Шанс. Возвращение в реальность

      Доктор Харрис совсем не выглядел как человек, сваренный заживо. Напротив! Его лицо выражало живость и такую крайнюю степень недовольства, что можно было принять ее за готовность самому сварить кого-нибудь живьем, только не в бассейне, а в собственной желчи. Мы с Салли вошли в подвальную химическую лабораторию, но далеко от порога не отходили.       — Почему вы не в своих палатах? — зло осведомился доктор Харрис, глядя на свет через пробирку. После он ее все же поставил в пластмассовую стойку к пяти другим, только пустым пробиркам и по-прежнему сердито уставился на нас. — Кто вас выпустил?       — Мы не больные, — ответил я, подергав себя за полосатый рукав. — Мы понятия не имеем, кто надел на нас это, но мы не сумасшедшие и оказались здесь совершенно случайно. Простите, а у Вас, случаем, нет брата-близнеца?       — Что за вздор Вы несете! Конечно, нет! И как вы могли оказаться у нас случайно? Это государственное учреждение, таких ошибок здесь не допускают: если вы двое сюда попали, то по строго определенной причине: вам нужна помощь, — попытался он закончить свою речь на дружественной ноте.       — Бесспорно, Вы правы, но нам нужна не психиатрическая помощь, а нечто совсем иное. Как, мне кажется, и Вам, потому что наверху, в комнате с бассейном, плавает сваренный труп, уж очень сильно похожий на Вас. Что Вы здесь вообще делаете? Я так понял, лечебница закрыта: ее бы не оставили открытой в том состоянии, в каком она есть…       — Так, — устало вздохнул доктор Харрис, подходя к висящему на стене телефону и набирая трехзначный номер. Он долго ждал ответа, а потом просто уставился на белую трубку, из динамика которой вырывалось только монотонное шипение. — Вероятно, сломался, — многозначительно кивнул он, вешая трубку. — Идемте со мной, я отведу вас к посту сестры, где вами займется медперсонал…       — Нет никакого медперсонала, — осек его я.       Доктор Харрис остановился у самого конца стола и с недоверием воззрел на меня.       — Что вы с ними сделали?       — Мы ничего не делали, там просто никого нет. Вообще никого. Док, больница давно закрыта. Там все помещения разрушены — как после бомбежки: ни людей, ни крыс, ни пауков, вообще ни одной живой души. А в бассейне плавает труп.       За моим плечом робко кивнула Салли, так и не произнеся ни звука.       — Это смешно! Как там может никого не быть? По какой причине я вообще слушаю душевнобольных… — тише сам себя спросил доктор Харрис, стараясь подойти к двери, которую мы с Салли загораживали.       — Сколько Вы здесь работаете? — прямо спросил я.       — Представьте себе, десять лет.       — Нет, не в этой больнице, а именно здесь, в подвале: сколько Вы тут сидите?       — Несколько часов, надо думать… я увлекся, заработался. А при чем здесь это?       — Что Вы делали до этого? Сколько больных видели сегодня утром? Когда в последний раз поднимались наверх?       Мой идеальный план заставить доктора Харриса вспомнить все мог и не сработать, если бы в его голове были ложные воспоминания. Или если бы он вокруг себя видел вовсе не то, что видели мы с Салли. Но все получилось, как было задумано: доктор Харрис зажмурился раз, второй, третий, как если бы пытался силой мысли вернуться во времени, медленно снял очки и сел на пустой край стола.       — Я… не помню… — наконец признал он.       — Что и следовало доказать. — Мы с Салли отошли от двери и расселись по металлическим табуретам. — А что Вы вообще помните?       — Я… — снова запнулся ученый. — Я работаю здесь. Сплю там, в задней комнате. У меня, конечно же, есть дом, но он не близко: «Мэдисон» располагается далеко от города, так что мне было бы неудобно ездить сюда каждое утро. Поэтому я живу здесь.       — «Мэдисон»? — подала голос Салли.       — Да, клиника, где мы находимся.       — Если Вы живете здесь, — продолжил я гнуть свою линию, — то что Вы пьете, что едите?       Взгляд доктора Харриса остекленел.       — Кажется… я уже очень давно не ел…       — А зачем эта химическая лаборатория?       — Я работаю — что Вас смущает?       — В одной из палат я нашел Ваше удостоверение: Вы психиатр. Это обычно не связано с химией.       Доктор Харрис, как во сне, повернул голову к своим склянкам и резко вздохнул.       — Точно, я ведь… Понятия не имею… — шокированно ответил он. — Я не помню, что я здесь делаю.       — Здорово… — без особого оптимизма подытожил я. Салли с сочувствием смотрела на Харриса, наверняка представляя, как ей самой было бы плохо без карты памяти.       Соскользнув с табурета, я подошел ко второй двери, из которой при нашем знакомстве появился Харрис. Она была слегка приоткрыта, и внутрь, из озаренной электричеством лаборатории, по полу ползла ленивая полоска света. Я беззвучно чуть больше приоткрыл дверь и проскользнул в комнатушку. На белой, обтянутой кожзаменителем полке лежала груда тряпья. Мне потребовалась минута, чтобы понять, что же именно меня здесь смущало: из-под рваных тряпок виднелся кончик большого пальца ноги.       — Салли! — выкрикнул я, разгребая тряпье. — Салли, скорее сюда!       Она примчалась так быстро, как только могла, оставив Харриса наедине со своими мыслями.       Обрывки грязных тряпок я скинул на пол: на полке лежал человек. На нем была точно такая же, как и на нас, бело-синяя полосатая пижама, да и возрастом он от нас особо не отличался, разве что был на несколько лет старше меня, но выглядел намного-намного хуже. Застегнутая только на нижнюю пуговицу рубашка обнажила острые ребра, выпирающие из-под тонкой, «бумажной» кожи. Закрытые глаза окружал темный ореол, самой яркой чертой лица были скулы — сильно выпирающие, до предела натянувшие бледную, совершенно нездоровую на вид кожу. И без прикосновений было ясно, что он хладен, как труп, которым, как мне показалось, и являлся. Однако Салли протиснулась в каморку, поспешно оттолкнула меня и приложила руку к костистой груди измученного незнакомца.       — Он жив, — отрапортовала Салли, — но сердце бьется очень медленно. Он истощен, как будто не ел неделю. Бедняга…       Я нараспашку открыл дверь, обернувшись на доктора Харриса.       — Что это значит? — как можно жестче спросил его я.       Харрис стоял у стола, держа в руках заполненную пробирку, и смотрел в одну точку, широко раскрыв глаза.       — Док?..       — Я должен добавить, — с непоколебимой уверенностью произнес он.       — Добавить что? Вы же не химик…       — Я должен добавить, — повторил он и вылил пробирку в большой открытый сосуд, соединенный трубками с остальными.       Такой бурной реакции никто не ожидал! Жидкость в большом сосуде, вспенившись, выплеснулась на стол и мгновенно разъела его, оставшаяся же ее часть пошла по стеклянным трубкам дальше, затрагивая все больше разноцветных веществ. Из верхних сосудов в потолок повалил черный пар, несколько склянок в самой середке разлетелись на мелкие осколки, забрызгав лабораторию и самого Харриса какой-то вонючей гадостью. Пена из первого сосуда дошла до последнего, и вся эта стеклянная конструкция лопнула как мыльный пузырь. Капли синего вещества попали на разъеденный стол, и лабораторию в одночасье заполнил огонь! Сила взрыва захлопнула металлическую дверь в подсобку, где были мы с Салли, ударив меня по плечу и отбросив меня к противоположной стене. За дверью дико кричал доктор Харрис под шум бушующего огня.       Я кинулся на заевшую, неподдающуюся дверь, Салли ухватила меня за руки, стараясь удержать на месте.       — Он же сгорает заживо! — проорал ей я, налегая всем телом на дверь.       — Ты не сможешь ему помочь!       — Смогу!       — Чем?! Эта химия, ее и водой не потушить! И у нас нет воды!       — Буду тушить рубашкой!       — Ты сгоришь, Ник!       — Я не Ник! Я — Эн!       Старые петли захрустели, и дверь вместе со мной вывалилась в бывшую химическую лабораторию. В подсобку хлынул едкий дым, и Салли закашлялась, прижимая к лицу рукав.       Между привинченными к полу массивными столами лежал догорающий труп доктора Харриса, источающий запах горелой плоти. Некогда светлая лаборатория была черна от копоти, лампы лопнули, и сейчас свет давало лишь пылающее, точно факел, тело Харриса.       Позади, в каморке закашлял кто-то еще. Кашель был груб, словно у измученного пациента было воспаление легких, что, кстати, объяснило бы его внешний вид — как у пленника концлагеря. Истощенный юноша сел, прикладывая несколько драных тряпок к носу и рту.       — Что… случилось?.. — сквозь дикий кашель спросил он.       Мне было не до разговоров, как и Салли, у которой от едкого дыма начали страшно слезиться глаза. Обхватив за талию, я начал выводить ее из лаборатории, крикнул новому знакомому идти следом. Не мешкая, он побежал за нами, и вскоре мы трое оказались на темной, тоже задымленной лестничной клетке. Я, как смог, закрыл покосившуюся металлическую, с вмятинами на ней, дверь, но дым просачивался в щель у пола, и мы, держась за перила (а я — еще и за свой любимый прут), двинулись наверх, беспрепятственно вернулись в комнату с бассейном, где все так же болтыхался у поверхности сваренный заживо еще один доктор Харрис.       Вместе с нами в комнату с бассейном попал и дым, причем с каждой секундой он просачивался в щели закрытой двери все больше и больше. Приказав Салли и безымянному юноше ждать меня здесь, с прутом наперевес я вышел на лестничную клетку. Едва смог разглядеть сквозь дымовую завесу ближайшее закрашенное окно, но оно было слишком высоко. Единственным, на что тут можно было забраться, были перила, однако всего одно неловкое движение — и с них я упаду на бесконечное число этажей вниз… Сердце стучало как сумасшедшее, я игнорировал его предупреждения. Осторожно встав босыми ногами на скользкие, покрытые вздувшимся лаком перила, я размахнулся посильнее и ударил прутом по стеклу. Послышался звон ссыпающихся наружу осколков. Я потерял и без того шаткое равновесие, бессильно замахал руками по воздуху — прут опять зацепился за крепления перил, и я упал животом на покатые ступени, проехав еще немного по ним грудью. Господи, спасибо, что не в проем… Мне частенько снилось, как я спускаюсь на эскалаторе в Интернет, угол наклона вдруг резко меняется, и я, отпуская поручни, падаю!.. — но в жизни это было бы ужаснее в разы… Каждый удар уставшего от потрясений сердца сопровождался резкой болью, отдающей назад, в лопатку, но будущий сердечный приступ — по-моему, лучшая смерть из тех, что я уже мог здесь обрести.       И снова мой план удался: черный дым медленно засасывало в окно. Видимость на лестнице чуть-чуть улучшилась, но мне и этого хватило, чтобы вытянуть частенько спасающий мою жизнь прут из перил и вернуться в помещение с супом из доктора Харриса.       Салли с темными от копоти волосами сидела у стены, избегая лишний раз взглянуть на все еще дымящуюся воду бассейна. Похожий на скелет юноша лежал рядом с ней на полу то ли в полудреме, то ли без сознания. Когда прут громко ударился о стену, к которой я его прислонил, парень встрепенулся и сел, поглядывая то на Салли, то на еще более чумазого меня.       — Мы слышали звон, — сказала Салли, вытирая глаза замусоленным рукавом.       — Я разбил окно на лестнице, чтобы эта дрянь не шла сюда. — Я сел на бортик бассейна, позднее вспомнив о том, кто плавает по волнам за моей спиной, но пересаживаться было неловко. — Как ты себя чувствуешь?       Салли бессмысленно закивала, будто отвечая на вопрос, который я не задавал, но сейчас и этого было достаточно; ей нужно прийти в себя.       Я перевел взгляд на незнакомца, который, заметив это, как-то неестественно мне улыбнулся, обнажив желтоватые зубы, крепящиеся в слабозаметных истонченных деснах.       — Как тебя зовут? — первым делом спросил я.       — Кей. А тебя?       — Эн. А это…       — Салли, — ответил за меня он. — Я знаю: пока тебя не было, мы успели познакомиться.       — Что ты делал там, в подсобке?       — Прятался.       — От кого?       Меня уже начинало порядком раздражать, что каждое слово приходилось вытягивать из него, как щипцами, но тут он и вовсе замолчал, уткнувшись карими, практически черными глазами в потрескавшуюся напольную плитку.       — Не помню. Может, от Харриса?       — А зачем тебе от него прятаться?       — Он врач.       — И это повод?       — Весомый, — без тени сомнений кивнул Кей. Он встал, подошел к бассейну, сложил ладони лодочкой и — Господь милосердный! — набрал воды, поднос ее к губам и выпил!       — Кошмар какой… — искривив лицо отвращением, проронил я.       Кей посмотрел на меня удивленно.       — Я хочу пить.       — Но там же человек сваренный!       — И что? Я хочу пить. Других источников воды поблизости нет. Будь я в пустыне, я бы и кишками верблюда укрывался ночью, чтобы выжить.       Он отпил снова, и меня передернуло. Его тоже, но не потому, что собственные действия вызвали тошноту — просто вода была горячей. Тряся покрасневшими руками в попытке немного их остудить, Кей вернулся и сел подле Салли, которая, уронив голову на свое левое плечо, мирно прикорнула. Сейчас я не волновался за нее, я и раньше такое видел: в детстве, когда меня чуть не сбила машина (в тот день из криков сэра Лоренса и Ника я навсегда запомнил, что между антигравитационной пластиной авто и землей огромное давление, которое может запросто расплющить человека), она так перенервничала, что упала без сознания прямо возле дома, где все произошло. Сэр Лоренс тогда сказал, что, отключаясь, она смиряется с реальностью, переваривает случившееся и научается с этим жить. Он тогда еще странно усмехнулся, произнося «реальность» — теперь я понимаю почему…       Я бы и дальше пустился в воспоминания, но Кей заговорил:       — А вы сами-то что тут делаете? Я раньше не видел здесь других людей.       — Я не знаю, как мы сюда попали. Просто очнулись здесь, — изрек я полуправду. — А что ты помнишь еще о себе и об этом месте?       Он призадумался, кусая тонкую серую губу.       — М-м… мысль как будто ускользает, словно я не хочу вспоминать и борюсь с этим. Очень странное чувство.       Я его понимал. Воспоминание о машине из детства далось мне нелегко: проще поймать на лету мокрое мыло, чем полностью отдаться какой-нибудь мысли. И это касалось не только воспоминаний, а мыслей вообще: я всегда достаточно быстро принимал решения, придумывал что-то на ходу, но в этом месте у меня мозги как жвачкой склеены, и если бы сэр Лоренс не твердил каждый божий день, начиная с самого глубокого детства, «Думай, Эн, думай! Думать полезно! И совсем не больно!», я бы и окно разбить не догадался. Что-то воздействовало, давило на меня, стараясь свести умственные старания на нет. Вероятно, что и помнить я ничего не должен был о своей прежней жизни, как Кей и доктор Харрис, но у меня нечто вроде ментального иммунитета. А Салли — не человек, а программа, причем отличная, ее так просто не взломаешь. Вот и получается, что Элла отправила нас в какое-то странное место сродни ловушке, куда уже угодил этот парень и дважды усопший психиатр… А может, и не психиатр вовсе. На нас с Салли больничные пижамы, хотя мы точно не больные: здесь мы словно играем роли, продиктованные самой лечебницей «Мэдисон», выходит, что Кей тоже не псих, а Харрис — вовсе не доктор.       