до встречи в могиле

1.       Наполненные делами дни мелькали один за другим. Только начинается, казалось, рассвет, а через пару часов темнело и веки слипались. А дел было много.       Для начала, необходимо было привести хижину в порядок. Мирон потратил несколько часов на то, чтобы отмыть засохшую лужу крови. У него это получилось далеко не с первого раза. По совету Славы, он даже пробовал вывести пятна бензином. Для него выведение этих чертовых пятен уже стало принципиальной задачей. Когда ему это наконец удалось, он почувствовал облегчение. Чувство было такое, словно пятна мешали ему спокойно дышать, и едва они исчезли, он облегченно распрямил плечи и глубоко вдохнул. Больше ничто не напоминало ему об апокалипсисе за стенами. Кстати, стены пришлось конопатить, ибо ветер легко проникал сквозь щели между бревен. Слава разрезал один из пледов и вместе с Мироном затолкал кусочки ткани во все дыры, какие нашел.       Дрова, которые были свалены в веранде, вскоре подошли к концу. Тогда, в один ясный зимний день, Слава тепло оделся, взял с собой топор и ушел в лес, где пробыл аж до темноты. Когда он вернулся, уставший и разрумяненный холодом, он объявил, что заготовил много дров. Весь следующий день Мирон помогал ему перевозить их в хижину. Дров было не так уж и много, но на первое время должно было хватить.       В погребе они нашли несколько мешков с овощами, полные консервов коробки, бочку вина и десяток банок с разными соленьями, а под потолком веранды обнаружились пучки сухих трав. Провизией Слава и Мирон были обеспечены. Воду они стали добывать простым путем: на поляне у самой хижины приспособили жестяной лист и растапливали на нем снег.       Им повезло — у них было все необходимое для выживания.       Темнело рано, вечера были холодными и тихими. А в хижине пел огонь в печи, тепло укрывало с головой. На столе горела свеча. Мирон и Слава пили травяной чай и долго-долго разговаривали. Говорили обо всем на свете, начиная первым падением с велосипеда и заканчивая сюжетом давно забытого фильма. Но они никогда не говорили о будущем. Они знали, что его больше нет, надеяться не на что. Остается греться в хижине и ждать, когда смерть все-таки найдет тебя.       Вскоре разговоров стало мало. Слава привез из города кучу потрепанных книг, которыми разжился в заброшенной библиотеке. Стали читать. Обычно читали друг другу вслух, потому что тишина нагоняла тревогу. Достоевский, Толстой, Ремарк — имена из далекого прошлого. Кто же будет помнить о них, когда последние выжившие исчезнут? Для чего же тогда все эти книги, если в итоге окажется, что они — ничто? Об этом страшно думать.       Прошел месяц спокойной жизни в лесу. Мирону уже не верилось, что такое действительно возможно — жить, в тепле и сытости, без постоянного риска умереть. Он рано просыпался и подолгу бродил по сумеречному лесу, прислушиваясь к его звукам. Он все думал о том, как хорошо быть лесом: ты есть и ты будешь; были там когда-то какие-то людишки, калечили тебя, потом их не стало, но ты остался и дальше живешь, и вечность у тебя впереди. Он рассказал об этих мыслях Славе, а тот лишь улыбнулся и сказал:       — Апокалипсис настал, а ты как забивал голову всякой чушью, так и продолжаешь забивать.       И Мирон перестал ходить в лес. Только вот мысли-то никуда не делись, даже за стенами хижины. 2.       Снег похрустывал под подошвами ботинок. Самодельная телега, набитая дровами, с трудом поддавалась Мирону — он толкал ее перед собой, но под колеса постоянно попадали ветки и камни. Он уже весь взмок. Слава, шедший немного впереди и легко несший на плече топор, обернулся на его тяжелое дыхание.       — Ну все, давай отдохнем, — сказал он, сжалившись.       Карелин сел на ствол поваленного дерева, Мирон приземлился рядом, вытянув гудящие от напряжения ноги.       — Надо будет в город съездить, — Слава достал из рюкзака термос и сделал несколько глотков горячего чая. — У нас спички заканчиваются, а из камней огонь добывать мы еще не научились…       Мирон не слушал его. Закинув голову, он глядел в бездонное небо, темнеющее с востока. Его мысли вновь кружились вокруг давно волновавшей его темы. Он перебил Славу вопросом:       — Получается, мы просто сдохнем здесь бессмысленно и бесследно?       Карелин лишь закатил глаза и тяжело вздохнул. Он уже привык к таким вопросам и рассуждениям. Иногда ему казалось, что Мирон сходит с ума и тащит его за собой. Он предпочитал молчать, позволяя ему выговориться.       Мирон продолжил, все так же глядя в небо:       — Неужели все, финиш, и нет никакого продолжения?.. Я все думаю о том, что останется после меня. Думаю об этом и понимаю, что, по сути, мне нечего оставить… Слав, ты когда-нибудь думал о детях? Я теперь часто о них думаю, Слав. Ведь ни у нас, ни у кого другого уже не будет детей. Понимаешь?       — И что теперь? — Слава не выдержал. — Что ты можешь изменить? Хочешь продолжать род? Иди в это хвалёное государство и осеменяй там телок, а не хнычь.       Он резко встал, подхватил топор и пошел дальше по едва заметной тропе. Мирон тоже медленно поплелся за ним, толкая перед собой телегу.       Между ними медленно росла стена. Когда люди сутками находятся рядом, постоянно видят друг друга, им это начинает надоедать. Они и сами не замечают, как начинают бесить друг друга. И вдруг оказывается, что брошенные, как и всегда, у двери ботинки мешают нормальной жизни. И слова кажутся затертыми и избитыми. Вот он перед тобой, весь раскрытый и ясный. Знаешь каждую его мысль, видишь каждое движение. Тебя начинают раздражать сначала какие-то мелочи, а потом весь он. Словно вы живете вместе уже тысячу лет. Словно он — вино, которое ты так долго хотел попробовать, а попробовав, пил каждый день до одури, и от которого уже начинает тошнить.       Апокалипсис апокалипсисом, а законы психологии все те же. 3.       Мертвецов на улицах Мурманска становилось все меньше. Уже не было огромных кровожадных масс. Большинство зараженных погибли — тела их разложились буквально до костей, напрочь лишив их возможности двигаться. Многих из них сожрали их же соплеменники, более крупные и живучие. Да и вообще, мертвецы стали спокойнее. Они слонялись вдоль улиц, распространяя едкий запах гнили, и не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Видимо, рецепторы разложились — они не реагировали ни на шум мотора, ни на запах живых людей, ни на, непосредственно, сам их вид.       Слава остановил машину на стоянке заправки. Мирон отправился в магазин за спичками, а Карелин стал сливать остатки бензина в канистры. На укрытых снегом улицах было тихо.       С трудом ориентируясь в полутьме, Мирон едва не упал когда споткнулся о кучу сваленных на пол давно просрочившихся товаров. Почти наощупь он нашел витрину с сигаретами и спичками. Рассовал по карманам последние спичечные упаковки. Вдруг его ладонь нащупала такую знакомую гладкую поверхность пачки — сигареты. Он не курил уже больше месяца. Нет, это достижение не принадлежало его необыкновенной силе воли. Все гораздо проще: сигарет больше не было ни в одном магазине. А тут вдруг такое сокровище!       — Да ладно? — радостно воскликнул Слава, когда Мирон протянул ему сигарету.       Не дожидаясь другого момента, закурили прямо на стоянке. Мирон сидел на капоте машины и курил, растягивая удовольствие. Перед ним широкой панорамой темнели руины города в лучах заходящего солнца, бившего по глазам. Прошло всего несколько минут, а солнце уже исчезло за зловещими фигурами высоток. И тогда Мирон увидел на стене одной из высоток едва заметное пятнышко света. Приглядевшись, он различил, что это не просто пятно — это надпись. «SOS» — линии кривые и нечеткие, словно огни новогодней гирлянды.       