Неприкасаемый

Прижавшись брюхом к земле, раздвинув, вытянутые передние лапы, издав последний, предупреждающий рык, просочившейся сквозь шум ливня, бьющего по тротуару, оторвавшись от задних лап, собака бросилась в прыжке на ошарашенного Джо. Сглотнув, он зажмурил глаза, надеясь на то, что когда он их раскроет, четвероногий друг исчезнет из вида, но возродившийся пес, словно феникс переродившийся из пепла, оставался все таким же реальным, даже и не думая исчезать. Джо старался, избегать встречного взгляда с этим ожившем драмоедом, который, навострив уши, уставился на него, будто он был свежей куриной ножкой. Вообще, бессмыслица какая-то! Джо до сих пор, не имел ни малейшего понятия, каким чудесным образом, так получилось, что собачка вернулась с того света! А, может быть, это у него с головой не все впорядке? Что больше вероятнее, чем стоящая перед ним загадка, он даже одним глазком не осмеливался на нее взглянуть, обняв себя обеими руками, он потрясывался от страха, чувствуя вокруг себя, обволакивающий холод, парящего вокруг него невидимой пленкой, ему еще никогда в жизни не было так зябко, словно сама смерть все окутала здесь своим мертвым дыханием, пальцы на руках обмерзли, Джо начал растирать их, чтобы хоть как-то согреть посиневшие ногти. Окаменев от ужаса, он начал торопливо, рыскать глазами по району, пробегаясь беглым взглядом, по ближайшим многоэтажным домам, выискивая проход в какой-нибудь безлюдный двор. Там бы Джо, вслед за этим, смог бы временно, затаиться в одном из темных, заброшенных подвалов жильцов. Когда призрачный пёс посмотрел на меня своими печальными, потусторонними глазами, которые на удивление ничего не выражали, в них не было ни капли ненависти, и от этого моё сердце сжалось. Казалось, что мы с псом поняли друг друга без слов, вся его боль передалась мне. Встретившись с ним взглядом, я забыл, как дышать, по всему моему телу пробежал странный, неземной холод; чья-то грубая рука словно душила меня, объвив свои костлявые пальцы вокруг моего горла. Моя нижняя губа задрожала, я не мог больше смотреть в эти нежевые глаза, которые всего каких-то несколько чёртовых секунд назад переполняла жизнь. Один миг — и её не стало, она утекла, словно песок сквозь время. Одно моё движение — один большой всемирный вирус, проникающий в кожу живых созданий, точно чума, от которой нет лекарства. Я не Джо Снегг, а яд, только смертельный яд, не имеющий права на другое имя. Всё вокруг меня закружилось, Лабрадор превратился в размытое пятно. Я чувствовал себя так, будто раскачивался на громадном колесе обозрения, и меня вот-вот стошнит. На другом конце перекрёстка я слышал заливистый смех девчонки, что происходит? Ничего не понимаю… Почему она смеётся? Пытаюсь сделать шаг — не выходит. Стараюсь успокоить своё сердцебиение. Закрыв глаза, делаю глубокий вдох, мысленно считаю до десяти, как учил делать меня отец. Во время признаков страха, я прямо-таки слышу у себя в голове его всегда такой спокойный, безэмоциональный голос, пустой, как этот призрак. «Когда ты почувствуешь, что страх сковывает твоё тело, а от размера его объёма тебе перекрывает горло, становится трудно дышать и еле шевелится язык, не спеши опускать голову. Переведи дыхание, посчитай про себя до десяти, прогоняй это неприятное, трусливое чувство от себя как можно дальше, хоть за тридевять земель в неизведанные царства. Гони прочь так, как будто это твой враг, не позволяй ему управлять твоим телом, и уж тем более захватить разум. Вздохни полной грудью, каждый раз повторяй про себя: «я не чья-то там марионетка, чтобы позволять собой управлять». Да, легко говорить отцу, когда он ничего не боится, а я всю свою жизнь жил в страхе. Вот что на самом деле было моей клеткой, а не все эти пережитые дни в тёмной камере, где ко мне относились, как к паразиту. Раз, два, три, четыре — пытаюсь последовать совету отца. Всё тщетно, кто бы сомневался. Я был практически уверен в том, что это не сработает. Какой же я, в конце концов, жалкий трус! Ах, отец не понимает, что есть те вещи, которые