Как только я начал светло мыслить, у меня жутко разболелась голова: то, что на нас всех давило, осознало, что на меня его усилия больше не действуют, и решило просто мешать мне, причиняя боль. Хороший ход: боль — это лучшие помехи.       — Так! — Я бодро встал и почесал за ухом. — Не думаю, что сейчас подходящее время для разговоров по душам. Первым делом нам надо выбраться отсюда, а потом уже и поговорим.       — А что делать с ней?       — А что?       — Она спит, — как дураку, объяснил мне Кей.       Я приложил все усилия, чтобы не ответить ему с сарказмом.       — Я ее понесу.       — А как же эта штука? — указал он в сторону прута.       — Могу доверить его тебе. Не ударишь меня, надеюсь, им по затылку?       Кей повеселел, хотя я говорил вполне серьезно: он ничего не помнит, я его знать не знаю, и последний такой новый знакомый взорвал себя в лаборатории, несмотря на то, что ему говорили этого не делать. Я не хотел доверять Кею, но выбора у меня пока не было. Разве что как можно меньше подставляться.       — Как ты намереваешься найти выход отсюда? — уже серьезнее спросил он.       — А в чем проблема?       — Выхода нет — вот в чем!       — Знаешь, один… человек, — с иронией выдавил я, — сегодня сказал мне замечательную фразу. «Всегда есть другой выход». И я уже даже знаю, где находится наш.       Кей не оценил моей философии.       — Там, откуда мы пришли, горящая лаборатория; куда собираемся идти — потому что других дверей тут нет, помимо этой, — куча бесхозных палат, но, опять же, нет выхода. Так о чем ты вообще говоришь?       — Придет время — узнаешь.       Я не пытался окружить себя таинственностью. Я ему не доверял. Без сомнений, он мог оказаться такой же жертвой обстоятельств, как Салли и я, но было в нем что-то такое, что отталкивало меня, что-то, что я точно не осознавал, но определенно чувствовал. Ник назвал бы это интуицией, сэр Лоренс — намеками от бессознательного, а как по мне, это был здравый смысл — держать все карты при себе. Все-таки чем больше полагаешься на других, тем больше может быть ошибок.       Я знал, выход из лечебницы «Мэдисон» был (должен быть), причем не так уж и далеко от нас, но до него еще необходимо добраться. Я бы мог прямо сейчас заняться подготовкой, чтобы как можно скорее покинуть это место, пока еще кто-нибудь не умер, но Салли спала. Нести ее на себе сейчас не было смысла, потому как тогда я бы не смог раздобыть то, что мне было необходимо, а бросать ее одну в комнате с мертвецом, который уже раз оживал, глупо. Какой еще есть вариант? Оставить на Кея? Смешно, Эн, отличная шутка…       В итоге я принял решение подождать пробуждения Салли (или будить ее, если время начнет поджимать). Мы с Кеем сидели друг напротив друга, молча, ведь он ничего не помнил, а я ничего не хотел рассказывать о себе. Иногда наши взгляды встречались, и мне становилось уж совсем не по себе. Почему?.. Он улыбался. Даже когда его губы совершенно не двигались, его глаза улыбались, и в темноте его радужек начинали мелькать недобрые огоньки. Когда Кей улыбался мне еще и губами, у меня по спине пробегали мурашки. Да, я находился в доме без дверей, ведущих наружу; в подвале и тут, позади меня, были трупы одного и того же человека; за дверью, в которую я очень скоро собирался пройти, нечто взрывало лампочки, едва приближаясь к ним; я же больше всего на свете сейчас боялся