Воспитание малолетних

Первое, что отчетливо чувствует Ким, переступая порог квартиры с тихим щелчком замка – это свежий запах курева, идущий с кухни; до ушей доносится шум включенной вытяжки. Чимин, наверное, думал, что он пацан умный, расчетливый, вот только с теорией вероятности ему не везет: надо же было выкурить сигарету прямо тогда, когда старший вошел в дом, ни минутой раньше или позже (хотя тогда бы он точно этого не сделал, отложив на «потом»). Он, похоже, даже не догадывается, что вытяжка не уберет запаха даже за полчаса, а если курить «в форточку», занавески все равно впитают дым. Глупый, глупый Чимин, которому сейчас будет очень больно. Джун тихо скидывает пальто и ботинки и делает пару шагов, понимая, что его не слышно за прикрытой кухонной дверью. По очертаниям за стеклом видно, что мальчик стоит, чуть ли не высунувшись в окно, на табуретке, и держится рукой за стенку. Войдя в комнату, Намджун внутренне отмечает, что поджатая из-за напряженной позы и стояния на носочках задница младшего смотрится дохера аппетитно и сочно, но вслух не говорит ничего. Хватает только его присутствия, чтобы Чимин обернулся и расширил в ужасе прищуренные от удовольствия глаза, покачнувшись на табуретке. Из его сочных и красных губ выскальзывает фильтр и беззвучно валится на подоконник. Оба они замирают в торжественной тишине, пока мужчина прожигает мальчика взглядом, прежде чем приблизиться в один шаг. - А я ведь предупреждал, - беззлобно напоминает он, хватанув блондинистые патлы и едва ли не бросив младшего на пол, тут же принимаясь тащить в сторону ванной. Тот бьется и кричит жалобно, что больно и вообще отпусти, но Ким только крепче сжимает пальцы и дергает, закидывая курильщика к раковине. Чимин, явно подобного не ожидавший, сориентироваться не успевает, валится на кафель и едва не ударяется головой о бортик ванны. Джун становится рядом и начинает мыть руки – грязные, пришел с улицы и из больницы, касался не тех людей, - когда мальчик отползает вбок и вжимается в шкаф. - Н…н-не надо, - захлебываясь рыданиями пищит он, вцепляясь в царапанный металл, как в спасение. – Это последняя, у меня больше нет! – маленькие ручки скрещиваются перед лицом в жесте защиты, когда старший тянется к полотенцам. У того и в мыслях нет бить сейчас беззащитное существо, но Чим, похоже, видит в нем совсем уж тирана. - Уговор есть уговор, Чимини, - Ким пытается быть безжалостным, но выходит даже немножечко мягко. На секунду он думает, не перегнул ли палку подобными методами, не делает ли это из чисто своих, эгоистичных порывов; но, вспоминая выебистую натуру Пака и того, в кого он мог этим пойти, успокаивается и скрещивает руки на груди. – А теперь встань и вычисти зубы два раза. У тебя две минуты, иначе этим займусь я, и щетка в горле тебе не понравится. Время пошло, - заключает Намджун, смотря на часы на руке. В тот же момент парня подбрасывает, тот вскакивает к раковине и через пять секунд уже остервенело водит щеткой по передним зубам. Управляется он за полторы минуты, много раз прополоскав рот и вылив в него, кажется, полтюбика дерущей десны мятной пасты. Хоть нести изо рта не будет, как из пепельницы. Чим принимает протянутое полотенце дрожащей рукой и неровно вытирает воду со рта и подбородка, прежде чем прижать ткань к лицу и отступить назад, смотря в глаза испуганно и затравленно. На Намджуна не действует. Перед глазами все еще чужие лица, холодное и превосходящее и мягкое и извиняющееся. - Иди сюда, - говорит он тихо и спокойно, но, видя мелкую отрицательную тряску чужой головы, выходит из себя окончательно. – Ко мне подошел, - из горла вырывается рык, испугавшись которого, мальчик бросается ему в ноги и вжимается носом в колени, вышептывая извинения и плача еще громче. Он, видимо, еще не уяснил, что старший обещания выполняет, но это ничего, Ким в этом поможет. -- Хватка сильных пальцев в волосах резкая и больная; Чиму кажется, что его наказание – выдранные волосы, потому что кожа после недавнего осветления горит ужасно, а каждое прикосновение приносит такое адское жжение, что легче засунуть голову в таз с холодной водой. Но сделать этого он не сможет, точно не сейчас, когда его носом жмут в жесткую ширинку чужих джинсов, пахнущих улицей и, совсем немного, мужчиной. Даже Хосок это делал