вросли в твою кожу и их просто так не выдерешь, словно сорняк из дерева. Он прирос к нему и не отпускает, став с деревом одним целым, как и страх стал моим вечным сопровождающим путником. Этот бесформенный, неосязаемый скиталец, возникает, так же быстро как и появляется, он может, продержаться со мной на одну минуту две, а потом, словно задержавшийся воздух в лёгких, обрести осязаемую форму вновь. И никто не заметит, как бесцветный, сырой воздух, подгоняемый, прохладным, дождливым ветром, всё же сумел вернуться в свою прежнюю оболочку. Бессмысленно бороться с тем, что тебя накроет волной. Все же во время злости, или контроля над собой, сжимают кулак? Когда мы сгибаем пальцы, они автоматически касаются ладошки, это в равной степени одно и тоже. В этой неравной битве, я, увы проиграю, прости меня, пап. Чем бы ты не пытался научить своего нерадивого сына, всё равно всегда будет один и тот же результат — нулевой. Мне никогда не оправдать твоих ожиданий. Чтобы он сказал, увидев меня таким беспомощным? Перед глазами Джо сразу же, предстал облик, раздраженного отца, с его бледным лицом и устремленным в его сторону мрачным взглядом, точно как у скелета, с пустыми глазницами, он бы выглядел весь суровым, как сгустившиеся туман, обвивший густую чащу леса. Втянув воздух в лёгкие, тихо всхлипнув, он почувствовал, как по его щеке стекает слеза, слишком часто ему приходилось видеть, недовольное выражение лица отца, эти его привычные складочки между бровями, делавшие его старше своих лет, плотно сжатые губы, придававшие чертам больше резкости и ожесточённости. Нет, я больше не хочу разочаровывать его, быть посмешищем нашего рода, тяжело каждый раз ощущать на себе, изучающий взгляд отца. Он даже и без микроскопа, нашёл бы во мне изъяны. Хоть по нему это и не скажешь, но он пристально наблюдает за каждым моим шагом, любезно считывает все мои промохи, ох эта работа приносит ему особое удовольствие — запоминать мои ошибки, а потом специально напоминать мне про них, как бы пытаясь, мне мягко намекнуть, что я бельмо в его глазу, нестоящее ничего, кроме как насмешки, сквозящей в его взгляде, которая словно бы говорила: Ну, попробуй, вновь, построить бумажный домик, умудрившись это сделать так, чтобы не разрушить его, а я с удовольствием понаблюдаю за твоими тщетными попытками, ведь в конце концов, он у тебя в любом случае развалиться, потому что ты неудачник, у которого всё рушиться, к чему бы ты только не прикоснулся — жди обвала. В его голосе, слышалась, нескрываемая насмешка, шедшая на равне с некой небрежной потешностью, слова, метко, точно пули, доходили до адресанта, оставляя после себя кровавый след на груди, добивая, издыхавшего страдальца. Прежде на него не действовала ни одна пуля, а эта особенная, имела свойство, извлечь из любого, робкого мученика удивленный вздох. Так, и я, каждый раз, замирал, пропуская через себя, ядовитые речи отца, тут же, неожиданно, сконфузившись в размере, внезапно, почувствовав себя крошечной песчинкой, ничего не значащим для него, разве, можно, в какой-то крупице, размером с горошину, разглядеть что-то особенное? Вы её просто не заметите, потому, что эта малышка сливается в воздушном пространстве вместе с остальными пылинками, ускальзывая от вашего взгляда. Всё было бы не столь грустно, если бы погрешностью отца, было только игнорирование моего существования — это всего лишь одна из многих причин, по которой, он мне делал больно. Но самым обидным для меня было то, что он с лёгкостью без всяких распри, поддерживал точку зрения, нашего пресвятейшего совета — кучку олухов, которые нарекли меня, « чрезвычайно опасным явлением». Основываясь на всеобщем мнении волшебного народца, пришедшего к согласию, что я был проблемой не только магам, но и мог нанести вред, непосредственно маглам, поэтому меня и изолировали от внешнего мира, сослав в камеру. Отец не выступал оскорблениям, то и дело, поминутно, сыпавшим в мою сторону, какими только ужасными словами меня не называли, самым, запомнившимся для меня было « бесчеловечное