверенно и смотрит прямо, но мягко. Он не знает, как вести себя сейчас, нужно ли говорить, что да, все хуево, пальцы болели весь день, а еще ему до усрачки страшно вот так здесь стоять, когда его держат. Вместо всего этого Чим кивает и выдерживает еще один долгий взгляд, прежде чем ему позволяют уйти(убежать) из кухни. -- Даже странно, каким Пак становится примерным ребенком. Вторую неделю не хамит, не выказывает недовольств по поводу макияжа и сигарет и скидывает информацию о своем местонахождении в смс. Ким в который раз убеждается в том, что боль и страх – лучшие методы воспитания строптивых, способные сделать из кучки грязи человека. Он застает вечерами Чимина за танцами и просмотрами матчей, спрашивает, как продвигаются дела и получает не зажеванное «нормально», а целый рассказ. Сегодня они опять посещали Тэхена, и тот сказал, что ему значительно лучше. По цвету лица и улыбке уже не вымученной было ясно – не врал. На радостях Ким позволяет младшему закинуть в корзину в магазине все, что тот пожелает, и хмурится, когда там оказываются только странные фрукты и куриная грудь. - Диета, - и впервые Намджун замечает на чужом лице тусклую, давимую усилиями улыбку. И правда, он ни разу не застал мелкого за поеданием шоколада. Правда, все еще неясно, почему, следя за едой, Пак совсем не думает о вреде сигарет. Ким очень любит периоды в жизни, когда вроде бы все идет хорошо и даже чуточку в гору. С Чимом отношения налаживаются и становятся вроде даже теплее, без страха в чужих глазах и без желания заехать по детскому без косметики лицу. Даже странно, что началось у них все неприятно, будто тогда все это был другой Пак, не этот, а созданный, нарисованный поверх. …В первую неделю октября, прямо перед своим днем рождения, он начинает краситься ярче прежнего и отбивать намджуновы руки. Что-то стоит за этим, какая-то деталь, в которую мужчину не посвятили, и его сильно выбешивает, что все его труды способен перечеркнуть один день. Они рычат друг на друга, что волки, возвращаются к разговорам на мате и пинках. Парень снова зарабатывает подзатыльники по семь раз на дню, учитывая, что приходит на полчаса позже оговоренного. Конечно, за это отхватывает ремня, долго плачет и обижается и только больше грубит. Только один раз что-то надламывается, в утро тринадцатого числа, когда Чим из потаскухи превращается в маленького ребенка, роняя крупные слезы на коробку с подаренными кроссовками – Тэхен их заказывал еще летом, Намджун вложил половину суммы. Вещи никогда не доставались Чимину легко, это несложно понять по его семилетнему дешевенькому планшету и развалившейся в хлам обуви, смену которой парень держал, как сокровище. Он тогда прижался к старшему и пачкал слезами футболку все утро, а потом продолжил и вечером, обнажая все то, что пряталось так глубоко. С празднования в выходные вернулся ожидаемо под утро и ожидаемо в щи, дотащенный неким Чонгуком в слезах и пьяном жалком бреду. Киму и смешно, и жалко было забирать трясущееся в истерике тело, вот только причин он не выяснил ни через неделю, ни через две. -- Чим осмеливается достать косметичку после долгого перерыва и снова мажет на глаза, отрезая свое истинное, настоящее лицо от внешнего мира краской. Из отражения на него смотрит привычное, яркое, под чем не заметно потухших от бессилия глаз. Хена несколько раз видели с одной и той же девчонкой, а если люди встречаются больше трех раз, то это уже отношения. Не то, чтобы Пак надеялся там на что-то, но одно дело – слышать о том, как старший провел ночь сразу с двумя незнакомками у кого-то на вечеринке, и совсем другое – знать, что кто-то смог подойти к нему близко настолько, насколько не сможет Чимин. Он зовет старшего на празднование своего шестнадцатилетия несмотря ни на что, пусть даже припирает свою бабу, и тот соглашается, говоря, что придет один. У Пака ненадолго отлегает от сердца, а в следующий миг он уже видит хена, приобнимающего подружку за талию, и оно снова опускается вниз. Они собираются всей компанией, состоящей из семи человек, на квартире у старшего из всех них Хечжона. Он же припирает с ящик дурного алкоголя из каких-то дебрей и приказывает много не пить: репетиции не отменял никто, а весенний конкурс не отпадает тем более. Чимин его не слушает и успевает выпить две бутылки, прежде чем оказывается с Хосоком наедине, запершись в одну из трех комнат. Тот даже не разменивается на слова, не объясняет причин и не просит прощения за девушку. Пак тоже не говорит ничего, потому что после столького времени и прокрученных в голове диалогов не может их подобрать – просто падает в чужие губы и удерживает лицо, не давая отстраниться, с удивлением обнаруживая, что его не отталкивают. Хен в этом деле умелый, рассказы о его подвигах не преувеличены нифига, и Чиму остается только стонать и цепляться за чужую одежду, пока ему проталкивают язык в рот и шарят ладонями под футболкой. - Сделаешь это? – Чон давит на плечи и целует еще раз коротко, его лицо в алкогольном мареве расплывчато-прекрасное, как в мечтах, которым Чимин предавался последний год. И он опускается на колени. Наутро ему стыдно так, что хоть в стены бейся; Пак бы и бился, но голова все еще болит, и все еще