нежнее и с намеком на ласку, думает Пак, и по щекам струятся новые горячие слезы, когда его отстраняют и второй рукой расстегивают пуговицу и молнию. - Дальше сам, - комментирует Ким, предупреждающе сжимая волосы так, что у младшего искры из глаз и жалобный крик, потому что больше терпеть невозможно. Его слушают, как ни странно; рука больше не приносит боль, лишь зарывается в пряди и массирует горящую кожу затылка. Это отвлекает, Чимин расслабляется даже, но его снова вжимают в пах, на этот раз намного сильнее, и, прижав, не стесняются тереть о твердеющий орган. К горлу подкатывает тошнота с такой силой, что кажется, еще чуть-чуть, и придется отплевываться от кислой рвоты; к несчастью ли, к счастью, этого не происходит, и тошнота становится шумящей помехой на фоне вновь сжавшей волосы руки. – Будешь тормозить, поставлю к стене и выебу насухую. «Хоть что со мной делай», - хрипит Чимин мысленно, но тянет ослабевшие пальцы к краю чужих штанов и белья, нелепо стаскивая все до середины бедра. Ему в нос тут же бьет влажная головка, проезжается по губам и давит сильнее в желании проникнуть – у мальчика горло сдавливает от рыданий и тошнит еще больше, но он крепко зажмуривается и приоткрывает рот, смыкая на плоти дрожащие губы. Его так сильно колотит, что, наверное, Намджун кончит только от этой тряски, надеется Чим, чувствуя, как широкая ладонь насаживает глубже, до середины, пока конец не упирается в небо. Что-то поднимается снизу и катится вверх, достигая критической точки в виде спазма, и тогда он пытается отстраниться, чувствуя, что вот-вот станет еще грязнее; резкий толчок, и он кричит, насколько это возможно с проникающей в горло плотью. Пальцы сжимают чужие бедра и пытаются оттолкнуться, но мужчина сильнее, намного сильнее – стоило это понять до того, как обходить его запреты. - Горло расслабь! – раздается обидный приказ, и приходится подчиниться, давая простор движений. Этим тут же пользуются, Намджун вбивается медленно и с оттяжкой, заставляя полностью выпускать и принимать снова, будто играет не с живым человеком. – Нравится, м? – хрипло спрашивает он, быстрее насаживая Чимина, а у того перед глазами только очертания чужой одежды близко-близко и расплывающиеся цветные пятна из-за слез. – Член во рту тебе идет больше, чем сигареты. В какой-то момент Пак почти устает сопротивляться и наваливается на чужие ноги, полностью позволяя управлять своим телом; даже дискомфорт во рту ощущается слабее после долгих минут трения и долбежки, и он разрешает себе прикрыть глаза. -- Губы у младшего будто сделаны на заказ для удовлетворения сексуальных потребностей – упругие, мягкие, сжимают так сладко, что, будь Ким не мужчиной под тридцать, а малолетним подростком, кончил бы после пары движений. Но ему нужно больше и дольше, это не удовольствие для одного, а наказание для другого (для д в о и х), и он крепче сжимает чужие волосы, заставляя брать глубже и резче. На Пака смотреть сейчас – красота: милое, детское еще личико красное и опухшее, будто у мальчика отобрали игрушку, слезы увлажняют натянутые щеки и покрасневший от трения рот. Джун размазывает потекший карандаш большими пальцами и делает из Пака подпорченную лолитку. Нежная, маленькая шлюха, получившая по заслугам, которую трахать приятнее, чем самых умелых женщин. Которых, к слову, у Кима не было порядком давно, а у Чимина слишком развратный вид и податливый рот, чтобы держаться еще дольше. Намджун заставляет глотать, оставив в Паке только головку и не давая отстраниться; слезы из чужих глаз текут с новой силой, и он не удерживается, вновь утирая их пальцами. Красивый, красивый мальчик, такой милый и беззащитный сейчас, что хочется его целовать. Но только не после того, что только что было – Ким в здравом уме и на грязь не бросается. Стоит отпустить – и мальчик валится на пол, обнимая себя за коленки. Тощее тельце содрогается и сжимается в припадке, пытается защититься и отползти; мужчина проводит тыльной стороной пальцев по чужим волосам почти нежно. - Я ведь тебе говорил, - шепчет он, поглаживая дрожащий мокрый лоб. – Ты же знаешь, что заслужил это, да? – на вопрос следует только громкий скулеж, перерастающий в крик. Мальчик пытается закрыться руками и воет жалобно, собирая собой пыль и грязь с кафеля. Джун еле давит в