до встречи в могиле

1.       Ледяной ветер подхватывал хлопья снега и уносил вдоль пустынных улиц, роняя на тротуары и под стены домов. Эти стены, серые и местами облупившиеся, возвышались над брошенными автомобилями, и, казалось, упирались в чугунное небо. Ни дверей, ни оконных рам не было — только черные дыры, словно кто-то расстреливал дома в упор. Всюду, вдоль дороги, слонялись зараженные. Они ходили поодиночке, но едва заслышав звук приближавшегося автомобиля, бросались по направлению к нему, сбиваясь в толпы.       Мирон не мог смотреть на них. Он пытался сосредоточиться на путеводителе по городу. Портов в Мурманске было много, и в каком именно искать «Ноев ковчег» определить было трудно.       — Черт! — выругался Слава, давя на педаль газа. — Сколько здесь этих тварей?       Ему приходилось объезжать брошенные на дороге легковушки, набирая при этом скорость и избавляясь от погони. Его нервы были на пределе.       — Надо найти укрытие и отдохнуть, — сказал ему Мирон. — Мы и так вымотались, отложим поиски порта до завтрашнего дня.       — Чтобы отдохнуть, надо найти место, где мертвецов хотя бы меньше десяти штук на квадратный километр. И судя по всему, нам это не удастся… Смотри, их здесь толпы! В Питере они хотя бы солнца боялись, сидели по углам, а тут пиздец какой-то…       Они долго петляли по городу, бензин уже начал подходить к концу, когда им, наконец, попался более-менее нормальный вариант — спортивный стадион. Слава остановил машину в самом его центре и первым делом заправил, чтобы на случай внезапной атаки была возможность удрать. Стадион был идеальным местом с точки зрения безопасности — на километр вокруг поле. Если кто из зараженных и забредет сюда, его будет видно издалека. Но большой минус открытого пространства был в сквозняке. Пришлось плотно закрыть двери и обмотаться пледами.       Слава достал бутылку с остатками коньяка и сделал глоток.       — Держи, — он протянул Мирону бутылку, — выпей для согрева.       Мирон послушно выпил остатки. Тело и правда стало погружаться в мягкое тепло, голова потяжелела. Он начал засыпать, вдыхая сигаретный дым. Слава глядел куда-то в серое небо и курил. Он сказал засыпающему Мирону:       — Я только сейчас понял, как любил Петербург и всю свою жизнь, и каким все это было пустым.       — Бессмысленным?       — Бессмысленным, — подтвердил он. — Было пустым, пустые и остатки той жизни… Ну, уплывем мы в Белую страну, а там тоже все пустое — вот глупо будет…       Он обернулся к Мирону. Тот уже спал. Карелин провел пальцами по его теплому лбу и улыбнулся от какого-то внезапного приступа нежности. 2.       В такое же снежное холодное утро они поехали по мертвому городу к торговому порту, самому крупному в Мурманске. Они полагались на удачу.       Порт был таким же мертвым, как и остальной город, но, по неизвестным причинам, зараженных здесь не было. Ветер завывал над оставленными гнить у причала кораблями. Море еще не было сковано льдом, его мутные воды волнами бились о железные борта кораблей, на которых уже никто и никогда не поплывет. Пахло испорченными морепродуктами. От этого запаха, который не прогонял даже ветер, кружилась голова, а горло сковывала тошнота.       Выходить из машины не хотелось, но парни все же пересилили себя. Плотнее укутываясь в куртки и сжимая мерзнувшими пальцами стволы, они пошли к главному корпусу. В темном пустынном помещении было так же холодно, как и на улице, разве что, ветер не лез за пазуху. Ни Слава, ни Мирон не знали, что именно они тут должны найти — какое-то доказательство того, что этот путь они преодолели не зря.       Мирон прошелся вдоль жестяной стены и случайно наткнулся на выключатель. Ни на что не надеясь, он щелкнул по нему. Помещение озарил свет от алой вывески «Внимание» над огромным компьютером, на манер тех, какими пользовались еще при Сталине, который вдруг внезапно заработал. Переглянувшись, парни подошли к нему.       Среди рядов безликих переключателей и кнопок, нужных, видимо, для управления портом, выделялся небольшой циферблат.       — Что он отсчитывает? — спросил Слава, словно Мирон мог ему ответить.       