животное». Представляете? Так назвать пятилетнего мальчика! Который даже толком и не успел понять значение всех этих ужасных слов. Эти люди, словно обезумевшие кочевники, накинулись на меня с дубинками, готовые содрать кожу живьём. А я ведь тогда, был совсем ещё глупым, все сидящие, вершили суд над несмышленым ребёнком. Удивленными глазенками, я рассматривал всё вокруг, не понимая, по какому поводу собрали собрание, некоторые лица исказились в презрении, на других читался страх, всех их объединяла лишь одна эмоция — гнев, читаемый в глазах. Увидев, направленный на себя взгляд, одного из мужчин, сверкающий злобой, вот только тогда, я понял истинную причину, кто был виновником торжества, по-настоящему испытав страх. На руки, мне надели наручники, больно, стягивающие запястья, прикусив губу, я старался не захныкать от боли. Позади меня стоял Вестник, следя за тем, чтобы я ничего не выкинул, обстановка была более, чем напряженна, эти варвары, обступили меня со всех сторон, окружив в кольцо. Даже в эту, обреченную минуту, я продолжал, искать поддержки у отца, но он меня предал. Как и все остальные сидящие за тем столом. Тогда, я их и возненавидел всех до единого. Что-то, неприятное, запершило в горле, как будто в гортань проник огрызок, плохо жеваной еды, прицепившись к стенке горла, постепенно, стягивающий всю глотку. Закашлив, сухим кашлем, внезапно, я побледнел, осознав, что начинаю задыхаться, всё реже чувствуя воздух у себя в лёгких. Покачиваясь, я попытался, свободной, болтающейся рукой, дотянуться до горла, но мои трясущиеся ноги, подвели меня в самый последний момент, подогнувшись, я опустился на колени, обхватив свою голову руками, плотно, зажмурив глаза, но когда я их раскрыл, целостная картинка окружающего мира, изменилась в моих глазах. Квартал, как и всё вокруг стало, словно неточной проекцией, показавшимися на одно мгновение, промелькнувшими изображениями, возникшими всего на долю каких-то несколько секунд, а затем, точно, как монитор экрана, потухли вновь. Всё произошло так быстро, что я даже толком, не успеваю понять, что стряслось. В панике, оглянувшись по сторонам, я обнаружил, что снова каким-то, необъяснимым образом, оказался возле витрины магазина. Там, где я, собственно говоря, был совсем недавно.Тот же магазинчик, те же маникены, увидев, которых, впервые, я испугался, теперь они не вызывали у меня страха, но лёгкую неприязнь всё ещё оставили, больше, как по мне, ничего не изменилось, это было всё тоже знакомое мне уже место. Но, простите меня, конечно, за выражение, какого чёрта со мной только что приключилось? Это ребята, дело уже не чистое, запахло чертями. До конца не изведанная ещё мною подружка, похоже на то, что давно смылась и поминай её как звали, да уж ну и дела… Подозрительно, не находите? В моей голове, тут же, начала потихоньку склеиваться картинка из пазлов, с исчезновением, нашей лисичкой со скалочкой, всё становится куда более понятно, эта хвастатая девица во всём виновата! Она как баба яга, пришла, хвостиком махнула, и смылась в тихаря, вот же гадина! Так значит, эта дамочка меня обманула! Какое же здесь, однако, тесное местечко, маги, оказывается, тоже шыркают ночами, по маглавским улочком? Просто чудесно! Мне никогда ещё так не везло! Не зря говорят, что от этих девчонок одни проблемы! Все они кикиморы подколодные. Что эта маленькая дрянь со мной сделала? Ей же, на счастье, что она во время скрылась, останься она здесь, я бы заставил повернуть её заклятие вспять, пока ещё толком не понятно, какой именно сюрпризик она после себя оставила, дранная кошка! Мне кажется, она не могла бы, просто взять и меня перенести, без оставленного после себя говна, где же « подарочек» этой маленькой сучки? Но вглядевшись по лучше, к витрине магазина, сгущённому тенями, особое моё внимание, прикрепило к себе стекло, я замер, пристально смотря на него, почувствовав, как по моей спине противно пробегают мурашки, последнее, что я помню, как из моего горла вырвался крик, но звук из него вырвался не человеческий— это был лай собаки.