Неприкасаемый

В неудобной позе, поджав колени, он облокотился на спинку кресла, что стояло возле окна. Шторы были плотно сдвинуты, благодаря чему здесь царил мрак, тускло подсвечиваемый керосиновой лампой, сиротливо мерцающей во тьме. Нагнувшись над красиво переплетенным кожаным дневником, сидел мальчик. Задумчиво покусывая перо, он раздумывал над тем, как начать свою историю. Язычки пламени искрились, извиваясь в огненном танце, как кавалеры с барышнями пляшут на балу под чарующую музыку оркестра. С головой погруженный в свои мысли, мальчик не обратил внимание на ветвление пламени свечей. По окнам барабанил дождь, и было ощущение, что кто-то кидался в стёкла камнями. Под успокаивающий шум дождя глаза мальчика слипались. Каждый раз он вздрагивал, когда его веки закрывались, и начинал быстро моргать, чтобы не заснуть. Уткнувшись в белый лист бумаги, чернилами он начал выводить первые буквы на девственно-чистом листе неаккуратным почерком. Слова у него плясали, сходя со строчек, точно так же, как и пламя керосиновой свечи. «1 сентября 1991 год.» Дорогой дневник, за окном идет проливной дождь, солнце скрыто за серыми тучами, а ветер дует с такой бешеной силой, что сносит всё то, что попадается ему на пути. Странно, ничего не предвещало урагана… Я не люблю пасмурную погоду, она нагоняет тоску с сонливостью. Думаю, что я не один такой. Не понимаю тех людей, которые любят мокнуть под дождём. Посмотришь на них — они себе улыбаются до ушей, а лица так и светятся от счастья, как у малых детей. Дураки, ей богу! Я иногда удивляюсь взрослым людям, которые, находясь уже в преклонном возрасте, катаются со своими внуками на велосипеде, раскачиваются на качелях до стука, весело хохоча, перепрыгивают через веревочку, играют в классики на улице, ведут себя словно пятилетние дети. Например, мой отец никогда не играл со мной ни в какие игры, сколько я себя помню. Ни в детстве, ни сейчас. Вы что? Какие могут быть игры, когда тебе к учебному году предстоит вызубрить все ингредиенты для зелий, запомнить все растения, научиться летать на метле, так чтобы не падать с неё каждый раз, когда пытаешься запрыгнуть, выучить море заклинаний, научиться нормально держать палочку в руках, а самое главное, чтобы она не выскальзывала из рук, с моей-то неуклюжестью. Чувствую, тяжко мне придётся в Хогвартсе, если я не научусь делать элементарные вещи, которые все уже с пелёнок должны уметь. Кстати, о нём. Дырявый котелок! Совсем забыл поделиться самой главной новостью (точнее будет сказать — похвастаться)! Вчера я получил письмо из Хогвартса!!! Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что я самый настоящий волшебник! Для нас с отцом это было самой лучшей новость на протяжении всего чёртового месяца! Батя был на седьмом небе от счастья. Видел бы ты его выражение лица. Это было что-то с чем-то! На нём читались шок и радость одновременно, так что у папы чуть инфаркт от счастья не случился! Он, должно быть, давно твёрдо для себя решил, что из меня не выйдет никакой волшебник. Между нами, вообще-то мне было немного обидно, отец меня ни во что не ставил, для него я навсегда останусь мелким шкедом. После пропажи мамы он изменился до неузнаваемости. Нет, она не умерла, мама просто бросила нас с отцом, а сама для всех таинственно исчезла. Магдалина скрывается ото всех уже одиннадцать лет. Никто не знает: где она прячется, что с ней, жива ли она… Я стараюсь мыслить позитивно. С мамой всё в порядке, я знаю это. Когда я был маленьким, то часто, перед тем как заснуть, представлял, что мама живёт на необитаемом острове, над её головой светит яркое солнце, небо голубое-голубое, без единого облачка. Босая она ходит по песочку, щуря глаза от тёплого ветра, а рядом