до встречи в могиле

1.       Тишина. Привыкнуть к ней было сложнее всего. Когда ты с самого рождения жил в большом, никогда не засыпающем городе, уже подсознательно нуждаешься в его шумах. Вечное движение сотен тысяч людей, работающие двигатели машин, сигналы телефонов и еще многие и многие звуки сливаются в одну причудливую мелодию. И кажется, что без этой мелодии нормальная жизнь невозможна.       Так оно и оказалось.       До сих пор просыпаясь, Мирон долго не открывал глаз и напряженно слушал в надежде на то, что мелодия городской жизни вновь заиграет как ни в чем не бывало, и окажется, что все прошедшее — всего лишь его собственный кошмар. Но он просыпался раз за разом, а кошмар все еще оставался реальностью. Тишина в когда-то таком шумном городе иногда нарушалась звуками далеких выстрелов, криками или стонами, но чаще — шаркающими неуверенными шагами. И эти шаги были самым ужасным звуком.       Мирон ненавидел эти первые минуты после пробуждения ото сна. Каждый раз в нем скреблась детская надежда на то, что он услышит шум города. Он замирал и вслушивался, но — ничего, тишина. Теперь возвращалось привычное осознание того, что прежней жизни нет и уже не будет. Он сотни раз задавал себе вопрос о том, в чем же теперь смысл его существования, когда нет больше ни привычных ценностей, ни законов. Не находил ответа. И в это утро тоже не нашел.       Он сел в постели и размял затекшие плечи. Кровать, на которой он спал, была просто отвратительной, но все же лучшим вариантом, чем холодный грязный пол. Кроме проснувшегося Мирона, бодрствовала только девушка крепкого телосложения по имени Инга, она чистила свое оружие. В комнате было душно, от резкого запаха людского пота щипало в носу. Всюду на полу и на трех одноместных кроватях спали люди. Сквозь решетки на окнах тускло светило солнце.       Выйдя из комнаты, Мирон направился в уборную. Вдоль по стенам коридора было несколько дверей, ведущих в такие же спальни. Дальняя дверь была открыта, за ней виднелись грязные кафельные полы и местами облупившиеся стены уборной. Удивительно, как быстро комнаты когда-то одного из приличных баров Питера превратились в подобие притонов.       Окси протер ладонью мутноватое зеркало. Оттуда на него глядело осунувшееся лицо со знакомыми чертами. Черты эти терялись под слоем пережитого. Единственным «приветом» из прошлого была лысина на голове. Но если раньше она была простой прихотью из разряда «так я лучше выгляжу», то теперь она жизненно необходима. Мирон нагнулся к раковине и включил воду. Из крана хлынула грязноватая жидкость с неприятным запахом. Он совсем забыл, что чистой воды нет уже больше недели. Лишившись возможности умыться, он почувствовал себя еще хуже.       Бар на первом этаже был непривычно пустым. Единственным посетителем был здешний завсегдатель — Хованский. Его сутулая фигура, как и всегда нависала над барной стойкой. Перед ним стояла кружка пива, от которой он не отрывал взгляда.       — Квасишь с самого утра? — спросил у него Мирон, чтобы хоть как-то развеять давящую тишину.       Юра поднял на него стеклянный взгляд и пьяно улыбнулся:       — А я с вечера не прекращал.       Мирон взял с полки, где раньше стояли бутылки с элитным пойлом, консерву и оглянулся по сторонам в поисках приспособления, чтобы ее открыть. Он уже привык начинать очередной день своего существования с тошнотворных консерв. Все-таки, это лучше, чем жидкий завтрак Хованского.       Бобы были вязкими и недосоленными.       — Что, не лобстеры? — усмехнулся Хованский, глядя на то, как кривится Мирон. — Да, нормальной бы жратвы сейчас. Все, кроме блядских консерв стухло, а ведь и они когда-то закончатся. Че тогда жрать будем?       — Придумаем что-нибудь.       — Хер там! Мы до этого не доживем… Ну я точно не доживу… — Он приложился к стакану пива и в раз выдул половину его содержимого.       Мирон, чтобы как-то отвлечься от мыслей о гадости, которую жевал, уставился на календарь, что висел на стене между полок. Он с удивлением обнаружил, что сегодня у него есть повод выпить в честь круглой даты — ровно три месяца, как он жив, три месяца с того самого дня…       Он уже хотел сообщить об этом Хованскому и вместе с ним отметить это дело, но дверь с улицы открылась, впуская в бар высокого человека, вооруженного, казалось, до зубов. Гремя патронташем, он подошел к барной стойке, взял какую-то тряпку и вытер пыльное лицо. Это был Ресторатор.       — Вы че это, ранними пташками заделались? — спросил он, попутно наливая себе в стакан воду из канистры.       — Ага, начинаем день с пиваса, — отозвался Хованский. — Как там снаружи?       — О, я смотрю, ты уже в говно. Шел бы сначала отоспался, а потом спрашивал. Один хер ведь все забудешь, когда проспишься.       — Трезвее, чем сейчас, я уже не буду.       В подтверждение своих слов Хованский допил пиво и встал с табурета на пол. Но он не продержался в вертикальном положении и нескольких секунд, его повело в сторону. Он бы упал, но Ресторатор подхватил его и вернул на табурет. Юра пробубнил что-то вроде слов благодарности и, подперев голову руками, прикрыл глаза. Кажется, он задремал.       — Он совсем не просыхает, — изрек Ресторатор. — Жаль его.       — Не до жалости сейчас, — Мирон убрал пустую консерву и налил в кружку холодный кофе.       — В этом ты прав. Снаружи ночью творится пиздец. Все эти твари разом выползают на улицы и целыми толпами шатаются вдоль тротуаров. Пришлось красться за домами, по проулкам, это заняло больше времени, чем мы рассчитывали. Но зато назад мы возвратились грандиозно. Прикинь, около склада с военной экипировкой и патронами стоял бронированный автобус. В таких раньше преступников перевозили, он весь решетками обит. Мы в него все добро погрузили и поехали прямо по тварюгам. Правда, Илюху немного задело, когда оттуда уезжали, но заражения нет.       — А они не пошли за вами?       — Пошли. Да где им за транспортом угнаться? Отстали через пару кварталов.       Мирон сделал несколько глотков кофе — безвкусная холодная жидкость. Пить такую гадость невозможно. Он рывком отодвинул от себя кружку.       — Сколько ты уже не выходил? — спросил у него Саня, прикуривая сигарету.       — Недели две.       — Илюха на время вышел из строя, не хочешь заменить его?       И самолично увидеть руины прошлого мира?       — Нет.       — Подумай до вечера. Тебе нельзя оставаться в четырех стенах, а то станешь, как Юрец, — Ресторатор кивнул в сторону Хованского, уронившего голову на стойку и пускавшего слюни. — Здесь только одно занятие — бухать… Короче, подумай.       Саня хлопнул его по плечу и, сунув сигарету между зубов, ушел. А Мирон снова подвинул к себе кружку кофе. 2.       Солнце беспощадно пекло, глядя с блеклого полотна небес на мертвый город. Оно пекло несколько недель, не переставая, что необычно для дождливого Петербурга. Поговаривали, что из-за серии выстрелов атомными бомбами по некоторым районам нашей многострадальной планеты, падшей под натиском вируса, климат изменился. Солнце пекло, а улицы были тихими и пустыми. Где-то вдалеке болталось две фигуры со знакомой всем неуклюжей ломаной походкой.       Группа людей двигалась не спеша. Днем можно было не опасаться — зомби в это время предпочитали тень и прохладу, и лишь редкие из них бродили под солнечным зноем. Ресторатор, дымивший сигаретой, обратился к Гарри, за чьим плечом возвышалось дуло снайперской винтовки:       — Положи их.       