очень, раскалывается напополам, а из расщелины льются воспоминания прошлой ночи и то, как Хосок просто уложил его на кровать, не утрудившись очистить от семени рот. Чим его не судил: они все были пьянущие в стельку, в таком состоянии не то, что забота, имя свое забывается. Кто-то говорит, что старший вчера и не пил почти, но Чимин видел чужие глаза и озорной огонек в них, поэтому лишь отмахивается от советов и тянется за бутылкой. Осознание накрывает только по дороге домой, когда под рукой у него уверенное, крепкое чонгуково плечо, и сам он рядом, тащит Чимина до дома. Квартиры Намджуна, напоминает себе он, и это отдает куда-то в затылок, сбрасывая в образовавшуюся кучу проблем, где уже сидели Тэхен и Хосок, которому он отсосал без разбору, не получив на утро даже легкого поцелуя. Намджун прижимает к себе крепко, позволяет бить себя по рукам и груди, а Пак и не благодарит, потому что Ким виноват, кругом виноват в том пиздеце, что начался в жизни, именно он довел до ручки и оставил помимо физических ран моральные. Чим даже кричит это все в лицо, тыча куда-то в чужое солнечное сплетение пальцем, и его не останавливают, не осаживают, старший сносит все, как стена. Он даже думать не хочет, чем ему обернется эта смелость после, и продолжает кричать, спрашивает, почему его не понимают, прижимаясь к Намджуну щекой, обнаруживая, что не складывает звуки в слова и выдает только протяжное «ааа». Странно, что после, к вечеру, наутро и даже через неделю ему об этом не вспоминают. Их отношения скатываются к «привет – пока - купи хлеба», не обходится без битья и скривленного чужого лица при виде вернувшегося на глаза карандаша. Чимин избегает Хосока в школе; тот его находить не стремится. Будто и не было этого «хен-хен-хен», будто не учились танцевать вместе и не падали друг на друга после тренировок. Танцуют теперь преимущественно с Чонгуком, потому что спокойнее, чужой взгляд не разворачивает душу. А потом старший подходит сам с неизменной улыбкой, хвалит за работу и треплет по волосам. Чимин с одного этого готов растечься водянистой жижей, но его удерживают простым «тут кое-что намечается, забежишь через недельку?». Пак кивает оторопело и надеется на какое-нибудь упоминание той ночи, но она будто исчезла из календаря. Пак Чимин не должен был рождаться в тот день и праздновать это после, и теперь этот промежуток времени попросту исключили. -- Первое, что видит Намджун, забежав в палату Тэхена – сидящего рядом с кроватью человека в костюме, явно превышающем по стоимости все оборудование комнаты, а на часы можно было бы купить половину больничного крыла. - Это Исин, - представляет Тэтэ и смущенно вытаскивает свою ладошку из чужой. С лица человек оказывается красивым, даже слишком, не так, как Тэ, а красотой высшей и бьющей наотмашь. Про такие лица говорят «смотрит свысока», даже если человек ниже ростом, просто они право имеют, а остальные – твари дрожащие. – Вы обычно приходите в разное время, поэтому я не смог познакомить… Картинка складывается полностью при упоминании фамилии. Стоящий перед Намджуном мужчина – их общий с Тэхеном фактический руководитель, владеющий компанией, в одном из офисов которой они работают. Ким еле сдерживается, чтобы не поднять белый флаг прямо здесь, потому что друг смотрит на Исина с надеждой и мягкостью, как смотрел на Чимина, но здесь примешивается что-то еще, какое-то нездоровое обожание. Обожание, которого Джуну теперь никогда не видать, потому что Тэтэ заметили, и вцепились в него мертвой хваткой чужие холеные руки с дорогими часами. - Он оплатил счет, - застенчиво говорит младший, когда они остаются наедине. – Еще в первый месяц оплатил, так что если ты что-то перечислял, то должен был получить это назад, - Намджун перебирает в памяти все смс от банка, которые приходили на его телефон, и вспоминает, что удалял некоторые оповещения, даже не читая. Видимо, зря. - Мы увиделись, кажется, в августе, я тогда пошел на повышение и снимал его для большой рекламной кампании. Он, знаешь… он не давил на меня или что-то еще. Мы ужинали пару раз, и он даже перестал пытаться подарить что-то дорогое, когда я отказался, но теперь он дал так много, и мне кажется, что я не могу это пропустить. Думаю, из этого может что-нибудь выйти. Он нравится мне, Намджун. Конечно, думает Ким. Конечно, он тебе нравится, Тэ, ведь с его деньгами окружить кого-то заботой несложно. Исин оплатит счета. Он даст тебе повышение и шелковые простыни вечерами после работы над масштабными проектами. Он оплатит обучение Чиму, даст достойное будущее и ему. Ты сделал правильный выбор, Тэхен. Так Джун и говорит, прежде чем оставить теперь уже окончательно д р у г а и уехать домой, в свою однушку с кухней два на два метра. -- Чимин курит снова и снова, и в окне исчезает один бычок, два, три, четыре. Пальцы не слушаются, сигареты из них выскальзывают и устремляются вниз, бьются о подоконник. Он отвлекает себя шумом вытяжки, и это классно аккомпанирует внутреннему истошному крику. Просто он снова отсосал Хосоку. Просто тот снова потрепал его по осветленным вот только что волосам и ничего не обещал, устремляясь вдаль с красивой улыбкой. Движение за спиной отдает в израненном сознании болью. Пришел Намджун.