с ней бушует море, разливаясь на берегу, повсюду слышны громкие голоса чаек. Маленьким мальчиком мне всегда казалось, будто мама приходила ко мне по ночам, сразу после одиннадцати вечера, в одно и то же время, когда отец уходил заниматься своими делами, думая, что он уже уложил меня спать. Я готов поклясться, что чувствовал её присутствие. Мне, конечно, могло всё это привидеться, не отрицаю, когда я был ребёнком, у меня была богатая фантазия. Тебе решать, дорогой дневник, видел ли я действительно свою маму или у меня просто детское воображение разыгралось. Мало ли что бывает, всякое может привидеться, особенно — когда ты грезишь наяву, мечтая, чтобы мама наконец, вдоволь нагулявшись, вернулась домой к своему сыну, который всю жизнь рос без матери. Реальность — она такова. Жестокая реальность открывает тебе глаза на очевидные вещи. Я никогда не увижу её. Эта далёкая от меня женщина даже не думает о том, что её ждут, о ней волнуются и, несмотря ни на что, всё же не перестают верить, что, однажды, Магдалина Снегг перешагнёт порог этого дома. Мама, где же ты? Почему оставила меня? Твой сын — первокурсник. Точнее, скоро станет им. Как же мне хочется, чтобы ты меня проводила до остановки Хогвартс-экспресса. Я бы махал тебе из окошка поезда до самого конца, пока твоя маленькая фигурка не скрылась бы из виду. Больше для счастья мне ничего и не нужно, лишь бы видеть гордость за меня в твоих глазах и счастливого отца, стоящего рядом с тобой. Я не помню, когда он в последний раз улыбался. Ты разбила ему сердце. За это я ненавижу тебя. Из-за тебя папа остался отцом-одиночкой. Кроме меня у него больше никого не осталось. Я его единственная плоть и кровь, которая его ещё не бросила в одиночестве, как последняя дрянь. Мы с ним многое пережили: голод, холод, бедность. Было время, когда у нас, кроме каши, совсем больше есть было нечего. Квас, да кусок хлеба в придачу, и всё, на этом наш сухой паёк заканчивался. Пока ты там где-то шлялась и продолжаешь шляться до сих пор, я очень сильно болел гриппом, у отца не было денег даже на то, чтобы нанять мне врача, он сам меня лечил травами. В самые трудные минуты своей жизни я всегда вспоминаю о тебе, мама, и не потому, что мне тебя не хватает, хотя это так, иногда мне правда хочется, чтобы ты была рядом со мной, когда я подыхаю от температуры, а не где-то там с каким-нибудь новым хахалем и новой семьёй. Когда я думаю об этом, мне действительно хочется, чтобы ты была мёртвой. Предательница. Ты предала нас, свою семью. Бросила мужа с ребёнком на руках, взвалив на него всю ответственность». На глаза Джо навернулись слёзы. Отложив перо с чернилами, он уронил голову на ладони, тихо всхлипывая. Он чувствовал себя отвратительно, испытывая ненависть к родной матери. Да кого он обманывает? На самом деле ему не хватало её. Джо всё не терял надежду на то, что мама когда-нибудь соизволит вернуться к своей брошенной семье. Мальчику было до безумия одиноко. Паршивое одиночество сводило его с сума, вводя в глубокое отчаяние. «Мама, где же ты, когда ты мне так нужна?» — пронеслась в голове у Джо печальная мысль, мгновенно поселившаяся там надолго. Мальчик с детства мечтал найти свою маму. Даже когда стал взрослее, его мечта не изменилась, наоборот, он стал желать встречи с матерью больше прежнего. Ах, если бы Джо знал, в каком направлении её искать… Он горы свернёт, перевернет всё вверх дном, побывает на всех континентах и во всех странах, в любой точке мира. Он отправится на её поиски даже на край света. Для него не существует невыполнимых задач, всё ему по плечу! На улице раздался раскат грома и Джо поёжился. Ветер расхлебенил окна, свет молнии проник к нему в комнату. Дождь полил с новой силой, заливая