Он говорил о силуэтах, болтавшихся в конце улицы. Гарри опустился на одно колено. Не переставая довольно ухмыляться, он прицелился и двумя выстрелами положил обоих мертвецов. Дальше шли молча.       Мирону непривычно щемил плечо ремень автомата. Он то и дело его поправлял. По сторонам он не смотрел, опустив глаза на безжизненный асфальт. Он и сам не знал, зачем пошел с группой. Скорее всего, не «зачем», а «отчего» — оттого, что сидеть среди пьяных потных тел было еще более невыносимо, чем идти в жару, боясь смотреть на руины нормальной жизни. Ему было противно видеть подтверждение реального положения. Он был в самом дурном расположении духа и совершенно не слушал происходящего между остальными вялого разговора.       Они шли на заправку за бензином и, по возможности, за не успевшими испортиться продуктами.       В небольшом призаправочном магазинчике жутко воняло стухшей рыбой. Этот запах перебивал все остальные, даже трупный. На полу у прилавка, раскинув руки, лежало тело. Оно уже начало разлагаться, и по его виду сложно было определить причину смерти. Мирон не стал его разглядывать и пошел вдоль полок. Рядом с ним шли еще двое, четверо остались снаружи, чтобы наполнить канистры бензином. Многие продукты все еще были съедобны. Например, крупы и спагетти, которые можно сварить в тщательно прокипяченной воде и они даже не будут отвратительными. Мирон набил ими рюкзак и огляделся. Если бы не запах, то можно было подумать, что это всего лишь обычный знойный день, когда люди сидят дома, а потому этот магазинчик пустует…       С улицы послышались короткие выстрелы. Мирон подхватил тяжелый рюкзак и вышел вместе с остальными. Гарри опускал винтовку, только что он положил еще нескольких зомби. Группа двинулась назад. Мирон чувствовал тяжесть рюкзака и думал о том, как это до банальности бессмысленно — грабить мертвый мир, когда это награбленное и тебе-то может не пригодиться, ибо нет никакой уверенности в том, что спустя час ты будешь жив. 3.       Бар «1703» находился в двухэтажном здании. Раньше он занимал только малую его часть, но с тех пор, как он стал базой выживших, он занял все здание и два соседних, оградив пространство внушительных размеров баррикадами. Территория посменно охранялась патрулем и двумя снайперами. Так что те, кто находился внутри, чувствовали себя в полной безопасности.       Когда возвращавшаяся группа только подходила к баррикадам, к ним выбежал один из уличных дежурных. Его смуглое лицо с бросающимся в глаза свежим шрамом вдоль щеки носило встревоженное выражение. Он обратился к нахмурившемуся Ресторатору:       — Саня, тут какие-то чуваки пришли. Все в лохмотьях, грязные и помощи просят.       — Сколько их?       — Семеро.       — Куда вы их отвели?       — Оставили у гаража. Парни их стерегут.       — Ладно, сейчас разберемся.       Ресторатор отдал дежурному канистры с бензином и быстрым шагом направился к гаражу. Влекомый любопытством Мирон сбросил с замлевших плеч рюкзак и поспешил за ним.       У гаражной двери действительно были весьма потрепанного вида люди. Четверо сидели на асфальте, трое стояли. Их лица были закрыты платками, испачканными в пыли, так что понять их пол и национальность не представлялось возможным. Они были безоружны. Один из них, заметив приближающегося к ним Ресторатора, сделал несколько шагов ему навстречу, на ходу говоря хриплым низким голосом:       — Вы здешний предводитель? Мы не сделаем вам худого! Мы всего лишь просим о ночлеге, не более того.       — Кто вы такие? — резко спросил у него Тимарцев.       — Мы выжившие, держим путь на север.       — Как узнали о нашей базе?       — Увидели здесь людей, нормальных живых людей…       — Чего хотите?       — Ночлега. С рассветом мы уйдем.       