услышать смех Кея — рокочущий смех человека, похожего на скелет, обтянутый как будто не его, а чужой человеческой кожей… Почему я внезапно начал бояться его?.. Он же настолько худой, я наверняка сильнее его! Но было в глазах Кея, в его словах, улыбке, жестах — даже в том, как он дышал! — что-то такое, что не сходилось с образом измученного, пойманного в ловушку человека. Словно он получал удовольствие от того, что тут происходит. Словно он считал цель «выжить самому» поводом для любого беспредела, любой подлости. Словно он на «ты» разговаривал со смертью…       Салли застонала и подняла веки. В уголках ее глаз блестели слезинки.       — Тебе больно? — Я опустился перед ней на одно колено.       — Нет. Сон приснился кошмарный.       — И что в нем было?       — То же, что происходит сейчас.       Я погладил ее по щеке и встал.       — У меня есть идея, как нам всем вместе выбраться отсюда. Но для этого нужно кое-что сделать. Идем?       Она кивнула и, качаясь, поднялась. Я бы поддержал ее, если бы она не делала вид, что сама со всем может справиться; в таком случае моя помощь только бы унизила и оскорбила ее. Да и глаза Кея снова как-то недобро блеснули, неуместным торжеством над чужой слабостью. Что с этим парнем не так?..       — Так что мы будем делать? — браво стукнул себя в костлявую грудь Кей.       — Мы вылезем через окно.       — Но здесь нет окон, — со злорадством обвел он рукой покрытую трещинами настенную плитку.       — Зато на лестнице есть. Пока пожар не охватил ее, нужно спешить, иначе мы уже не выберемся.       — Даже если мы допрыгнем до окна, что уже не просто, если ты не кенгуру, там до земли этажей пять! Это глупо…       — У тебя есть другие идеи? — резко оборвал его я.       Улыбка в его глазах исчезла.       — Ну ладно, посмотрим, что у тебя из этого получится…       Я горжусь тем, что секунд десять смог смотреть, не отрываясь, ему в глаза, хотя внутри словно расползались змеи, обволакивали внутренние органы и до боли сжимали их. Готов поставить на кон что угодно: он прекрасно знал, что я испытываю в этот момент, и только по этой причине опять улыбнулся.       — Командуй. Босс…       — Спасибо, — холодно бросил я, заглядывая за дверь. В коридорах как ни в чем не бывало горел свет, на полу не было видно осколков взорвавшихся лампочек, точно все произошедшее было моим видением или сном, не более того. — Я не знаю, что мы там встретим. Когда я был там, нечто гасило свет в погоне за мной. Если где-то — плевать, как далеко, — начнут взрываться лампы, не ждите, бегите сюда, в эту комнату, без всяких раздумий.       — Зачем нам вообще туда идти? Лестница и окна в другой стороне.       — Но, как ты правильно подметил, до них нам не добраться. В палатах есть множество носилок, возможно, и другой мебели. Все это мы можем использовать. Что находим, приносим сюда. Времени у нас в обрез: навряд ли пожар в лаборатории потух. Другой возможности не будет.       Кей хмыкнул, но с его стороны это означало снисходительное согласие, и мы трое вышли в пустынный коридор.       — Как разделяемся?       — Пожалуйста, давайте не будем разделяться, — взмолилась Салли с ужасом в глазах.       Я не мог проигнорировать ее просьбу, но было жаль, что мои планы по наблюдению за Кеем сорвались. Быть в паре с ним не выйдет, ведь иначе Салли останется одна. Отправить ее с ним — небезопасно: придется упустить его из поля зрения и дать свободу действий. Кей понял это раньше меня — его глаза снова сверкнули, как у хищника, получившего лакомый кусок мяса.       — Тогда вы идите вместе, — предложил он, пожимая плечами. — А я как-нибудь и сам справлюсь. Встретимся у бассейна.       