все дороги. Капли, разбиваясь о тротуар, разлетались во все стороны, деревья, словно тростинки, раскачивались на ветру, мрачные, таящие угрозу, тёмно-серые грозовые тучи нависли над домом. Прекрасное утро, ничего не скажешь. Первое сентября — начало нового учебного года — стартовало просто отлично. Дверь со скрипом приоткрылась и в комнату вошёл отец. Джо поспешил вытереть оставшиеся дорожки от слёз, дабы быстрее скрыть улики от отца. Вот только вопросов ему ещё не хватало. Спрыгнув с кресла и встав перед отцом по стойке смирно, как солдат, Джо почувствовал неловкость от того, что его комнату рассматривают два чёрных зорких глаза, оценивая обстановку. — Что это ты делаешь в такой поздний час? — спросил он, вонзая в Джо свой острый взгляд. Северус всегда смотрел на него с опаской, ожидая от сына в любой момент подвоха. Мальчишка был озорным, он что угодно мог выкинуть. — Я это… эм, решил сегодня пораньше встать… А ты почему не спишь? — поинтересовался Джо, замявшись на своём вопросе. Отец не любил, когда он включал «почемучку». Северус бросил на Джо вполне ожидаемый недовольный взгляд. — Не твоё собачье дело, — проворчал он в ответ. — Кстати, — о чём-то вспомнил Северус, — помнишь, какой сегодня день? — Да! — Радостно воскликнул Джо, гордо вздёрнув нос. — Хогвартс ждёт меня! Поверить не могу, что этот день наконец-то настал! Папа, я стану настоящим волшебником! Вот увидишь, ты будешь мной гордиться. — Тем лучше. Конечно, всё замечательно, несомненно я за тебя очень рад, но, Джо, я не об этом. В другой раз мы бы отметили твоё поступление, но сегодня нам не до праздников. Твой надсмотрщик. Он пришёл. — Что?! И ты молчал? Где он? — Ждёт тебя на кухне. Он сказал, чтобы ты пошевеливался. Если тебя не будет через несколько секунд, он предупредил меня, что вломится к тебе в комнату. Мой тебе совет, сынок, этого мужчину лучше не злить, он может натравить на нас своих псов из министерства. Делай всё, что он тебе скажет, без возражений. Мне не нужны дома эти уроды, ты понял? — Х-хорошо, пап… Мне очень интересно: какого чёрта он здесь забыл? Мы ведь только недавно были на суде и он решил, что я пока до восемнадцати лет свободен. Неужели министр всё-таки поменял своё решение? — Ради всего святого, угомонись же ты со своими вопросами! Откуда мне знать, что они там решили? Это совет, Джо, они вправе менять свои решения, сколько им вздумается. — Но… Дамблдор сказал… он обещал, что все они отстанут от меня! Что им нужно? Очередное убийство, чтобы выставить меня преступником? Поэтому они подослали ко мне своего цепного пса? Вестнику нельзя верить. — Довольно, Джо. Собирайся, мы с Вестником ждём тебя на кухне, — с этими словами Северус вышел и с грохотом захлопнул за собой дверь, оставив ошарашенного Джо одного. Послышался звук закрывающейся двери, отец исчез из моего поля зрения, оставив одного разбираться со всем этим дерьмом, происходящим в моей грёбаной жизни, от которой я с радостью откажусь, если мне вдруг представится такой чудесный шанс, я буду первым стоять в рядах, подставив палачу голову на отсечение. Какой толк с тупой головёшки? Раз меня всё равно мечтают отстранить, спрятав ото всех людских глаз, бросив гнить в камере в компании дементоров. Вы что? О таком же чудовище, как я, не должна знать ни одна живая душа, иначе начнётся — катастрофа. Все всполошатся, узнав, какое опасное огнестрельное оружие массового поражения скрывает Министерство. Будут бунты, волшебники начнут сомневаться в том, что Министерство защищает их и обычных маглов от опасности. В их головах появятся сомнения во всей этой ситуации, касаемой моего дела, которое до сих пор в кругу определённых, верхних лиц является самой обсуждаемой темой. Конечно, идущей после