И тот смог ему ответить. Он поднял с кнопок небольшой кассетный магнитофон и, отмотав пленку к началу, включил. Из хрипящего динамика раздался мужской голос:       — Мы рады, что вы услышали наш призыв и пришли сюда. Вы в одном шаге от спасения. Мы прибудем в порт, чтобы спасти вас. Пожалуйста, оставайтесь здесь, дождитесь нашей помощи! Таймер, что перед вами, указывает, сколько осталось до нашего прибытия. До встречи, выжившие!       Слава неясно усмехнулся:       — М-да. Они предлагают нам тусоваться в такой холод среди зомбаков еще больше двух суток… Достойное спасение.       — Деваться некуда. Мы слишком долго шли, чтобы сдаться.       — Я и не собирался сдаваться. Апокалипсис, блять, прошел по планете, а людские порядки остались прежними: «Посиди в очереди и умудрись не сдохнуть, пока мы не соизволим тебе помочь».       Мирон улыбнулся, глядя на возмущающегося Карелина.       — Че ты лыбишься, карлик? — уже остывая, спросил Слава. — Есть идеи, что делать все это время?       — Согреваться и пытаться не сдохнуть.       — Ха! План — что надо… Идем в машину, а то меня уже начинает мутить от этого запаха. 3.       Двери автомобиля плотно закрыли. Сиденья разложили, достали последние консервы и бутылку вина, укутались в пледы.       В машине было тепло и тихо, пахло вином. Где-то за пределами автомобиля завывал ветер, ледяные волны набрасывались на причал и разлетались в стороны темными брызгами, среди снежных насыпей на тротуарах бродили окоченевшие живые мертвецы. Казалось, что салон автомобиля стал неким пузырем, сферой с тонкими, хрупкими стенами. Внутри этой сферы теплилась жизнь, дышали еще надежды, а вне нее — холод, мрак и смерть.       Мирон пил кое-как согретый им чай и смотрел на тьму за лобовым стеклом. Он заметил над горизонтом тонкую полоску зарева и вглядывался в нее, силясь понять: галлюцинация это или там и правда что-то светится. Он сказал об этом Славе и усмехнулся собственным словам:       — Наверное, это всего лишь игра подсознания. Я вижу то, что хочу видеть… Мне в голову то и дело приходят мысли о том, что это зарево от огней какого-то большого и шумного города. Там живые и здоровые люди ходят на работу в стеклянные офисы упирающихся в небо высоток, а по вечерам смотрят телевизор и ужинают со своими семьями… Может быть, и мы туда попадем.       Слава взглянул на Мирона и различил в полутьме его покрасневшие щеки. Плечом он чувствовал исходящий от его тела жар.       — Я смотрю, тебя уже развезло, — весело заметил он. — Таких речей я от тебя еще не слышал!       — И почему ты считаешь, что искренность возможна только в речи пьяного?.. Но ты прав, я давно ни с кем так не разговаривал, как в последние несколько дней с тобой. Даже до апокалипсиса… Это в треках я такой красноречивый. Только вот треки, баттлы — это лишь жалкое позерство… было.       Мирон не хотел говорить с ним о том, что было до апокалипсиса. Казалось, что это происходило с кем-то другим лет сто назад. Мирон больше не был Оксимироном, не было у него ни титулов, ни достижений — все это навсегда исчезло. Он не хотел об этом вспоминать. Для него остался только этот автомобиль, только сидящий рядом Слава и только одна последняя надежда. Он вцепился во все это мертвой хваткой, в этом крылся смысл его жизни.       Мирон прижался к щеке Славы. От вина закружилась голова, а в теле начала плескаться приятная истома. Он поцеловал Славу сначала куда-то в подбородок, а затем в губы, теплые и мягкие. Пальцами поглаживал кожу на его шее, прижимаясь к нему. Ближе, жарче.       Тяжелое хриплое дыхание, искусанные в кровь губы, изгиб спины с бусинками пота, пальцы со сбитыми ногтями, хрупкое плечо, шрам на бледной коже. Движения навстречу друг другу. Шепот имени в приоткрытые губы. Взрыв. ***       Следующей ночью Мирон никак не мог уснуть: то ноги неудобно упирались в руль, то из сиденья в тело врезались пружины, то плечи начинали ныть от лежания в одном положении. Он долго ворочался с боку на бок, пока наконец не сел и не достал сигареты — в пачке их было семь. Семь последних сигарет, а что там, после них, неизвестно. Мирон поджег одну из них. Затянувшись, посмотрел на мирно спящего рядом Славу. Иногда он завидовал его здоровому крепкому сну.       