Неприкасаемый

      Порывисто хлынувшие потоки звука из моего горла всполошили всё вокруг; раздавшийся рёв, переполненный басом, был таким сотрясающим, что он мог бы запросто открыть конкуренцию самому батюшке грому. По силе, рассёкшему воздух, точно, не оставшись перед ним в долгу. Асфальт под моими ногами словно бы задребезжал, так что на мгновение сложилось впечатление, будто я подскочил на месте, точно пружинистый мячик. Но эта секундная тряска была недолгой, её вообще можно было не почувствовать, так, мимолётный толчок. Противно режущий слух звук, вырвавшийся из лёгких, слышался таким мерзким, что, вцепившись пальцами в шею, я хотел выпотрошить его из глотки собственными руками. На самом деле, мне даже сначала показалось, что он раздался лишь только у меня в голове. Потому что в ушах разрывался стрекочущий, с ума сводящий звук, на миг помутивший моё сознание. Сквозь косой ливень около застеклённой витрины я различил пока что нечёткий контур фигуры, напоминающий по телосложению мальчика. Из-за теней, которые плотно окутали ночную улицу словно покрывалом, сперва было сложно увидеть его лицо, но когда на густом чёрном небе возникла белёсая луна, осветившая своим блёклым светом очертания объекта, стоявшего напротив, я с ужасом узнал в этом дрожащем мальчике себя. В этот момент у меня перехватило дыхание, и я был готов грохнуться в обморок в считанные секунды. Всё в нём было моим: знакомые тёмно-каштановые волосы (но в этот раз они у меня были взлохмаченные и намокшие, чем-то отдалённо напоминающие влажную кору дерева), испуганные карие глаза, доставшиеся мне от матери, смотрели на меня расширенными зрачками. Это сходство… было поразительным. Тончайшая работа! Поражающая точными мельчайшими деталями и приводящая в трепет. Я смотрел как будто прямо в зеркало, и это не могло не привести к волнению.  Что это за магия такая? Невообразимо жуткая. «Неужто этот искусственно созданный гомункул был содран с меня?» Неожиданно появившаяся мысль у меня в голове ввергла меня в неописуемый шок, побудив к непременному действию.  Возникшее вдруг ни с того ни с сего странное желание ощупать себя руками показалось мне обязательным, необходимым. Но как только я проявил попытку сделать движение рукой, почувствовал неожиданную пустоту в плече — тяжести его опоры не ощущалось. Какое всё-таки странное и непередаваемое чувство, когда ты хочешь привести часть своего тела в движение, а эта часть куда-то бесследно испарилась — кисти руки просто не было на своём предназначенном месте.  Не ощущая хоть малейшей частички своего тела, ты чувствуешь себя уже по-другому, каким-то неполноценным, будто твою руку обглодала беззубая старуха из глухой чащи леса. Всё это походило на жестокую сказку из книг, которые Вестник частенько подбрасывал мне в темницу в надежде повысить своё эго, чтобы в очередной раз подкинуть явный намёк. Каждый раз, замеченный мною невооружённым взглядом, даже не нужно было быть гением, чтобы понять, что скрывалось за этим, на первый взгляд, «доброжелательным жестом». Он делал это, как и стоило предполагать, конечно же, не из чистых побуждений, а я, как дурачок, радовался каждой подброшенной им книжке. Если бы я знал, какое наслаждение доставлял Вестнику, читая её, то в жизни не притронулся бы к ней. Как он говорил: «Вот прочтешь историю, поймёшь, какой новый урок я хочу тебе преподать». Я не обращал внимания на его язвительные, напористые речи и не придал никакого значения его словам — тогда я ещё плохо различал интонацию Вестника и мог не заметить прозвучавшего лицемерия. Должен признать, Вестника вообще трудно понять. Не всегда то, что он говорил, могло оказаться ложью или правдой; он, как искусный змей, умел подстраиваться под ситуацию. Даже скажи он правду — она прозвучала бы от него, как шутка. Но он никогда ничего не давал просто так, в каждой его подброшенной плюшке имелся посыл, каждое действие с его стороны что-то да означало, и не бывало ещё такого, чтобы он в самом деле по чистой инициативе делал что-то хорошее для меня. Сейчас я это уже понимал, ведь сколько лет нахожусь у него под контролем, служа предметом для издевательств. В те моменты… когда он давал читать мне сказки, несмотря на его корыстные побуждения, он даже и не подозревал, как спасал мне жизнь. Становилось не так страшно, густые тени были уничтожены, всякие звуки заглушались, я ничего не слышал, погруженный в сказочные, добрые истории. Так я хоть как-то видел мир за пределами