исчезновения величайшего тёмного мага в истории и мальчика, который чудесным образом выжил, когда вся его семейка отбросила коньки. Знаменитые Поттеры. Мать Гарри — Лили — отдала свою собственную жизнь за своего сына, её жертвенность поистине восхищает меня. Хотел бы я себе такую маму. Моей-то на меня похер. Всю жизнь я рос, не зная, что такое материнская любовь. И, в принципе, что такое любовь в целом, наши отношения с отцом не назовёшь тёплыми, он совсем, не отличаясь от всего стада тупых баранов, боится меня, поэтому он обращается со мной жёстко, совсем не так, как в других нормальных, адекватных семьях родители общаются со своими детьми. Я так ждал от него сегодня восхищения, восторженных слов, мне хотелось от него услышать: «Я горжусь тобой, сынок! Ты у меня такой умничка, уверен, что ты станешь одним из великих волшебников, таким, как Альбус Дамблдор. Великий он человек. Я верю в тебя, Джо, тебя ждёт удивительное будущее и много новых открытий, главное, не сдавайся и всегда следуй за своей мечтой!» Какие-то обычные слова поддержки, вроде этих, придали бы мне сил, веры в себя, приободрили, добавили красок в этот ужасный, серый день. Мне никто никогда не говорил тёплых слов, единственные слова, которые я слышу каждый день — это «Он опасен!», «Что прикажете делать с этим мальчишкой?», «А может, скормим его душу дементорам?», «Бедняга Северус, не повезло ему с сыном, этот пацан — чернее самого дьявола, он насквозь пропитан тьмой», «Мальчишка умеет лишь убивать, на большее он ни на что не способен», «Всем было бы легче, не появись на свет эта тварь!» В мою сторону сыпали одни проклятья, что бы я не сделал, для Министерства я всё равно останусь падалью. Они все в страхе. Никто ещё не знает, как бороться с заразой, сидящей внутри меня. Она неизлечима. Я — словно чума, сеящая вокруг одну лишь смерть. Смертоносный снаряд, уничтожающий всё живое. Машина, созданная для убийств, которую, с самого начала, запрограммировали убивать: всех без исключения. Монстр. Дьявол. Зло. Это всё про меня, вот кем я являюсь. И Вестник притащил сюда свой тощий зад, чтобы лишить меня самого ценного, что у меня есть — свободы. Проклиная свою «везучесть», посылая к чёрту весь этот долбаный мир, полный дерьма, обозлённый на паршивое Министерство, я со всей яростью начал кромсать и ломать все вещи, от несправедливости, слёзы щипали глаза, готовые покатиться по щекам в любой момент. Ну нет! Я не собираюсь плакать! Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Я не доставлю Вестнику подобного удовольствия. Я им всем покажу! Подняв табуретку над головой, я бросил её в дверь. Раздался шум удара и треск сломанной ножки. С кухни послышались ругань отца, голос Вестника и лай собак. Заметавшись по комнате, отчаянно я искал место, где можно спрятаться. Бесполезно прятаться, эти псины выучили мой запах наизусть, они меня из могилы достанут. Думай быстрее, Джо, время на исходе, у тебя минута на то, чтобы придумать план по спасению своей шкуры. Ты же не хочешь в Азкабан. Верно? Рыская глазами по всем потайным уголкам, я так и не нашёл подходящего места для временного укрытия. Практически в последний момент, когда шаги отца с Вестником были слышны всё отчётливее, я, слава небесам, вспомнил, что у меня в спальне есть, мать вашу, окно! Какого хера я так затупил? От страха, наверное, мозг отказывается думать! Совсем, что ли, с головой не в порядке стало? Тупой дятел. Боже мой, вскройте мне кто-нибудь мозг! Почему я сразу об этом, болван, не задумался? Окно! Вот моё спасение! Честное слово, Бог, если ты есть и меня слышишь, я не забуду в честь своего грандиозного побега поставить свечку. Аминь. Глубоко вздохнув, я ринулся к окну, раскрыв форточку, в лицо