Мирон уже докуривал сигарету, когда вдруг заметил пятно яркого света. Сквозь ночную мглу, смешанную с летящим с неба снегом, он отлично различил, что свет исходит от одной фары. Транспорт, скорее всего мотоцикл, приближался к главному зданию порта.       Мирон тут же разбудил Славу. Они пригнулись в машине так, чтобы их не было видно снаружи. Слава, как и обычно, выглядел вполне спокойно. Казалось, внезапно прибывшие гости не волновали его.       — Что будем делать? — спросил у него Мирон.       — Думаю, надо выйти и выяснить, кто это к нам пожаловал.       — Но… вдруг это Замай? Или Ресторатор? Что тогда?       — Тогда тем более нужно войти и встретить их как полагается. Отсидеться здесь или удрать — вообще не варианты. Остается одно: яйца в кулак и вперед.       — И почему ты такой безумец?       Слава усмехнулся.       Вооружившись, они вышли из машины и направились к главному зданию порта, которая освещала одинокая фара мотоцикла. Все оказалось куда лучше, чем предполагал Мирон: в порт прибыли еще выжившие, услышавшие сообщение по радио. Это была супружеская пара. Маленькая и прекрасно сложенная женщина по имени Ксения и крепкий мужчина — Антон. Они даже были рады тому, что в порту не одни, да и вообще на удивление для такого времени дружелюбно отнеслись к Мирону и Славе. Они остались с ними в порту дожидаться прибытия корабля. 4.       Мирон замерзшими пальцами подносил ко рту тлеющую сигарету. Ветер наконец-то стих, морская гладь стала видна как на ладони. Он стоял на берегу и напряженно вглядывался в далекую линию горизонта. Таймер остановился несколько часов назад, но корабля все не было. Слава о чем-то оживленно рассказывал Ксении и Антону. Он был излишне весел, разговорчив, словно боялся, что если он замолкнет, то тут же сойдет с ума от собственных мыслей. Мирон больше не мог терпеть его трепа, потому ушел на пристань, чтобы побыть в одиночестве.       Горизонт вздрогнул, появилась едва заметная точка над водой. Мирон поморгал, боясь, что это всего лишь иллюзия, но нет — точка исчезла, она даже увеличилась.       — Корабль! — крикнул он.       Выжившие подбежали к нему. Всех охватила небывалая радость.       Вскоре корабль стал виден отчетливо, можно было даже различить алую полосу на его корпусе. Выжившие запрыгали на месте, размахивая руками и выкрикивая что-то радостное, словно это могло заставить корабль двигаться быстрее. Минуты тянулись невыносимо долго, и когда корабль причалил к берегу, такой огромный, казалось, что прошла целая вечность. Мирон уставился на алую линию и не мог поверить, что это действительно случилось — он спасен, апокалипсис остался позади.       — Выжившие! — послышался голос из громкоговорителя с корабля. — Вас приветствует флот Нового Независимого государства. С вами разговаривает капитан корабля Томилин. Я и моя команда спасем вас!       Слова резали по слуху Мирона. Он все смотрел на алую полоску, а внутри тревожно звенел колокольчик какого-то странного предчувствия.       На берег спустились шестнадцать человек в военной форме, с корабля смотрели на них еще четверо. Оказавшиеся на суше оперативно разделились: десять мужчин направились к складу, а оставшиеся пятеро во главе с капитаном подошли к выжившим. Томилин окинул их внимательным взглядом прищуренных глаз и, неестественно широко улыбаясь, произнес:       — Рад вас видеть. Нужно уяснить нюансы, попрошу пройти за мной.       Впереди него шли двое с автоматами наперевес, трое твердо шагали за ним. И выжившие тоже послушно пошли. В главном здании, куда привел их Томилин, один солдат принялся настраивать таймер, другие встали у дверей. Капитан сел за стол и еще раз оглядел выживших.       — Что ж, начнем, — сказал он и обратился к Ксении, пристально глядя ей в лицо. — Кем вам приходятся эти мужчины?       Та ничуть не удивилась такому вопросу. Кивнув на Антона, сказала:       — Это мой муж, а тех парней я впервые встретила здесь этой ночью.       — Хорошо. А вы, — перевел он взгляд на Славу и Мирона, — кто вы друг другу?       — Извините, какое отношение это имеет к делу? — Слава взял оборону, нагло глядя на Томилина.       — Какое дело? Видите ли, на Белом континенте имеют убежище от апокалипсиса сотни выживших. Чтобы существовать там в мире и процветании, мы основали Независимое государство. У нас есть правила. Мы даем начало новой жизни. Нам нужны женщины, чтобы рожать и вынашивать детей, и нам нужны мужчины, чтобы работать во благо новой жизни. Мне нужно узнать, способны ли вы на это. Мужчины, не способные к работе и продолжению рода, не могут проживать в Независимом государстве. Вы родственники?       — Нет, — ответил Слава.       — Что вас связывает?       — Бля, да какая разница?       — Пожелуйста, ответьте, иначе ваша переправка в Независимое государство будет невозможна. Вы гомосексуалисты?       Слава рассмеялся:       — Какой интелегент! Да иди ты на хуй со своим государством и его законами! Вы не людей спасаете, а конвейеры для продолжения рода и работы перевозите. В пизду такое спасение.       — Я бы попросил вас не выражаться…       — Иди в пизду!       Капитан кивнул солдатам у двери. Они ловко скрутили Славу, а затем и кинувшегося на них Мирона и выволокли на улицу. Ксения взвизгнула и побежала было к выходу, но ее тоже схватили.       — К сожалению, вам, — главнокомандующий обратился все с той же широкой улыбкой к прижатым к стене направленными на них дулами автоматов Славе и Мирону, — я в переправе отказываю. Ксения, вы поедете с нами и ваш муж, если захочет, тоже может ехать.       Антон бросился к нему, замахиваясь, но его оттащили назад. Капитан кивнул, и солдат быстрым движением руки по горлу Антона перерезал ему глотку. Алая полоса, точно такая же, как на корабле, очертила его сильную шею. Хлынула кровь. Антон схватился за горло и повалился на землю. Ксения закричала, вырываясь.       Воспользовавшись моментом, Слава схватил Мирона за рукав и рванул к машине. За считанные мгновения они оказались внутри, Слава завел мотор и нажал на педаль газа. Автомобиль сорвался с места. Главнокомандующий не дал солдатам стрелять по нему, решив, что этого уже не нужно. Улыбаясь, он проводил его взглядом и приказал погружать на корабль железо и доски. Ксения билась в истерике в руках солдат. Ее уволокли на корабль.       Мирона трясло. Он вжимался в сиденье и чувствовал по-детски резкое желание разрыдаться.       — Спаслись, блять, — едва слышно прошептал Слава. 5.       Совершенно случайно в Славину голову пришла идея: он остановил машину у невзрачного гаража и кое-как расковырял замок на его двери. Внутри оказалось пусто. Радуясь собственной находчивости, он загнал машину внутрь и запер двери изнутри. Все это он делал чисто автоматически, даже радость от того, что он нашел безопасное место для ночлега, была словно не его, а какого-то другого человека, сидящего в нем. Он все еще не понял, что именно произошло. Он отказывался это понимать.       Он вернулся в машину и наткнулся там на взгляд покрасневших глаз Мирона. Его челюсть дрожала, опухшие пальцы сжимали острые колени, тело сотрясалось в судороге. Карелин уставился на него, не зная, что сказать или сделать.       — Бля, — выдохнул он. — Мирон, я правда не знаю, что произошло. Последняя надежда сдохла, а меня че-то даже не трипует. Я бы хотел орать, биться в истерике, разбить к хуям обо что-нибудь кулаки от тоски и боли, но… Нет ничего этого внутри. Я думал, мне будет невероятно херово, если вся эта история окажется лажей. Но, блин, я и правда не чувствую ничего. Я все также дышу и все также хочу жить.       — Что теперь? –спросил Мирон.       — Хер знает. Нужно что-то делать, здесь точно оставаться нельзя.       Слава достал из пачки последнюю сигарету, вставил между зубов, поджег и затянулся. Дым ударил в голову, убрав все лишние мысли.       — Знаешь, — сказал Слава Мирону, — как-то похуй, что у них там, в их великом государстве. В рот я их шатал. Они и сами скоро сдохнут с такими порядками. По пути сюда, мы столько пережили, я многое понял… Вернее, ты помог мне понять. Оказалось, Гнойный совсем не похуист и гомофоб, а Оксимирон совсем не зазнавшаяся сильная личность… Но все это теперь неважно. Теперь только ты и я. Дальше — вдвоем.       