Ты — моя Ева

Легкий ветер развевал волосы. Высокая трава щекотала лицо и обволакивала остальное тело, словно одеяло. Олени, чей стук копыт отчетливо слышался совсем близко, совершенно не боялись подходить близко. С громким гулом самолет пролетел, кажется, над самым ухом, и невольно в голове всплыли воспоминания об учениях. Мать звонила после каждого полета, одновременно переживая и гордясь. В последний раз звонила уже она. В последний раз… Подорвавшись и скривившись от звона в голове, она упала на колени, уткнувшись в землю лбом. Боль и неприятные ощущения, наконец, показали себя. Голова не только гудела, но и чесалась от грязи, руки стали липкими, тело тоже было в чем-то перепачкано, а под ребрами саднило от удара, ноги еще оставались ватными, отказываясь подниматься. Да, она еще в аду. И последний раз, когда садилась за штурвал, кажется, было пару часов назад. Глаза прикрылись в попытке всю энергию направить на воспоминания. Вспоминался только отец, и, как он сухо сказал о смерти матери. А она не поверила, ведь разговаривала с ней еще утром. И они планировали праздничные выходные, смеялись с ее рассказов о дядюшке Скотте и о том, что его очередная новая жена наверняка захочет сходить вместе на воскресную службу в церковь. Хоть семьей они были не особо верующей. Вот для чего ей нужен был самолет. Она направлялась в церковь. К Иосифу. Поставить точку. Голова немного успокоилась, и она подняла туловище, превозмогая боль. Но глаза не открыла, догадываясь, что ничего хорошего не увидит. Отец накричал на неё, из-за её неверия в смерть матери. Накричал, но она знала, что, положив трубку, тот заплакал. Уже вечером приехав в родительский дом тихо вошла и подтвердила свои догадки: отец обнимал подушку, а на столе стояли виски и совместная фотография. И она не тревожила его: он был из тех людей, что горе переживали самостоятельно. На похоронах были все, кто когда-либо знал мать. А после она хотела остаться и хоть немного позаботиться об отце. Но он не реагировал на неё, а потом снова накричал. Проглотив колкости и обиду, она послушала Эрла, который, как заботливый второй отец, приглядывал за ней: «Иногда лучше ничего не делать». В висках запульсировало. Эрл сказал так снова, когда они уезжали от церкви. Она решила уйти. И шериф поддержал ее. А потом… Впервые у неё навернулись слезы. Only you Can make all this world seem right Нет. Нет. Только не это. Она замотала головой, игнорируя боль. Ей нужно открыть глаза. Сид не отпустил их, сыграл настолько грязно: даря надежду и отбирая её так… Так. Бог дал — Бог взял. Она не считала до трех и не собиралась с силами. Резко раскрыв глаза, она пересилила желание их снова закрыть. Яркое солнце било в глаза, а зрение все никак не хотело сфокусироваться. Пожалуйста. И её просьба, кажется, сказанная вслух, была услышана. Перед ней была лишь дорога и поле с оленями. Рядом не было трупов, как обычно это случалось. Она увидела их машину в миле по шоссе. На спине все еще висел лук, а в кобуре пистолет. Сбежали и вырубили. Вот, что ей подумалось, до того момента как она с облегчением взъерошила волосы. Липкость с рук перебралась на волосы и лоб. Нет. Пожалуйста, нет. Все руки были в крови, несколько огромных пятен появилось и на одежде. В надежде очиститься, словно этого и не было, она стала тереть рука об руку, лишь больше размазывая уже подсохшую кровь. В какой-то момент и вовсе раздирая собственную кожу. Вскочив, она направилась к ближайшей воде. Но застыла, обнаружив позади двух волков, что на неё не реагировали. Волков она не интересовала: они лишь обошли её, набрали скорость и ринулись за оленями. Хищник на хищника не идет? На