Он указал на надпись Славе.       — Этому художеству может быть уже несколько месяцев, — сказал Карелин. — Глупо надеяться, что там есть выжившие…       — Мы поедем и проверим. Если ты не хочешь, я пойду туда пешком один. Там люди и им нужна помощь. На их месте я бы хотел, чтобы мы нашли их.       — Глупо! — повторил Слава и сел в машину.       Мирон молча взял из машины винтовку и пошел в сторону здания с надписью. Он не преодолел и сотни метров, когда услышал, что автомобиль его догоняет. Слава остановил машину и открыл дверь пассажирского сиденья.       — Запрыгивай. Поедем к твоему огоньку и выясним, что там к чему.       Мирон сел в машину. Если бы это был прежний Оксимирон, то в нем бы заиграло самолюбие и осознание собственного превосходства. Он бы не удержался от колкости… Но теперешний Мирон сидел спокойно и все его мысли были только о тех, кто зажег огни этой надписи.       В подъезде было тихо и холодно. Слава остановился у лестницы, прислушавшись, но не услышал ничего, что могло бы насторожить. Но расслабиться себе он не позволил. Беззвучно поднимался по лестнице, местами перебираясь через наметенные в выстекленные окна сугробы. Пистолет все время держал наготове. Мирон молча следовал за ним, сжимая холодную рукоять винтовки. Еще с улицы по балконам он вычислил этаж и квартиру, в окне которой сияла надпись.       Поднявшись на девятый этаж, Слава зажег фонарь и лучом выхватил номер единственной запертой двери. Кивнул Мирону, и тот громко постучал носком ботинка в дверь. Замерли, напряженно прислушиваясь, но за дверью было тихо. Прошло больше двух минут, когда Мирон постучал еще раз, и снова — ничего.       — Пусто, — Карелин пожал плечами. — Я же говорил, что это пустая затея…       — Не может быть! — Мирон не дал ему договорить.       Он отошел назад на пару шагов и вскинул винтовку на плечо, чтобы прицелиться.       — Ты рехнулся? Звук выстрела будет слышен в квартале отсюда! Хочешь, чтобы сюда сбежалась вся нечисть?       Но Мирон не слушал его. Он прицелился и нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел и эхом прокатился по пустому подъезду. Устройство дверного замка с хрустом вывалилось из двери. Мирон открыл дверь и шагнул внутрь квартиры.       Вонь. Густая, обжигающая горло вонь стояла в темной квартире. Кое-как закрыв нос и рот воротником куртки, Мирон наугад пробирался во мгле прихожей. Слава додумался включить фонарик — луч выхватил захламленную комнату.       — Судя по количеству мусора, тут долгое время жило несколько человек, — сказал Карели, пиная носком ботинка пустую консервную банку. — А судя по запаху, кое-кто из них еще здесь. Правда, я не уверен, что этот счастливчик жив…       — Помолчи, пожалуйста!       Слава послушно затих.       Оглядев комнату, Мирон так никого и не нашел. В низкой кухне с заклеенными скотчем окнами тоже было пусто. Тогда Мирон пошел в ванную. Едва он отворил дверь, тяжелый запах усилился раза в три. В ванне лежало, неестественно сжавшись, два трупа, вздувшихся и обильно гниющих. Но, несмотря на значительные увечья, можно было понять, что это трупы детей. Они лежали, прижавшись друг ко другу, спрятав лица, а рядом желтела коробка с выпотрошенными медикаментами.       Мирон молча вышел из ванной, выключил гирлянду на окне и пошел к выходу из квартиры. Теперь он окончательно убедился в том, что продолжения у человечества не будет. 4.       