Карелин наклонился к Мирону и обнял за плечи. Провел ладонью по бритой голове, а затем отстранился, заглянул в глаза и сказал:       — Мы будем жить. Слышишь? Жизнь продолжается. У нас с тобой все будет хорошо несмотря ни на что, даже на гребанный апокалипсис. Ты слышишь меня? Все обязательно будет хорошо!       Мирон закрыл глаза, чувствуя, как по щекам ползут горячие слезы. Он уткнулся в шею Славы.              Все будет хорошо. 6.       Едва рассвело, Слава разбудил Мирона и предложил вернуться к Константину. Там он надеялся согреться и обдумать дальнейшие действия. Всю дорогу до хижины Мирон молчал. Он безучастно смотрел в окно, но ничего не видел. Взгляд, пустой и холодный, скользил по заснеженным просторам леса. Внешне он был неподвижным каменным изваянием со старческими чертами лица. Но внутри у него все полыхало. Внутри был пожар, как тогда в «1703», внутри был апокалипсис. Рушились и горели города мыслей. Дым от пожарища застилал разум. И сквозь этот дым пожарища проступали дорогие черты — последнее, за что цеплялся Мирон — черты лица Славы. Густые темные брови, правильный нос, как всегда усмехающиеся губы, едва заметная щетина и блестящие, слегка прищуренные, глаза. Этот образ вытеснил все кошмары, был сильнее пламени и сильнее апокалипсиса.       Дорога между деревьями едва угадывалась, Слава с трудом ориентировался в лесу. Наконец, среди елей, замелькали стены хижины. Остановив автомобиль у самой террасы, Слава обернулся к Мирону и спросил:       — Ты как, в норме?       — Нет, — сухо ответил Мирон.       Слава притих. Он думал, что события вчерашнего дня остался в прошлом, но, видимо, не для Мирона.       Карелин вышел из машины и замер перед распахнутой дверью хижины. В узкий коридор, служивший верандой, намело снега — дверь уже давно была открыта.       — Что-то тут не так, — мрачно произнес Слава и прошел дальше.       Он оказался перед слабо прикрытой дверью в дом. Вошел внутрь. Его встретил резкий холод. В комнате был беспорядок: глиняные горшки и немногочисленная посуда разбиты, обеденный стол перевернут, печка раскрыта. Карелин остановился, борясь со сдавившим глотку страхом. Он знал, что ждет его дальше.       Во второй комнате в самом углу на полу было два окоченевших трупа. Они были изодраны, коричневая кровяная корка окружала их. Василиса лежала, уткнувшись лицом в пол, ее грудная клетка и часть спины превратились в кровяную кашу, ноги вывернуты под неестественным углом. Рядом с ней, сжимая одной рукой ее белую гладкую ладонь, а другой разряженную винтовку, лежал Константин. От его живота почти ничего не осталось. Казалось, что голова упирается в какую-то мантию — шеи тоже не было. В глаза бросался его огромный сапог на левой ноге, правая была босой с откушенными пальцами. Его глаза все еще были раскрыты, а рот разинут — черная дыра в густой бороде.       Слава видел много трупов, но в этот раз его горло сжалось от рвотного позыва. Он выбежал из хижины на свежий воздух, оперся на перила террасы. Мирон вышел за ним.       — Черт, — прохрипел Слава. — Неужели они тоже мертвы?       — Трупы лежат тут, судя по всему, уже несколько суток. Им повезло, что вирус им не передался.       — Повезло? Ты, блять, серьезно? Люди умерли… последние нормальные люди… А ты… Да что с тобой?       — Я не знаю, Слав, — честно сказал Мирон. — Мне кажется, что и мы тоже скоро умрем. Ни у кого нет шанса выжить… Я только одно знаю: умереть я хочу рядом с тобой.       Слава резко прижал его к себе и поцеловал. Губы были холодными и потрескавшимися. Дул ветер, в хижине лежали два трупа, а они целовались. 7.       К вечеру удалось перетащить трупы в небольшой сарай, находившийся в пятидесяти метрах от хижины. Там Константин когда-то хранил дрова. Мирон облил стены сарая бензином и поджег. Это был единственный способ похоронить Константина и Василису, хоть и весьма рискованный: на пожарище могут сбежаться зараженные, которые все еще были неподалеку. Но не все ли равно?       — Будем фаталистами, — говорил Мирон. — Смерть рано или поздно найдет нас. Если сегодня, то значит такова судьба.       Хоть Славе эти его слова не нравились, он все же согласился. Всё-таки, сжечь трупы — лучший вариант. Земля уже промерзла, а нагрузить трупы камнями и спустить под воду было бы проблемно. Оставалось одно — «предать их огню».       