их месте были следы крови, что оставили ботинки. Её ботинки. Что она сделала? Ощущая лишь беспомощность, она прошла по следам. Слезы медленно стекали по щекам. Эрл хотел для неё повышения. Поэтому взял с собой: взял её из-за жалоб на бюрократическую работу, взял, потому что думал, что она уже готова. Но кто может быть готовым к такому? К промыванию мозгов дурью, речами и чертовым гипнозом? Кто? Она плохо знала Пратта, перекидываясь лишь дежурными фразами. Хадсон же она тихо и по-доброму не любила из-за того, что именно Заместитель давала ей всю бумажную работу. …воздух наполнился сладким запахом горящей плоти… Она остановилась. Едва не вывернув желудок наружу от спазмов, прикрыла рот и нос рукой. Треск поленьев и огня стал отчетливо слышен. От запаха же воротило и наивно было полагать, что кто-то решил пожарить стейк. Последние шаги давались с трудом. Выйдя на опушку охотника с сараем, её затрясло, и ноги снова подкосились.       — Эй, Салага, — Хадсон улыбается, — ты справишься. Если что, просто положись на меня, — её коса забавно двигается, пока Заместитель пытается раззадорить Помощницу. Хадсон висела в петле с расстегнутой рубашкой, часть кожи на груди была вырезана, как делал Иоанн, и прибита ко лбу, закрывая глаза. Её коса, как и тело, двигались от любого ветерка. Гнев.       — Нервничаешь? — Пратт ловит её, когда та собирается на первое задание с пьяной семейкой. — По правде говоря, меня в первый раз чуть не стошнило, да и заикаться едва ли не стал. Представь? В-вы ар-р-рестован-ны, — и успокаивает её смехом. Тело Пратта прибито к дереву и ему не хватало глаз и левой ноги, а на голове красовалась оленья корона. Рот забит землей, а на дереве выцарапано: Слабый.       — Он переживет это, а не переживет — его вина, не твоя. Ясно? — Эрл пытается ободрить её, кладя руку на плечо. — Твоя мать была чудесной женщиной. И она жива в наших воспоминаниях, помни об этом. И она гордится тобой, дитя, — и у него получается. Эрла, словно свинью, поджарили на вертеле: кожа уже почернела, а одежда уже неотделима от тела. Как свинью, хотя он был для неё всем в последние годы. И это сделала она?! Нет. Не могла. Даже под чёртовым зомбированием не смогла бы. Это все Эдемщики. Не она. Желудок вывернуло желчью. А попытавшись вытереть слезы, лишь окрасила их кровью товарищей. Беспомощность сменилась злостью. Голова снова слегка помутнела, и она заметила зеленые пары Блажи, что перемешивались с дымом от костра. Теперь она обнаружила и блаженные улыбки на каждом лице, словно прибитые гвоздями. Неимоверно захотелось содрать их. Вместе с собственной кожей. Медленно поднимаясь, она не понимает, что ей делать дальше. Как жить с этим. И первой мыслью было потянуться к пистолету и последовать за ними. Сид выиграл. И она тянется к кобуре, даже открывает её. Пистолет слишком привычно лежит в руке: она слишком часто использовала его в последнее время. Ей нужно уйти потому, что жить с этим она не сможет. Не сможет покинуть округ или противостоять одна, или просто посмотреть в свое собственное отражение. И не хочет. Сид выиграл. Белые искры уже начинают танцевать перед ней. Она тоже умрет с этой дурацкой улыбкой от Блажи? Плевать. Не все ли равно уже? И она заносит пистолет, только замирает на полпути.       — А ну стоять! А ну-ка, положи пистолет, тварь, — позади появляется охотница. И она кладет. И закрывает глаза, надеясь, что в темноте не будет ее товарищей. Лучше умереть в темноте, чем с собственными деяниями перед лицом. Она спасала их, так хотела, чтобы всё закончилось.       — Ох, Господи. Это т-ты…? — она не договаривает.       — Я, — голос тих, но от внезапной усталости у неё и сил нет попробовать громче. Она. Потому что в какой-то момент стала чертовым эдемщиком. Быть может, в тот самый миг, когда арестовала Иосифа Сида. Затылком почувствовала дуло ружья. Славно, больше никаких разговоров. Только вот, что-то забилось внутри. Сердце? И где же оно было, когда она вырезала кожу у Хадсон или когда прибивала Пратта к дереву, или разжигала костер над Эрлом? Где? Нет, это не сердце. Это чертовый звериный инстинкт выбил из рук охотницы ружье. Это именно выучка Иакова заставила ударить женщину. И что-то еще заставило бежать сломя голову в глубь леса. Именно это. Не она. И не её сердце. Она должна была лечь прямо там, хотела этого. Тогда почему бежит? Ветки царапают лицо и бьют по телу, ноги скользят по грязи и не удерживают, роняя тело. Но она не останавливается, поднимаясь и снова двигаясь. Сбоку замечает пуму, но та лишь набрасывается на олененка. Бежит еще быстрее, слыша, как стучит сердце с чертовым инстинктом под ребрами. В долбанный унисон. И эта песня страшнее той, что заставлял слушать Иаков. Ноги останавливаются только в хижине, где они с маршалом отбивались от эдемщиков. И не смотря на разум, заходит внутрь, словно потерянная, не понимая, что делать дальше. Сопротивления больше нет. Сил и воли тоже. Она мертва. Тогда почему побежала? Она разносит и так потрепанный дом. Бьет оставшиеся рамки и уцелевшую полку, глупо пинает коробки и добирается до кровати, переворачивает и ее. Гнев кажется хорошей реакцией, но недолговременной. И рыдания снова бьют по ней. Не она. Нет. Кто угодно из эдемщиков, но не она. Разве раньше она не просто убивала? Почему сейчас вытворила еще и такое? Потому, что не она!       — Я, — голос похож на скрип, но помогает принять, — я, я, я, я, — повторяет до изнеможения одно слово. Эдемщица. И слабая. Иди с миром, дитя мое. Рыдания перерастают в смех. С миром. Отпустил он их, конечно. Они и с его острова не уехали. У него все главные члены сопротивления, он показал, что может. Иосиф Сид — Отец округа Хоуп. А что может Салага? Она больше не хочет сражаться. Она долго смотрит в точку, так долго, что уже темнеет. И ей кажется, что кое-что она может. На улице темно, но дорогу она помнит наизусть. К дому Иосифа. К его церкви. Холод не чувствуется, а зверье не попадается на пути. Как и эдемщики. Как и та охотница. Этот путь, словно паломничество в собственных пустых мыслях. Она — пустой сосуд, что требует наполнения. Немногочисленные люди расступаются перед ней, даже не плюя в нее. А двери церкви распахиваются прежде, чем она тянется к ним. И из здания выходят все, кто помогал ей и кому помогала она. Ник, Грейс, Мэри Мэй, Пастер Джером, Хёрк, Джесс, Тэмми, Акула, Аделаида, — все встают во дворе церкви. Она проходит внутрь, и двери закрываются. Иосиф стоит там, где и всегда. Его руки протянуты к ней, и она подходит к нему.       — Ева, — он впервые называет ее по имени, от чего всё внутри сжимается. — Заблудшее дитя. Она подходит к ступенькам, но подниматься не решается, лишь поднимает взгляд на мужчину. Ты забрала мою семью — я заберу твою.       — Прошу, — её едва снова не тошнит. — Укажи мне путь, Отец. Он смотрит снисходительно и улыбается так же. Ладони Иосифа ложатся на её щеки, стирая кровавые слезы и согревая. Успокаивая.       — Библейская Ева совершила грех, за что была изгнана из Эдемского сада, — пальцы ласкают кожу, а глаза пронзительно смотрят туда, где больше нет души. — Но нам ведь не обязательно повторять это? Она качает головой. И Отец притягивает ее ближе, сталкиваясь лбами.       — Ты — моя Ева. Спокойствие волной проходит по ней, хочется вобрать его больше.       — Я вернулась домой, Отец.