Уже давно в лесу творилось что-то неладное. Слава то и дело находил петляющие цепочки следов, пару раз они доходили до опасной близости с хижиной. Слава не был охотником и не разбирался в звериных отпечатках, но он смог понять, что это волчьи следы и, скорее всего, целой стаи волков. Несколько раз он натыкался на разодранные трупы мертвых животных. А проснувшись однажды ночью, он различил в лунном свете за окном несколько темных фигур на поляне у хижины. Все это пугало его до чертиков, но еще больше его пугал внезапно притихший Мирон. Он мало разговаривал, почти не выходил из хижины и спал всего по три-четыре часа, часто кричал во сне. Слава не мог понять, что с ним происходит, а сам Мирон не собирался ему этого разъяснять.       В ту ночь Слава проснулся от крика Мирона. Открыв глаза, он долго пялился в темноту, пытаясь понять, приснился ему этот крик или нет. Рядом на кровати ворочался во сне Мирон. Слава не стал его будить, лишь накрыл сбившимся в сторону одеялом.       Карелин подошел к столу, наощупь нашел кружку и налил в нее чай. Ароматная жидкость безвкусными глотками прокатилась по горлу. Слава взглянул в небольшие круги, очерченные узорами морозов, на окне. Там блеклый лунный свет падал на поляну, оттеняя деревья, казавшиеся огромной стеной. По спине Славы пробежали мурашки. Он почувствовал на себе чужой зловещий взгляд. От окна тянуло холодом и тревогой. Слава стоял перед этим окном, и все его тело сковывал необъяснимый страх. Он нервно сглотнул и мысленно приказал себе ложиться спать, выбросив всякую дурь из головы. Но перед тем как лечь, он все-таки подошел к двери и проверил засов — надежно заперт. А на пути к кровати он снова невольно взглянул в окно и замер: на поляне стоял одинокий волк, стоял и, словно зная, что Слава тут, смотрел на него. Первым Славиным желанием было забиться под одеяло, поджав коленки к подбородку, и заставить себя уснуть, а утром сказать себе, что это всего лишь кошмар. Но он собрал всю свою волю в кулак.       Ты ведь не сопляк. Ты не станешь прятаться и трястись от страха. Ты можешь защитить себя и свое место в этом мире. Иди и сделай это.       С террасы прекрасно была видна поляна и все еще стоявший там волк, словно ждавший чего-то. Слава поднял дуло винтовки и прицелился. Пальцы онемели. Волк гипнотически глядел на него.       Выстрел.       Слава не успел понять, что произошло. После выстрела он с трудом осознал, что хоть пуля и вошла в тело зверя, тот этого совсем не ощутил. Напротив — быстрыми прыжками по снежной равнине он приближался к замеревшему в ужасе Карелину.       Опомнившись, Слава выстрелил снова почти в упор. Волк остановился всего на мгновение, а потом Слава оказался прижатым к земле. Дыхание перехватило от тяжелого мускусного запаха. Инстинкт самосохранения был сильнее ужаса — Слава стал бороться, хотя, понимал, что шансов выжить у него катастрофически мало. Он попытался перехватить горло волка, но смог зацепиться за его раскрытую пасть, не давая тому достаточно размахнуться для укуса. Самое поразительное было то, что волк не издавал никаких звуков. Слава изо всех сил сжимал его пасть, пытаясь выиграть время, чтобы придумать, как выбраться из этой ситуации. Гниющая плоть начала отслаиваться от костей под пальцами Славы. Он вскрикнул и отпустил волка. Челюсть клацнула в нескольких сантиметрах от его горла, а в следующее мгновение грянул выстрел.       Не снимая пальца со спускового крючка пистолета, Мирон зажег фонарь, нацелившись лучом света на волков, замеревших у хижины. Звери не ожидали такого поворота — они отбежали на небольшое расстояние и стали переминаться с ноги на ногу на одном месте, готовясь либо напасть, либо убраться восвояси. Мирон помог Славе выбраться из-под тяжелого волчьего тела с раздробленным черепом.       Наконец-то, оказавшись за безопасными стенами хижины, Мирон почувствовал, как мерзко копошится ужас в его животе. Чтобы хоть как-то избавиться от этого ощущения он стал материть Карелина, который слишком тщательно смывал с лица и рук гной и кровь убитого животного.       — Какого хуя, я тебя спрашиваю, ты выперся на улицу? Что, мозги совсем отказали?..       