сразу же ударила свежесть, дождик всё ещё лил, оставляя за собой огроменные лужи, босой, в одной пижаме, я успел перелезть через окно, до того как в комнату ворвались отец с Вестником. Приземлившись на мокрые кусты с подсолнухами, растущие возле нашего дома, лицом упав в грязь. Пижамные хлопковые штаны быстро промокли, не успел я оказаться на улице, стопы ног увязли в ближайшей луже. — СЕЙЧАС ЖЕ ВЕРНИСЬ В ДОМ, МЕРЗАВЕЦ!!! — во всю глотку орал Вестник. — БЕГИ! БЕГИ! ДАЛЕКО ТЫ ВСЁ РАВНО НЕ УБЕЖИШЬ, ОТ МЕНЯ ЕЩЁ НИКТО НЕ УХОДИЛ!!! МОИ КРОШКИ, ВЗЯТЬ ЕГО!!! ПРИВЕДИТЕ ЭТОГО ПРОКЛЯТОГО МАЛЬЧИШКУ КО МНЕ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ, ЖИВО, ВЫ СЛЫШАЛИ ПРИКАЗ!!! Сзади меня послышался лай собак. Ублюдок всё-таки натравил своих грязных, вонючих шавок, ненавижу гада. Пропади всё пропадом! Я ругался про себя, перебирая под нос все известные мне проклятия. Перебьются, я не попадусь снова в его скользкие лапы. Не дам им себя поймать. Чего бы мне это ни стоило. Кое-как, ползком передвигаясь по Земле, залитой по колено грязными лужами, я, как последний идиот, из всех своих оставшихся сил пытаюсь доползти до более менее сухой тропинки, мечтая лишь обо дном: освободится от этих зарослей. На пожелтевшей, ржавой траве блестели капли дождя. Только наступивший первый день осени уже подарил нам первую осеннюю грозу. Лепестки подсолнухов от сильного дуновения ветра срывались с цветов, вниз головой летя на землю. Воздух пах прохладной свежестью. От его кусачего холода по моей коже побежали мурашки. В одной пижаме оказавшись в ненастную погоду на улице, я весь продрог от ледяного ветра, сковывающего меня в своих объятиях. За одно короткое мгновение я успел множество раз пожалеть о своём неправильном решении. Так я совсем своего отца до сердечного приступа доведу, некрасиво я как-то поступаю. Какой же я сын после этого? Я прекрасно понимаю, что ужасно обращаюсь со своим единственным, пожалуй, живым родственником, который вообще у меня остался. Чувствую, что в следующий раз, когда мы с ним снова увидимся, он меня на куски разорвёт. О, вы даже не представляете себе, каким мой отец может быть обидчивым! Да, поэтому я лучше, от греха подальше, постараюсь не попадаться разъярённому зверю на глаза. Совесть, конечно, разыгралась во мне в самое неподходящее время. В чём дело, чувак? Что с тобой не так? Ты уже твёрдо решил, что ноги твоей в этом проклятом доме больше не будет. Забудь про своего папочку. Ты ему всё равно одни проблемы создаёшь. Они вместе с Вестником собираются бросить тебя за решётку. Так что же тебя останавливает? Беги и не оглядывайся. Беги! Мои ноги стали словно ватные и не могут двинуться с места, оцепенев, я замер, точно статуя, не в силах больше передвигаться дальше. Про себя я молился Богу: чтобы поскорее исчезнуть из этого грёбаного места. Я не способен сделать ни единого шага, потому что прочно привязан к родному дому, к тому же, как огня, боялся гнева отца. Я не хочу, чтобы он разочаровался во мне. Интересно, как бы я отреагировал, если бы мой собственный сын точно так же поступил со мной, нагло сбежав из дома без разрешения? Я считал бы себя ужасным отцом. Отец, должно быть, тоже так будет думать. Нет, я не хочу чтобы он думал, что я не люблю его, в конце концов, он же мой папа. Из-за своих мыслей я так и не дёрнулся с места. Будто неведомая мне сила не отпускает меня, не позволяет сбежать. Но… в этой жизни не может быть всё просто… Я словно попал в ловушку, из которой невозможно выбраться, — это конец. Я в тупике. — Ни шагу дальше! Я приказываю стоять тебе на месте, паршивец. Если ты ослушаешься меня, Джо, и сделаешь хоть один шаг, то, клянусь тебе, сукин ты сын, я тебе такое устрою, попадись ты мне на глаза! Да