себе порыв извиниться, сжимает челюсти и хлопает по чужому плечу, позже усаживая Чимина и прислоняя того к шкафу. Когда истерика набирает серьезные обороты, когда младший начинает кричать так громко, что дрожат стены, и цепляется за намджуновы плечи, Кима где-то внутри начинает колотить ужас. Палка не то, что перегнута – сломана к чертям с сухим треском, и все, что от нее осталось – Чимин, рассыпающийся по кафелю пылью. - Эй, - зовет Джун севшим голосом, в который раз пытаясь сделать Пака потише, но тот только отбивает его руки, тут же хватая их снова. – Э-эй, эй, прости… - он чувствует себя полным идиотом, извиняясь за изнасилование, но что можно сделать, когда перед тобой сидит орущая сломанная кукла? – Что мне сделать, Чимин? – шепот отчаянный, как и движения, как пальцы, заправляющие красивые волосы за красное ушко с запоздалой нежностью. Ответом – тихий, сбитый скулеж и слабо тянущие вперед пальцы, заставляющие пригнуться и завалиться на хрупкое тельце, едва упираясь руками в пол. Пак ведет по его плечу носом и все еще всхлипывает, сжимается под Намджуном в комок и просит себя отогреть не словами, но жестами. Ким валится на пол, утягивая мальчика на себя, перебирает светлые пряди и нашептывает, какой Чим красивый и хороший, и что больше такого не будет, и всякий разный бред, который постепенно должен свести чужие слезы на «нет». У него дрожит голос, отбивают нервную дрожь руки, и на сознание накатывает новой волной страха за самого себя: если он сделал такое с маленьким, неспособным дать отпор существом, может ли он вообще теперь смотреть людям в глаза? Тэхену? Что теперь ему делать с Чимином? Намджун в панике сжимает чужую спину, не в силах придумать, как все это исправить. И даже угроза реального срока не кажется такой пугающей, как скривленное от боли детское лицо. Чимин затихает и не двигается, дышит медленно и неглубоко и смотрит перед собой немигающим взглядом. - В итоге вы все меня поимели, - хрипит он и встает, тут же включая воду и выдавливая пасту на щетку под взглядом округлившихся намджуновых глаз. Ночью Чим смотрит в стену и выглядит так, будто жить ему незачем больше, пропали дороги, мечты и жизненные ориентиры. Здесь кроется что-то еще, то, что Ким своими действиями только подковырнул, высвободив целый кровавый фонтан. Или кто-то, потому что парень воспринял этот вечер уж слишком спокойно. Джун пытается прикоснуться, но вспоминает свои руки в чужих волосах. Хочет посмотреть в глаза, но видит в них отблеск испуга, хотя на деле там – ни огонька. Чим должен был кричать и метать, забиться в угол и вызвать полицию, сорваться к Тэхену – но вместо этого лежит в метре от того, кто сотворил с ним то, что не прощается. Парень отказывается говорить с утра и выводит на опухших глазах стрелки, не закрыв дверь в ванную. Рядом стоящий Намджун ждет черт знает чего – чего-то, не зная, как реагировать на то, что младший подорвался вместе с ним и проник в ванную сразу после. - Нравлюсь? – с грустноватой улыбкой спрашивает Чимин, проведя по губам красноватым блеском. Его взгляд в зеркале – усталый, измученный, но не сломленный до конца, как вчера казалось. Пошел трещинами, осыпалась штукатурка, но ведь это всегда можно быстренько подлатать. – Вот и другим нравлюсь. Классно. И он ушел, оставив старшего остолбенело смотреть себе вслед. -- Ему не хочется говорить. Ни с кем и нигде, и в результате Пак отмалчивается на уроках, тихо решая задания, становится тенью в когда-то шумной компании (о чем ему говорит Юнги, первым заметивший перемены). По вечерам они молча ужинают с Намджуном, после расходясь каждый по своим делам. В студии все своим чередом и подготовка полным ходом, а также «ты стал тратить меньше энергии на шум, но больше на практику, хвалю» от Хечжона. Остальные просто хлопают по окрепшему плечу – все, кроме того, чья рука ему действительно нужна хотя бы на миг. Хен только улыбается издалека и показывает палец вверх, мол, да, молодец, и от меня похвала. А потом приводит в студию свою девушку. Вблизи она оказывается почти точной копией самого Хосока – тонкая, звонкая, с отрезанными под каре волосами и широкой улыбкой. «Совет да любовь», - проносится в голове, когда Пак выдавливает улыбку, тут же переводя взгляд на хена. В чужих глазах предупреждение горит красным