Слава ему не отвечал, а Мирону это и не нужно было. То, что случилось, заставило его хоть что-то чувствовать, и он был рад этим доказательствам того, что он все еще жив.       В ту ночь спать больше не ложились. 5.       На следующий день началась жуткая метель. Ветер завывал и бился в окна, снег валил с темного неба, холод обжигал щеки, стоило всего на минуту выйти из хижины.       Мирон растопил печь и выпил кружку горячего чая. По сумеркам за окном сложно было угадать, сколько времени, но по ощущениям уже был вечер. Мирон сидел на табурете у стены и, оперевшись локтями на колени, смотрел на Карелина. Слава весь день не вставал с постели, ссылаясь на плохое самочувствие. Мирон хотел выяснить, что именно с ним происходит, но Слава лишь огрызался и кутался в одеяло. Мирон смотрел на его бледное лицо, очерченное дрожащим пламенем свечи, а внутри у него копошилось странное предчувствие.       За окном окончательно стемнело, когда Мирон все-таки подошел к Славе и быстро ощупал его горячий лоб.       Высокая температура — обычный грипп или… Нет, не может быть. Это всего лишь грипп.       Слава распахнул темные глаза и слабо улыбнулся:       — Горячий, да? Я знаю. Все хуево, Мирон.       — Ты всего лишь простыл…       — Нет, не простыл.       Карелин сбросил одеяло и задрал на себе футболку: чуть ниже ребер тянулась одинокая царапина, кожа вокруг нее опухла, наливаясь изнутри гноем и кровью, синие вены вздулись. Ком сжал горло Мирона. Карелин лишь усмехнулся:       — Жутко? А ты не бойся… Я и так слишком долго держусь в здравом уме и памяти. Мне казалось, у нас все будет хорошо, а оно видишь как получилось… Блять, всего лишь маленькая царапина. Это тот волк легонько когтями полоснул. И этого мне хватило… Ну чего ты? Реветь вздумал? Брось эту херню!       Мирон упал у кровати на колени и уткнулся лицом в одеяло. Хотелось орать от раздирающей боли. Карелин гладил его бритую голову и улыбался.       Огонь в печи догорал, метель все так же бушевала за окном, плечи Мирона вздрагивали. Слабость окончательно овладела Славой, и он закрыл глаза. 6.       Мирон больше не плакал. Он лежал на кровати рядом со Славой. Карелина бил озноб. Бледный, вспотевший он давно уже был в беспамятстве. Мирон прижимал его голову к груди и смотрел в окно. Там, над лесом, прояснившееся небо начало окрашиваться рассветным румянцем. Мирон ни о чем не думал, не чувствовал прохлады, не замечал того, что печь давно погасла. Он во все глаза смотрел на полотно небес. Он хотел запомнить это утро: тишина в хижине, Слава рядом, ясное небо за окном. Это последнее, что у него осталось, и он хотел навсегда оставить это хотя бы в памяти.       Слава начал дрожать. Времени оставалось совсем мало. Мирон наклонился и поцеловал его в лоб, в последний раз оглядел лицо с невыразимо родными чертами, под ребрами что-то лопнуло.       На груди — горячая голова Славы, в руке — холодная рукоять пистолета. Мирон проглотил ком в горле.       Это ведь совсем не страшно. Всего два выстрела, две пули, два слабых нажатия на спусковой крючок. Сначала он, потом я. Не страшно.       Пальцами ощупывает холодное дуло пистолета. Аккуратно подносит к Славиному подбородку. Заставляет себя открыть глаза.       Запомни его.       Губы еле шевелятся. Хрипло шепчет:       — До встречи в могиле.       Солнце медленно поднималось над лесом. Снег укрыл все вокруг. Спящая природа. Живая. И некому больше на это смотреть, и некому восхищаться.              

Там, где нас нет, горит невиданный рассвет. Где нас нет — море и рубиновый закат. Где нас нет — лес, как малахитовый браслет. Где нас нет, на Лебединых островах. Где нас нет, услышь меня и вытащи из омута. Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом. Во сне я вижу дали иноземные. Где милосердие правит, где берега кисельные.