я тебя собственноручно посылкой Министру отправлю, ох, как он обрадуется! Уж там-то, я уверен, из тебя мигом всю дурь выбьют. На замок бы тебя посадить, и ты сразу как шёлковый станешь! — вопил отец, надрывая глотку, чуть ли не вываливаясь из окна. Довольный Вестник, ухмыляясь своей дьявольской улыбочкой, придерживал отца сзади за ткань его плаща, дабы не позволить Северусу окончательно навернуться с подоконника, следом за его горячо любимым сынком. На лице Вестника читалось не скрытое презрение, на лбу у него виднелись складки, показывающие явное недовольство, я сразу же заметил бросающуюся в глаза ненависть в его взгляде. По всему его виду можно было понять, что он далеко не в восторге от нахождения здесь. Притворно напускаемое на себя хладнокровное спокойствие ему давалось с большим трудом, за пять лет знакомства по человеку запросто можно догадаться, когда он пребывает в ужасном расположении духа. Я с лёгкостью читаю Вестника и его трудно-контролируемый гнев. Мне достаточно одного взгляда на его лицо, чтобы понять, что он сегодня точно не в духе. На нём, как обычно, была надета его рабочая чёрная солдатская форма с погонами, которую он, наверняка, отжал у какого-нибудь магла-военного, весь верх то ли пиджака, то ли кителя был увешан золотыми значками. Чёрная чёлка прилизана назад, демонстрируя длинный шрам над его правым глазом. А ведь я всё ещё не знаю, где он его получил, хм, единственное, на что я могу надеяться, так это на то, что ему было больно. Наверняка, он долго мучился, когда, ну не знаю, допустим, зверь, сделавший ему этот шрам, доставил Вестнику кучу страданий, жаль, конечно, что он до сих пор ещё жив. Ну ничего, это дело поправимое, я сам его рано или поздно убью, когда он меня уж слишком сильно выбесит, а пока пусть живёт, страдает. Хи-хи. Да что ж такое?! Снова я отвлекаюсь, думая не пойми о чём! Убийство Вестника, в любом случае, может подождать, разберусь с ним лет так через двести! Хо-хо-хо, если он сам к тому времени свои коньки не отбросит. Т-а-а-а-к, л-а-а-д-н-о-о-о, сколько уже можно?! Вестник, Вестник, такое впечатление, что он занимает у меня все мысли! Прочь из головы! Пофиг, для меня он всё равно уже давным-давно сдох. Всё. Закрыли эту тему. Вообще-то, у меня есть дела поважнее трупака Вестника! Мой отец только что, можно считать, в открытую сказал мне, что он хочет от меня избавиться! Я тут, значит, распинаюсь, не могу нормально свалить по-быстрому в закат, уже какой-то десяток долбаных секунд до сих пор стою на прежнем месте, как ненормальный! Как раз-таки беспокоясь за состояние психического здоровья «дорогого папочки», который, вместо того чтобы отблагодарить меня, что я пока ещё не удрал нахер из этого сумасшедшего дома, орёт во всю глотку! Посмотрите, что я вместо благодарности получаю взамен — папуля брешет на меня, как с цепи сорвавшаяся собака! Вот, что из этого получилось, Джо, а это, дорогой, во всём виновата твоя внезапно появившаяся совесть. Эх, говорил же тебе, дурень, беги, покуда можешь! А что сейчас? Сейчас, в принципе, особо ничего не изменилось, ты всё ещё здесь, а Вестник с отцом находятся на расстоянии вытянутой руки. Мда, далеко я, однако, убежал… у-у-у, как далеко-то! И дома не видно! Красота! — Во-первых, папа, я тебе не сукин сын. Во-вторых, хм, раз я сукин сын, то это получается, что и ты — сука? В-третьих, да пошли вы оба на хер. Хрен вы меня поймаете. Пока-пока, папа. Аривидерчи, Вестник! Надеюсь, что я больше не увижу твою противную морду, чувак! Гудбай! Повиляв на прощание своим драгоценным задом, я пустился наутёк, искренне веря в то, что уж слишком сильно не вывел Вестника из себя, иначе мне будет капут и моя песенка давно спета, готовьте мне гроб, господа.