знаком, а после тренировки Чимина зажимают в укромном уголке. - Если она что-то услышит… малыш, я тебе голову оторву, - шепчет ему Хосок и вклинивает меж ног коленку, вырывая стыдный задушенный скулеж. Что-то повернулось в нем еще больше после того случая в доме, и теперь любая грубость подстегивает все связанные с ним синдромы, выбивая желаемую другим реакцию. – Вот и договорились, - Пак цепляется за чужую толстовку, понимая, что ноги не держат, но его отдирают, как репейник, позволяя съехать по стене на пол раздевалки. В конце ноября в одной толстовке ходить по темным улицам холодно, но физический дискомфорт – спасение, им можно отвлечься от ноющих губ, которые кажутся грязнее, чем когда-либо, от заплеванных внутренностей и вибрирующего в кармане телефона. Наверняка звонит Джун, но Паку эти звонки не сдались к черту. Линия пересечена, и теперь чем позже он вернется, тем дольше сможет избегать наказания за задержку. Черт его знает, что Намджун может сделать, а в квартиру к Тэхену идти тоже нельзя – замок входной двери закрывается только на ключ. Часом раньше, часом позже, его все равно выловят и если не изобьют прямо там, то на лестнице. Когда на плечи ложатся чужие руки, Чим мысленно прикидывает, сколько на черном рынке будут стоить его отмороженные органы, если вот прямо сейчас его затолкают в машину; но его никуда не ведут, только прижимают к широкой груди и обматывают огромным шарфом. - Что ж ты творишь-то, малой, - с сожалением шепчет Намджун и достает телефон, вызывая такси. -- Когда впереди показалась знакомая макушка цвета масла, Ким выдохнул с облегчением и начал разматывать шарф: парень, видно, желал подхватить воспаление легких, разгуливая по улицам в одежде для сентября. Облегчение ухнуло вниз и разлило по телу спокойствие, настолько сильное, что желание выбить из Пака всю дурь улетучилось, оставив место только беспокойству. Сколько придется его отпаивать и какую температуру покажет градусник – вопросы, которые волновали Намджуна больше всего. Чим не заговорил ни в машине, пока старший отогревал его собой, ни дома, облепленный одеялами и грелками. Подо всем этим он казался еще меньше, чем был раньше, еще и делись куда-то щеки, показав на своем месте костяк лица. Ким, как мог, вытер краску со слезящихся глаз, правда, на слизистой все еще осталась комочками чернота; вряд ли Пак поднимется с постели еще несколько дней, так что относительная чистота была уже чем-то. Намджун застывает в неверии, видя высунутые из-под одеяла пальчики, ищущие его руку. И вроде надо сжать маленькую ладошку, дать хоть сколько-то ласки, по крупицам собирая чужую душу, но все, что он может делать, это всматриваться в чиминово лицо. Младший смог забыть побои и жестокость, продолжал тянуться к тому, кто сделал слишком многое, чтобы ему теперь доверять; Джун догадывался, что он такой не единственный. Паку наверняка достается еще от кого-то, но он то ли не хочет, то ли не может от этого убежать, и просто выбирает меньшее из зол. В конце концов он берет холодную руку в обе своих, не смея стирать текущую по красной щеке одинокую слезу. -- Все случилось в точности, как и предполагалось – в следующий вечер у парня было 37.8. Единственным желанием, которое тот обозначил, было не говорить ни о чем идущему на поправку Тэхену. Тому предоставили высококлассное лечение и обещали выпустить из больницы встречать Новый год, но с условием отсутствия стрессов. Что бы Чим ни делал, в каком бы ни был состоянии, его главной целью было не беспокоить Тэтэ. Ким поддерживал, обещая что-то придумать, и срывался в аптеку за лекарствами, чтобы не ухудшилось и так подорванное мальчишеское здоровье. Пака срубает на неделю, во время которой жар доползает до 38.6; старший носится с таблетками и компрессами, как неумелая хозяйка по кухне, потому что сам всегда болел стойко, отвернувшись к стене и медленно подыхая в надежде, что оно само как-то пройдет. Однако то – он, отличавшийся крепким здоровьем, а на диване, все еще заваленном одеялами, лежал уменьшившийся за дни болезни Чимин, сонно отводящий волосы с влажного лба. Как выбрался, один черт знает, но день на восьмой температура спала, в парня можно было впихнуть даже тарелку наскоро сделанной каши (которую пришлось срочно научиться готовить), а взгляд стал слишком