Ресторатор внимательно оглядел путников. В нем боролись желание прогнать их к чертовой матери, ибо это не его проблемы, и совесть. Наконец он кивнул путнику, протянув ему ладонь:       — Мое имя Александр. Вы можете остаться у нас на ночь, но спать придется на полу.       — Это ничего, и на том спасибо.       Среди путников было две женщины, остальные — зрелые, сильного телосложения мужчины. С Ресторатором разговаривал седой, но крепкий старик с добрым выражением лица. Умывшись и наевшись, путники легли спать, а старик, Михаил Семенович, как он представился, спустился в бар, чтобы поблагодарить местных «жителей». Он был очень словоохотлив, а после кружки пива и вовсе повеселел. Саня спросил у него о том, куда именно и зачем идет его команда, и тот, щуря глаза, стал рассказывать:       — После того самого дня, когда мертвые стали оживать, мы так же, как и вы, поселились за ограждениями. Хотели прожить так, как можно дольше, но судьба не дала. Однажды по приемнику далекий голос сказал: «Спаситесь!». Так он повторял каждые три часа всю неделю. Мы записали цифры, произносимые им. Оказалось, что это координаты острова возле Северного полюса. Там наше спасение. Я пошел туда один, потому что больше никто не поверил в это. А я уверовал, и не я один: люди, которых я встретил в пути, тоже слышали этот голос и тоже уверовали.       — И ты думаешь, что там врата в рай? — заржал кто-то в толпе, слушавшей старика.       — Нет. Там есть новый мир. Именно оттуда он возьмет свое начало, а потом распространится по земле. И будет новая жизнь во спокойствии и здравии...       Старик еще долго расписывал прелести Нового мира, но его мало кто слушал, большинство посчитали это бредом.       Мирон слушал начало его рассказа с интересом, хотя почти сразу неосознанно отнес эту историю к «мистическому бреду старого маразматика». Он знал, что рано или поздно такие люди со своей верой появятся, они должны были появиться. Только вот вера эта обманчива — нет и уже не может быть нормальной, новой или старой, жизни. В этом Мирон был уверен. 4.       Мирон никак не мог уснуть. В комнате было душно. Большинство людей пришло сюда прямиком из бара, от них несло алкоголем. Окси долго лежал, пялясь в темный потолок, но в конце концов его уже начало тошнить от духоты. Он поднялся по лестнице на крышу. Обычно тут дежурил снайпер, но в эту ночь, на удачу Мирона, крыша пустовала. Он сел на бетонный выступ, еще не потерявший дневное тепло. Перед ним простиралась бесконечная панорама города, огни которого уже никогда не зажгутся. Он не хотел и не мог ни о чем думать.       За его спиной раздались медленные шаги. Человеческая фигура оказалась совсем рядом, и Мирон смог различить в темноте лицо Ресторатора.       — Видел, как ты поднимался сюда… Не спится?       — А ты попробуй уснуть в притоне трезвым, даже не закидываясь метом. Еще и жара ужасная.       — Думаю, месяца через два температура начнет опускаться, зима, хоть какая-то, обязательно наступит.       Мирону вновь пришла мысль о том, что ни он, ни Ресторатор, ни один из спящих в той комнате до зимы могут попросту не дожить.       Ресторатор достал пачку сигарет и протянул было Окси, но тот мотнул головой, отказываясь, а потому закурил сам.       — Я все думаю об этих путешественниках. Они повелись на какую-то радио-шутку, идут неизвестно куда и неизвестно зачем. Это либо безумство, либо отвага. — Он втянул в себя дым и некоторое время молчал. Выдохнув, продолжил: — Я хочу проверить их легенду. Мне, если честно, тоже хочется поверить во что-то такое, чтобы жить для чего-то… Всем хочется спасения, даже тем алкашам из бара. Чтобы жить, им нужна вера, она объединит всех и поведет за собой.       — И где ты собираешься взять эту веру, падре? — усмехнулся Мирон, взглянув на него. — Ты говоришь, как потасканный священник. Мне кажется, в этой гнили ты уже не найдешь ни веры, ни надежды.       — Напротив! В этой гнили, как ты выразился, люди только и ищут света. Надо тоже попытаться, вдруг повезет.       — Брось ты херь нести…       Но Саня не слушал.       — Нужно побывать на радиостанции. Попробуем словить этот чудо-сигнал оттуда…       Мирон не стал его останавливать. Он прекрасно знал, откуда в Тимарцеве эта жажда верить. Он искалечен. Три месяца назад зараженные убили всю его семью. Его не было тогда рядом, он не смог их защитить, и когда пришел в себя после такого потрясения, обнаружил в груди пустоту. Путник поместил в эту пустоту песчинку светлой надежды, и Саня стал цепляться за нее, как за единственное спасение. Эту надежду уже никто и ничто не сможет извлечь из его души.       Мирон знал это потому, что у него у самого когда-то зияла точно такая же дыра, но со временем она затянулась простой бесчувственностью, зажила, оставив в груди прохладу. 5.       Через несколько дней Ресторатор собрал группу для поездки на радиостанцию. Она находилась аж в пригороде, единственная из уцелевших. Шестеро, включая Мирона и Ресторатора, поместились в автобус и отправились в дорогу рано утром. Гарри Топор немного задержался, прощаясь с женой, и догнал автобус уже на выезде.       — Не понимаю, какого хрена она взбесилась? Ей вдруг вздумалось, что мы не успеем вернуться до темноты. Можно подумать, это мой первый выезд!.. — он занял сиденье и принялся проверять исправность винтовки.       — Хер поймешь этих телок…       Гарри тут же повернулся на этот возглас:       — Еще раз назовешь мою жену «телкой», я тебя стволом АК выебу.       — Воу, успокойся! — парень поднял ладони в знак отсутствия претензий. — Понял, извини.       Дальше ехали молча, открыли форточки решетчатых окон, но в салоне все равно было ужасно жарко. Услышав гул мотора, зараженные стекались к дороге, но не стремились нападать, хотя несколькие все же бросились к окнам и попали под колеса.       Из-за домов появилось нечто крупное и более быстрое, чем толпа живых мертвецов. Мирон с трудом различил из-за поднявшейся пыли в этом «нечто» бронированный фургон с установленным на крыше огнеметом. Языки его пламени лениво глотали медлительных зомби.       — Кто это? — спросил Мирон, указывая в сторону броневика, куда и так все смотрели.       Ресторатор досадно поморщился:       — Это? Додики во главе с Гнойным и Замаем.       — Понтуются даже в апокалипсис, — заметил Топор.       Броневик поравнялся с автобусом. Мирон увидел за рулем знакомый профиль в темных очках. После того самого дня они ни разу не пересекались. Мирон и не думал, что он может быть жив, хотя, если честно, часто вспоминал о нем. Парни в броневике демонстративно делали вид, что впритык не видят автобуса и сидящих в нем людей. Они ехали на скорости, потому быстро оказались на значительном расстоянии.       Удивительно было увидеть нормальных живых людей, когда привык к мысли о том, что кроме алкашей из «1703» никого на земле не осталось.       В автобусе все заметно притихли. Видимо, это почувствовал каждый. 6.       Чем дальше от центра, тем меньше попадалось на улицах живых мертвецов и тем заметнее становилось, что людей здесь больше нет. Всюду стояли полуразрушенные, местами сгоревшие до основания, здания, прямо на улицах валялись брошенные вещи и мебель. Но хуже всего было видеть трупы — их было очень много. Они лежали на дорогах и обочинах, возле разбитых витрин и раскрытых дверей подъездов. Развернувшаяся картина смерти и разрухи наводила ужас.       