Они стояли у занимающегося огнем сарая и пили согретый на печи чай. Яркость огня била по глазам, а кожу щипало исходящее от него тепло. Дым медленно поднимался в гаснущее небо. Мирон вдруг подумал о том, что где-то в этом дыме поднимаются души Константина и Василисы. Неизвестно почему, но эта мысль вызвала у него улыбку.       Впервые за долгое время над головами Славы и Мирона было ясное небо с загорающимися звездами. Если бы Мирон был писателем, то для своей книги он подобрал бы именно такой финал: густой еловый лес, теплый чай, яркое пламя и спокойствие. Но Мирон не был писателем, а этот вечер не был финалом.       Сарай сгорел быстро, тлеющие остатки пепелища забросали снегом. Вдруг стало темно и тихо. В теплой хижине легли спать на полу в первой комнате, обложившись одеялами и теплой одеждой. Погасили свет. Оба лежали, пялясь в густую темноту.       — Знаешь, — вдруг раздался голос Славы, — может, нам остаться тут? Укрепим хижину, заготовим дрова и зазимуем, а там видно будет. По-моему, неплохой вариант.       Мирон немного помолчал, размышляя, потом сказал:       — Да, останемся… Будем пытаться жить тут… Но не так я представлял наше спасение. Я все думал о том, как корабль увезет нас в бесконечные сугробы, как мы там будем кататься на собачьих упряжках и смотреть на северное сияние. А оказывается, что хижина в лесу — наше последнее пристанище.       Слава дышал теплом в щеку Мирона, его глаза в темноте казались двумя безднами. Он говорил:       — Ты был прав со своим фатализмом. Мы можем сдохнуть, можем не проснуться завтра. Но если я и умру, то буду знать, что встречу тебя там, по ту сторону, — он перешел на шепот: — До встречи в могиле.       Засыпали, прижавшись друг к другу, под треск поленьев в печи. Хижину наполняло их глубокое дыхание. 8.       Это было последнее утро мимолетного отпуска в далекой Италии. Мирон отдыхал тут после очередного тура, вымотавшего его и психически, и физически. Это утро было задолго до апокалипсиса, за несколько лет до событий с Карелиным, Маркулом и прочими. Это было такое утро, которое, казалось, к жизни Мирона не имеет никакого отношения, словно обрывок чужой жизни, случайно прожитый им.       Мирон проснулся в просторном гостиничном номере, полном летнего тепла и запаха цитрусов. Белые занавески на окнах едва двигались от слабого ветра, скользившего из открытого настежь окна. Белое постельное белье, белая пена в ванной, яркое пятно фруктов на завтрак.       В номере Мирон не задержался, он пошел к морю. Он помнил, что это последний день, и что уже завтра надо садиться в самолет и лететь в холодный Петербург, но в этот момент он не думал об этом. Он шел вдоль моря; туда, где пляж вливается в дебри тропического леса. Мирон аккуратно пробирался по влажной траве между упругих стволов. Меж зеленых пятен появился просвет, Мирон пошел к нему. Он оказался на скалистом выступе. Под ним — морские волны, над ним — бесконечное синее небо, кругом — жизнь. Он стоял на этом выступе, раскинув руки и дыша полной грудью. Он чувствовал, что жив, что впереди целая жизнь. В нем билось желание прожить эту жизнь так, чтобы не было страшно умирать.       Жизнь.       Тогда Мирон не знал, что впереди — только боль и смерть. Он не знал, что встретит Карелина, не знал, что грядет апокалипсис. Он жил именно тогда. За много лет он жил всего одно мгновение — то самое, когда стоял на скалистом выступе.       Он тогда смотрел на море, небо, лесную растительность и думал: «Сколько веков все это существует! Это море было тогда, когда на него некому было смотреть, а теперь ежедневно в его водах плещутся тысячи людей. Через десятилетия этих людей не станет, а море все еще будет здесь. Воды его все так же будут шуметь, а вокруг будет только небо и очистившаяся от людей земля…». Он чувствовал себя пустым местом, но в тоже время чувствовал в себе жизнь.       Теперь Слава обнимал его плечи в теплой хижине, а вокруг бушевал апокалипсис. Он лежал в темноте, слушал дыхание Славы и треск горящих в печи дров. И он был жив. Он чувствовал в себе жизнь.