осмысленным и что-то упорно говорил устало прилегшему рядом Намджуну. - Странный ты, - сказал ему Чим, завернувшись в одеяло по шею. Ким не отвечал, глядя в чужое сосредоточенное лицо из-под полуопущенных ресниц. – Не думал, что когда-то такое увижу. - Ну ты раньше и не был похож на слепого котенка, - и старший забирается под чужое одеяло, не боясь заразиться: болезни его не берут. О том, что раньше на нем не лежал такой колоссальный груз вины, он не упоминает, да младший и так должен понять. -- Сразу же после выздоровления Чимин закрывается больше; по утрам-вечерам - пожелания доброго времени суток, стойкий запах курева от одежды и волос, но не из чужого измазанного косметикой рта, что дает примерное представление о паковой компании. Натура у парня, конечно, не самая светлая, но танцор же, спортсмен, какого хуя позволяет себе дышать оседающим в легких дымом – то ли не понимает последствий, то ли бунтует. Намджун выбирает оба варианта и раздает совсем не болезненные подзатыльники чисто по привычке – рука тянется коснуться мягких волос. -- - Намджун-ши, - кокетливо зовет его новая подчиненная, пришедшая в компанию сразу после института. Они пересекались пару раз за несколько месяцев, но до этого особо не говорили – слишком разное положение и сферы обязанностей. – У меня тут проблема с переводом, я хотела спросить вас, как старшего… «Проблему» они решают поразительно быстро в подсобке, в которую мужчину привели мягким жестом удерживающей за запястье руки. Увидела ли девочка Кима как мужчину только в последние пару дней, или готовила себя морально все это время, Намджуну было совершенно по боку, пока он вбивал ее напудренной щечкой в стену, пытаясь не рычать в голос от почти забытых ощущений. Слишком сладко было обнимать молодое, красивое тело, подставленное ему добровольно, а не по воле случая для наказания; слишком приятно было заглушать ладонью высокие девичьи стоны, за которыми слышались чьи-то еще. Он не мелочится и зовет на свидание в тот же вечер – налаживать контакт. Суен оказывается до ужаса амбициозной и распланировавшей все свое будущее по пунктам. Намджун ей немного завидует ровно до того, как ловит на себе чужой восхищенный взгляд. Ему определенно нравится, как девушка на него смотрит. -- - Холодно, - жалуется Суен, кутаясь в не спасающий от попавшего в офис декабрьского воздуха свитер. Она явно намекает на намджунов пиджак, и мужчина не без сожаления с ним прощается до вечера – манеры и учет хрупкости женщин, да и впечатление такие жесты производят потрясное. И вот ему уже светят милой, многообещающей улыбкой, цепляя своими пальцами его и предлагая «после работы ко мне». В этот же момент Ким чувствует бедром вибрацию, тут же доставая телефон с пришедшим на него смс. Первым делом бросает взгляд на дату и время – декабрь, девятое, два часа дня. «Останусь у друга», - пишет Чимин. Намджуну эта идея ой, как не нравится, он уже готов напечатать в ответе, что именно парень получит по возвращении. Все еще слишком боязно отпускать, все еще виноват; но именно поэтому он разрешает парню развеяться. Быть может, это у него такой способ забыть о проблемах. Ким не против, пока Чимин от него не шарахается. Настроение на свидание пропадает тут же, скатываясь до нуля. Но девушка ждет, квартира свободна, а значит, Намджун может позаботиться и о себе. - …прости, сегодня никак, - зачем-то говорит он, все еще не в силах перестать думать о Паке. -- В итоге Ким закупается двумя бутылками не самого хорошего алкоголя – чисто закидаться – и пялится в темную стену, так и не удосужившись включить свет. У него слишком много вопросов к себе. К Чимину. Нахера он тогда сорвался на парне, почему не мог просто отхлестать по щекам, предотвратив то, что случилось. Почему даже после этого ему до сих пор доверяют. Какого черта парень опять черти где, возможно, с тем самым человеком, который его столько времени доводил до сигаретных срывов? И стоит только вспомнить перемазанные глаза и сожженные краской волосы, как по черному воздуху разносится трель дверного звонка. Чимин перед ним красно-белый, с заплаканными глазами и бледным лицом. Он все еще жмет на несчастную кнопку, даже не пытаясь вытереть льющие по щекам слезы, перемешанные с карандашом, а из горла вырывается настолько жалобный вой, что