Один шаг назад, и он растворился во тьме. Странно, учитывая, что лампочек тут все же вновь было предостаточно.       Затылком я чувствовал, что пожар в лаборатории все разгорался, и, если не поторопиться, он погубит последнюю нашу надежду на спасение. Прок от Салли был: она перекатывала носилки из палат в комнату с бассейном, но — что тормозило процесс — делала это только тогда, когда я шел вместе с ней. Чтобы экономить время, я старался загружать носилки найденным полезным хламом. Улов у нас был не ахти: простыней больным этой лечебницы как будто не давали (может, боялись, что они повесятся?), зато осколков, металлических покореженных пластин, вырванных непонятно откуда, на полу валялась масса. Как и всегда, я настолько погрузился в работу, что совершенно перестал замечать все вокруг. Дымящиеся безголовые куклы, яркие кровоподтеки на стенах и дверях некоторых палат, заунылый вой ветра, гуляющий по этого замкнутому кольцевидному коридору — все то, что, когда я только очнулся в «Мэдисон», пугало меня и заставляло терять самообладание, теперь выглядело не примечательнее обычной табуретки: не хотелось бы споткнуться, но и отвлекаться здесь было совершенно не на что.       — Надеюсь, у Кея больше находок, — вслух проронил я.       — У кого? — вмиг отреагировала Салли.       — У Кея. У того парня. Вы же уже познакомились, пока я разбивал на лестнице окно.       — Нет. Мы не разговаривали, просто сидели и ждали тебя.       Я остановился как вкопанный.       — То есть он знает твое имя, хотя вы не знакомились и не представлялись друг другу?..       — Наверное, услышал, как ты звал меня на лестнице или в лаборатории.       — Я звал тебя по имени только в лаборатории, и он тогда спал. Или делал вид, что спал.       — Но зачем ему делать вид?       — Не знаю. Но он мне не нравится.       — Почему?       — Говорю же, не знаю. Не нравится, и все.       Под ногами захлюпала вода. В этой части коридора я еще не был. На потревоженной поверхности огромной лужи качались отражения мигающих ламп. Впереди эхо разносило чьи-то быстрые шаги. Это Кей?.. Я пригляделся, на автопилоте отстраняя и загораживая Салли. Человеческий силуэт показался из-за угла. Незнакомец приближался слишком быстро — он бежал. Позади него с громкими хлопками гасли лампы. Искры сыпались за его спиной целым водопадом. Я дернул Салли назад, схватил за руку и поволок как можно дальше от воды. Я не знал, не предполагал, что может случится, но невидимая сила тянула меня выйти из лужи. Бедро через ткань пижамных штанов обжигало пульсирующее тепло. На бегу я сунул руку в карман, и пальцы нащупали золотую зажигалку. Нет, ее крышка по-прежнему была закрыта, но весь корпус то обдавал меня холодом, то согрелся в следующий миг. Неизвестный приближался — от его шагов шумела вода. Обернувшись, всего за секунду до страшного, я смог разглядеть изуродованное ужасом лицо еще одного доктора Харриса. В последнее мгновение я заметил провод, со страшным треском отрывающийся от потолка и падающий оголенным концом прямо в лужу. Лампа над Харрисом взорвалась, но и кромешная темнота не помешала нам понять, что же случилось. Салли истошно кричала в моих объятиях. Прижимая ее как можно крепче к себе, я опустился коленями на сухой грязный пол коридора, заполняющегося вонью жженного мяса. Не верится, что, останься мы там, поджарились бы так же, как и третий Харрис…       Золотая зажигалка в моей ладони засыпала, пульсация прекращалась. Если бы не эта вещица… Я почти уверен: именно она потянула меня из воды. Но как это возможно? Какая-то особая охранная программа? Зажигалка пробыла у Ника и сэра Лоренса целый век — они бы обязательно нашли любое программное обеспечение.       И что, черт побери, происходит в этом месте с двойниками доктора Харриса?..