Когда выяснили, что убить зомби можно только двумя способами — уничтожить мозг или сжечь тело - второе показалось легче, и люди стали забираться на все возвышенности и бросаться оттуда в толпу зомби коктейлями Молотова. Конечно, это неплохо помогало в борьбе с зараженными, но чаще загорались сами здания, откуда ими бросались. А поскольку радио и телестанции для таких атак подходят лучше всего, именно они и сгорели первыми. Уцелели всего две-три станции, что были вне территории города. До одной из них группа добралась, когда день уже перевалил за полдень. Людей здесь не было ни живых, ни мертвых. Неизвестно, хорошо это или плохо, ибо столь явная заброшенность неплохо давила на нервы.       Поднялись на станцию вчетвером.       Мирон оглядел аппаратуру, которая была включенной уже больше двух месяцев, и работала благодаря тому, что электричество здесь все еще было.       Ресторатор быстро надел наушники и, переключая радиочастоту, прислушивался. Он надеялся на то, что чудо произойдет сразу же, и он попадет на тот самый эфир. Прошла четверть часа, но ничего так и не случилось.       — Что? — обратился к нему Мирон, когда тот снял наушники. — Есть что-нибудь?       — Нет… Надо взять приемник с собой.       — Разве у нас его нет?       — Это такое ретро, что по всему Питеру ты их найдешь всего штук десять.       Мирон отошел от окна, откуда было видно, что солнце уже клонится к черте горизонта.       — Нам нужно поторопиться, иначе не успеем добраться до бара.       Один парень из группы, известный раньше как Оби-Ван, сказал, что чувак в баре когда-то был радио-диджеем и может разобраться во всей этой аппаратуре, если они привезут ее. Тут же вспомнили о генераторе от солнечных батарей, который можно использовать для ее подключения. Принялись отключать и таскать в автобус блоки и провода.       Мирон счел это сумасшествием и не стал помогать. Он нашел записи из последнего эфира, который был три месяца назад, и спустился на парковку, чтобы сжечь их там. Это не было важным обоснованным делом, он просто хотел сжечь записи к херам. Зачем? Чтобы хоть как-то выплеснуть накипь…       Они закончили погрузку, когда уже начинало темнеть. Ресторатор решил, что они смогут поехать ночью, но Топор разубедил его. Автобус нагружен и не сможет ехать на достаточной скорости, чтобы прорваться через толпу зомби. Такая поездка была бы самоубийством. Остальные его поддержали. Остались ночевать на радиостанции, условились каждый час сменяться на караул. Спать легли на первом этаже прямо на пыльном холодном полу.       Мирон и здесь не мог уснуть. Он долго ворочался, сжимал веки глаз, но сон так и не пришел. Он встал на ноги и аккуратно дошел до лестницы, стараясь не задеть никого из спящих.       — Ты чего? — спросил у него дежуривший Оби.       — Тебя сменить пришел.       — А, ну пиздато.       Оби отдал ему автомат и со спокойной душой пошел спать. А Мирон отправился наверх. 7.       Справа — на сотни километров выжженное солнцем поле, похожее в темноте на пустыню с синеватыми песками. Слева — городская окраина, пустынная, без единого огня. И над всем этим нависает далекое безразличное небо с россыпью звезд. И тишина.       От этой тишины закладывало уши. Мирону начало казаться, что он оглох. Чтобы хоть как-то прогнать это ощущение, он шумно выдохнул. Крыша станции представляла собой бетонную площадку, местами поросшую желтой слабой травой. Мирон сел прямо на бетон и оперся руками на колени. Он смотрел на темные силуэты высоток. Совсем недавно с этого места открывался вид на никогда не спящий город. О нем писали стихи, пели песни, его вспоминали, читая Достоевского и Гоголя. А что теперь? Нет ни этого города, ни одного другого, ни тех, кто вспоминал бы о них. Пройдет десяток лет и даже от мертвых руин останется только пыль… И что тогда? Только темное небо с холодными звездами все так же будет глядеть на безликую землю. И тишина все так же будет блуждать по пустынному пространству…       Мысли об этом заставляли Мирона чувствовать себя неуютно. Он вдруг начал ощущать навязчивое желание поговорить с кем-то, исповедаться, поплакаться. Такого не было с ним уже много лет. Какие там разговоры по душам — он же пафосный король рэпа! Только какое сейчас дело до всех этих титулов? Они уже не имеют никакого значения. А поговорить не с кем.       