по намджуновой спине проходит волна ужаса; ему кажется, что Пака настигли плохие новости, что что-то случилось с Тэхеном, и надо готовиться к худшему; что Чимин потерял что-нибудь важное, и это непременно нужно найти, даже переломав себе ноги на неровных дорогах. Под задушенные хрипы старший стаскивает тяжелые ботинки со слишком маленьких для них ножек. Пак не то, что не в состоянии справиться с обувью – он не сидит даже нормально, вбиваясь виском в доску мебельного уголка. По староватой на вид куртке темно-зеленого цвета растеклись неровные пятна. Не зная ситуации, Намджун бы подумал, что парня чем-то облили. Он несет Пака в комнату и избавляет от уличной одежды, всеми силами отгоняя захлестывающую дух панику. Чимин плачет тише, но слез становится больше, и они пачкают руки Кима сероватой влагой, когда он убирает волосы с мокрого лица. А Чим смотрит ему в глаза и кривится сильнее, будто стало еще больнее, настолько невыносимо, что невозможно даже кричать: он открывает рот несколько раз, желая что-то сказать, но выходит только толчками пихаемый звук. Все существо Намджуна сковывает льдом; руки, ноги, мысли, голосовые связки – все это отказывается работать, немея и замерзая под ищущим опоры чиминовым взглядом. Ким прижимает парня к себе, не в силах больше чувствовать себя беспомощным перед маленьким, мечущимся в истерике существом. - Расскажи мне, пожалуйста, - дрожащим голосом просит он, перебирая пальцами чужую футболку, пропитанную запахом алкоголя и сигарет, - если расскажешь, я все решу. Все решу, хочешь? – но в ответ Чимин только мотает головой и пищит, сгребая ткань на кимовой спине в кулак. - Н-е надо, - глотая звуки, тот пытается выдавить из себя связную речь. Выходит, правда, раздельно и почти беззвучно, но мальчик находит в себе силы упереться руками в диван. – Пусть дальше со своей… бабой сосется. А дальше снова заходится плачем и даже не пытается держаться: падает лицом старшему в грудь, воет в голос, слабо цепляясь за спину и плечи, как за канат. Намджун чувствует себя так, как, наверное, чувствуют себя отцы дочерей, которых бросил их первый-единственный парень, обещавший любить всю жизнь. Беспомощно, мерзко, и невообразимо сильно чешутся кулаки, чтобы дать пару раз по роже того, кто обидел плачущего на его груди ребенка. -- Ким зажигает от колонки спичку и подносит к конфорке, чтобы поставить на нее чайник. Чимин сидит рядом, уже умытый и одетый в большие вещи Намджуна – сам взял из шкафа. Ким не стал останавливать. - Я на кухню иду, - младший рассматривает узорчатый линолеум, не реагируя на поставленную рядом чашку, - а они там трахаются. Он даже дверь не закрыл, зная, что я там, понимаешь? – Пак переводит взгляд на Кима, смотрит несколько секунд в душу; старший отдал бы все, лишь бы оказаться сейчас не в этой комнате, не один-на-один с враз похолодевшим Чимином. Голова опускается чисто автоматически в понимающем кивке, и мальчик отводит глаза. - И сколько это продолжалось? - Не знаю. Может быть, год. Я дрожу перед ним все еще, - Пак, наконец, обращает внимание на чашку, но только затем, чтобы скрыть за копошением постыдную правду. - Хорошо, что сознался, - Намджун тоже отпивает свой чай. Они сидят в тишине с полминуты, пока у обоих напиток не убавляется в половину. – Не ведись на это больше. Что бы он ни сказал. Парень молчит, допивая содержимое кружки в один глоток. -- В следующие выходные его, орущего на всю улицу, выпившего сверх меры и почти не стоящего на ногах, домой приходится тащить силком. Несмотря на свое никакущее состояние, пацан находит в себе силы упираться ногами в землю и что есть мочи вырываться из железной хватки намджуновых рук. - Пусти меня, блять! – верещит он, пугая бродячих собак. – Кто тебе давал право лезть?! Я тебя не просил! Отпусти! Ты не можешь рушить мне все! Отпусти! В ту же секунду Пак валится на асфальт безвольным мешком, вяло осматривая разодранные ладони. - Куда мне тебя пустить? – спрашивает Намджун вкрадчиво, присев рядом на корточки. – Обратно к помойке, где тебя это чмо зажало? Так иди, хоть соси, хоть глотай, только не реви мне потом, что тебя все поимели, - ему самому мерзко вспоминать сейчас тот вечер, но парня в чувство сейчас приведет только обида. Хотя Ким сомневался уже, что хочет с этим возиться; думает, что ошибся, разглядев в куче мусора сколько-то чистую, чуть заплутавшую душу. Пьяно раскинувший ноги Чимин под это описание не подходил. - А ты тоже имел, - неожиданно осмысленно говорит тот, поднимая горящий огнем взгляд. – И поимел бы еще, да не за что, правда? Так вот теперь есть, за что. Можешь прямо здесь, если не противно. Исполню твое «соси-глотай»… - Пак заваливается и падает на правый бок, оглушенный пощечиной. И это далеко не все, что хотел бы сделать Намджун здесь и сейчас, но лежачих не бьют, а пьяных в дрова – тем более. Однако жалеть его старший больше тоже не хочет. Заебался спасать утопающих, лезущих добровольно в болото. - Понятия не путай, - выплевывает он, за шкиряк вздергивая пацана. – А теперь ты затыкаешься и идешь домой, иначе оставлю хлебать собственную рвоту. Черт его знает, откуда нашлось столько злости; раньше бы Ким без разговоров отпинал пацана по заднице и закинул в ледяную воду, не став даже разбираться, почему, с кем и где. Теперь же ярость, омраченная чем-то неясным, темным и больным, поднималась все выше и выше, бурлила кипящей водой, заставляя метать оскорбления, любые, лишь бы больнее задеть. То ли небезразличен стал теперь пацан, то ли жалко убитых на воспитание сил. Чимин неожиданно резво подскакивает, чуть ли не убегая вперед, но спотыкается через три метра, падая ладонями в грязь. По пустому двору разносятся всхлипы и плач настолько драматичный, будто парень только что разбил любимую чашку. - Значит так, - видя, что дальше дело не пойдет, Ким поднимает Пака за руку и тащит к подъезду. – Я на тебя не давил, пока тебе было плохо, но ты переходишь границы. Правила поменялись: после школы сразу домой и выполнять мои задания, чтобы не было времени творить херню. Мне в доме шлюха низкого ранга не нужна, а до элитной ты не дотягиваешь. Намджун вздрагивает от того, с какой силой парень отбрасывает его руку. - Да с каких пор тебя интересует что-то, кроме твоей жизни? Когда тебе вдруг стало надо лезть в чужие дела, ангел хуев? Знаешь, сколько мы с ним пережили, знаешь?! – Чимин топает маленькой ножкой, ладонью пихая намджунову грудь. – Да ему жрать было нечего, пока он меня растил, а я вообще не знал, что у него есть хоть кто-то! Хуевый ты друг, понял меня? И воспитатель такой же, и не зря он не тебя выбрал! Поток слов Ким прерывает, не церемонясь: бьет наотмашь, да так, что парня пригибает к земле. Он мог вытерпеть все: пьяный бред, выкрики в свой адрес обо всем, хоть о работе, хоть о личной жизни. Но этот пацан не смел трогать Тэхена. Никто не смел. Даже если был прав. Даже если Намджун ничего не сделал, когда Тэ отказался от помощи, поправляя зашитый кое-где пиджак. Даже если Намджун успокоился на этом и не предложил вновь. - Идем домой, - цедит он сквозь зубы, из последних сил держась, чтобы не сбежать наверх одному. Слишком больно бьют слова малолетки по зарубцевавшимся ранам, слишком сильна вспыхнувшая ненависть к себе. Парень не слушает, в полной боевой готовности поднимая глаза. - Да ты заебал! Ты мне кто, блять, такой, чтобы права качать? Да я твою рожу даже не помнил, пока мне дядя фотки не показал! Где ты, блять, был, когда мне во втором классе фингал поставили? Когда к Тэ мужик какой-то клеился и чуть на лестнице не нагнул, я один того мудака избивал! – он надрывается на весь двор с такой громкостью, что Ким даже хочет уши заткнуть, но руки не слушаются – дрожат в судороге от слов ревущего Чимина. – Ты мне тогда нужен был со своими правилами, - мальчик сдается, понижает голос до шепота и утирает слезы ладонью, размазывая макияж. – А теперь не лезь, я сам разберусь. Намджун, все-таки, лезет – хватает маленькую ручку и дергает на себя, позволяя Чимину упасть себе в грудь. - Я не смог, - и так паскудно, что это тупое оправдание, правда, единственное, что он теперь может сказать. – Теперь смогу и помогу. Ты мне нервы, главное, не трепли, а то я человек раздражительный, в следующий раз ты по лестнице полетишь. - Ублюдок, - выскуливает Чимин, вытирая о кимово пальто лицо, но покорно позволяет дотащить себя до квартиры. -- Тэхена все-таки отпускают встретить Новый Год дома. Ну как, дома – в загородном особняке своего начальника, в котором «непременно нужно собраться вместе, мы же семья». Чимин, при полном параде (но не без