Мирон прикрыл глаза и впервые за три месяца пустил в голову воспоминания о том самом дне. 8.       Самое обычное начало самой обычной недели. Мирон проснулся с головной болью и смутными воспоминаниями о вчерашнем дне. Горло давила жажда, пальцы предательски дрожали. Поднявшись на ноги, он обнаружил себя в знакомой квартире, принадлежащей, вроде бы, одному чуваку, имени которого он вспомнить не мог, да и не пытался. Полагаясь на удачу, он открыл ближайшую к комнате, где он проснулся, дверь и попал в ванную. Тут же включил воду и наклонился к струе. Холодная вода приятно обволакивала пересохшее горло. Напившись, умылся. В зеркале увидел опухшее лицо с красными глазами. Не дожидаясь пробуждения остальных, Мирон собрался и ушел.       Город жил своей обычной жизнью. Толпа спешащих по делам людей, пробки на дорогах и едкий запах бензина. Мирон влился в эту массу и, пряча лицо под капюшоном, по памяти дошел до студии. Прошмыгнул мимо навязчивой секретарши и заперся в кабинете. Здесь он наконец-то выкурил сигарету, выпил две рюмки коньяка и включил ноутбук. Сеть, как и обычно, кишела полуфейковыми новостями и нытьем людей о том, как им плохо живется. Он уже хотел выйти из сети и заняться делами, которые и без того перекладывал со дня на день уже неделю, но его взгляд упал на статью о вспышке неизвестной болезни у недавно приехавших из Америки жителей Петербурга. Он быстро пробежал глазами скудные данные о заболевших и уже через пять минут об этом забыл.       А между тем, ночью, когда Мирон допивал третью бутылку какой-то средней по силе отключения мозга алкашки и слушал полупьяные бредни полудрузей, в США, Франции, Италии и Японии в больницы попали сотни людей с высокой температурой, рвотой и дикими болями. Те же симптомы были и у заболевших петербуржцев. Врачи не могли понять, что с ними и происходит и как это остановить. Утренними рейсами сотни российских граждан и жителей других государств прилетели из этих стран, даже не догадываясь, что несут с собой.       Следующим вечером, когда Мирон впервые за долгое время засыпал в своей квартире, к больнице стали стекаться полицейские отряды. Сначала думали, что это акт терроризма, но когда увидели, как зараженные нападают на здоровых людей, времени думать больше не было. К утру больницы оказались переполненными. СМИ трубили о неведомом бешенстве, одевая эти сплетни в самые фантастические образы. В городах поселилась паника. Когда начало темнеть, люди двинулись из городов. На машинах, самолетах, поездах бежали как можно дальше и каждый жаждал только одного - спастись. От чего? Никто не знал, но все бежали. А зараза уже атаковала все крупные города.       Те, кто не стал убегать, надеялись на «пронесет». Власти попытались эвакуировать жителей, но попытка была тщетной. Города завыли сиренами и криками в унисон. Разом несколько стран лишились способности разумно действовать. Мир узрел их — зараженных. Неуклюжая, дерганная, но быстрая походка, пустой взгляд и оскалившийся рот. Они двигались толпами вдоль улиц, нападая на всех нормальных людей. Кусали, рвали, вгрызались.       Вирус сожрал мир за десять дней. Десять дней на то, чтобы порушить тысячелетнюю цивилизацию. Так просто.