косметики, конечно же – наоборот, с еще более блестящим карандашом), одетый по такому случаю в нежно-персиковый свитер, чуть не в ладоши хлопает, видя посреди зала огромную елку – наверняка хозяин дома расщедрился по просьбе Тэхена порадовать ребенка. Пусть, думает Ким, замечая, какой радостью наполняются подведенные чиминовы глаза. Если этот Исин может сделать счастливыми дорогих ему людей, то он и впрямь неплохой человек. За час до кульминации праздника Намджун отводит Тэ в сторону, так, чтобы не помешали, и застегивает на смуглом запястье аккуратный браслет с одной-единственной на нем бусиной в форме розового цветка. - Начни этот год хорошо, - желает он и обнимает Кима, как в последний раз. Хотя бы сейчас, вступая в новый год, хочется отпустить жрущие изнутри чувства, чтобы дать место чему-то новому. Не с Суен, конечно – их так и не начавшийся роман развалился после двух сорванных «из-за Чимина» свиданий. Не сказать, чтобы Намджун сильно жалел. Тэхеновы руки смыкаются на его спине нежно и трепетно, все еще вызывают мелкую дрожь, но теперь уже не жаркую – теплую скорее, немного даже греющую внутри. - Постараюсь. Спасибо, Намджун. Пятью минутами позже такой же браслет застегивается на руке Пака. Тот смотрит недоверчиво, отложив сертификат в салон – исинов подарок, чтобы «наконец не портили твои волосы» (и Ким ни за что не признается, что жалел, что не догадался подарить такой сам), и касается двух подвесок – синей звезды и лапки. - У Тэхена одна, - потерянно шепчет Чимин, поглядывая в сторону устроившейся на диване пары. - Не смог выбрать, кто ты: звезда или котенок, - оправдывается Намджун, накрывая маленькую ладошку своей. А потом понижает голос и шепчет доверительно. – Просто помни, что я всегда рядом на случай очередного ублюдка в твоей жизни. Мальчик взрывается смехом, напоминающим хрустальные колокольчики, и Ким просто не может не засмеяться следом. -- Под конец новогодних праздников он просыпается в девять утра от настойчиво звонящего телефона. Поначалу хочется наорать на настырного человека, а затем бросить трубку об пол, но знакомый рингтон и фото Тэ на экране усмиряют намджунов пыл. - А?.. – бодро говорит он в трубку, попутно вскакивая с кровати и направляясь на кухню. Друг не стал бы звонить абы для чего в такое время из-за неимоверной стеснительности, а значит, дело серьезное, и лучше ему поторопиться, чтобы, если что, не опоздать. - Слушай, я, м… тут такое дело, - раздается мягкое и немного заискивающее, когда Джун успевает поставить чайник. Таким голосом о серьезных проблемах не говорят – скорее, просят об одолжении. Ким застывает с протянутой к чайнику рукой и вслушивается в то, что друг скажет дальше. – Чимин. Он сказал что-то про голубков, собрал сумку и попросил куда-то его отвезти. Судя по тому, что он упоминал тебя несколько раз за последние дни, тебе нужно ждать гостей. Прости за это, ладно? Я приеду потом, если он будет мешать, но сейчас просто… - Не нужно, - Ким расслабляется и с каким-то странным удовольствием наблюдает за тем, как пузырится закипающая вода. – Он парень взрослый, сам все решит. Не бегай за ним. Побудьте там… вдвоем, - в конце разговора он старается звучать как можно доброжелательнее, хоть и не имеет в виду ничего плохого. Просто, кажется, крашеному птенцу стало тошно в любовном гнезде. А Намджун друг хороший, все понимает. И Чимина он понимает, и Тэ, так что взять к себе парня еще на несколько дней – вовсе для него не проблема. Да и квартира стала какой-то стылой и пустой после того, как второй житель уехал. Диван оказался слишком большим, а супа хватало на вдвое больше дней. От мыслей о том, в какую яму он катится, отвлекла трель дверного звонка. Приплыли. На пороге перед ним стоит уже не перемазанный мальчик-шлюха, но вполне себе симпатичный, пусть и не самый мужественный( хотя это его не портит), парень с блестящими волосами цвета сахарной ваты и аккуратными линиями карандаша у самых ресниц. «Растешь», - чуть не ляпнул Намджун, но вовремя взял себя в руки, чтобы не вышло обидной шутки. Пак втискивается в квартиру и кидает сумку на пуфик в прихожей, после чего топчется пару секунд и поворачивается к старшему, уперев руки в боки. Лыбится вроде по-детски, но на деле немножко азартно, и мигает глазами. - Ну че, дядь, воспитывать будешь?