промёрзлого подвала. Я ощущал себя розой, запертой в застеклённом сосуде, и кроме этого сосуда для меня ничего не существовало вокруг. Только одна бездна, окружившая стеклянную ёмкость. Клетка снаружи — клетка внутри, где бы я ни был — ловушка преследует меня, загоняя в тупик. Ничего не изменилось. Слёзы покатились у меня по щекам. Девчонка что-то очень плохое сделала с моим телом, оно стало скованным и каким-то неподатливым, кожа стала липкая и неприятная, что до неё было даже противно дотрагиваться. Всё общее состояние сводилось к тому, что мне хотелось просто-напросто в беспамятстве откинуться. Перед глазами так рябило, как будто я был под действием наркоза. Я совершенно не понимал, что со мной происходило, словно только что очнулся после долгой капельницы. Вся улица поплыла у меня перед глазами, покрывшись мутным слоем плёнки. Ненавязчивый холодок мурашками пробежался у меня по всему телу, покрыв его множеством точечек, маленьких пупырышек.  Откуда-то возникшее знойное марево, кружась около меня клубящимся дымом, обвило меня в своих объятиях, укутав сизой дымкой, исходящей из черноты сгустившихся теней, сплочённо обмотавших округу. Бросив ещё раз заинтересованный взгляд в сторону витрины, тяжело дыша, я ненадолго задержал на ней внимание. Перед моим взором, предстала очень горестная картина, от которой у меня ком встал поперёк горла. Жалкая подделка показалась мне совершенно потерянной, глаза моего двойника беспокойно бегали, осматривая всё вокруг себя и не находя места. Он выглядел так, словно затерялся посреди коридоров, в которых не было двери, способную вывести его на свет. Он впритык упирался в стену, касаясь спиной стекла и застыв, как мраморная статуя, уставившись на меня, круглыми, точно колодец, глазёнками. Его приоткрытые губы, подрагивали, а весь он сам напоминал мне загнанного в угол зверька, смотрящий в лицо надвигающегося на него хищника. У меня совсем не было в планах доводить до шокового состояния своего бедного, и так уже слишком много натерпевшегося клона. Я один из многих понимал, что он чувствовал, смотря на меня. Его взгляд мне был хорошо знаком — так обычно смотрели на меня, даже не будучи я в обличии выдрессированного пса, готового до вылизанной идеальности выполнить приказ своего хозяина за свежую косточку баранины. От нас от обоих исходила опасность, только с небольшими различиями. Лабрадоры убивали про приказу, а я убивал лишь только потому, что не контролировал свои силы. Они существовали как будто отдельно от меня — есть я и моё серно-ядовитое тело, омертвляющее ткани человеческой кожи. Есть большая разница в том, как ты убиваешь. Ты должен сразу для себя понять, кто ты — пешка или самодеятель. Я почти считался вторым, ведь глупо отделять своё проклятое тело от себя, как бы мне ни хотелось, чтобы одна часть меня была оторвана. Мне этого никогда не добиться, не могу же я себя раздробить пополам. Поэтому я не мог спорить с советом магов, которые считали, что я опасен для всего человечества, лишь по тому критерию, что я ничего не могу поделать с въевшимся в меня разъедающим ядом, текущим по моим венам. Как я говорил вам уже прежде, он жил от меня отдельной жизнью, убивал сразу же и без раздумий, его нельзя было остановить подобно апокалипсу. Перекошенное лицо мальчишки, казалось бы, отекло от испуга, покрывшись мертвенной белизной. Он не знал, что я — это он, и мне бы не хотелось причинить себе вред ни при каких обстоятельствах. Мы оба были напуганы по разным причинам. Я от того, что этот пацан был полностью моим зеркальным отражением; вы даже не представляете, насколько это было странным — смотреть на самого же себя и при этом не быть собой. А он думал, что я бешеный пёс. Вы тоже почувствовали наэлектризованное напряжение между нами? Казалось, сам воздух был пропитан страхом, а потом и притаившейся, еле уловимой тёмной энергией, проникнувшей в невидимое пространство. Когда я сделал шаг, мой клон, не в силах больше смотреть на меня, зажмурил глаза, медленно, спустившись по стенке. Тогда я приостановился, замерев, чтобы лучше рассмотреть мальчика. Он тяжело дышал, так, что даже мне на расстоянии было слышно его дыхание. Сидя на корточках, он опустил свою голову между сомкнутыми ногами, обняв колени руками. Осторожно выкинув одну из своих лап вперёд, я старался бесшумно ступать по земле, дабы ненароком не спугнуть и так охваченного страхом бедолагу. Я вёл себя так, чтобы не выглядеть в глазах самого же себя неконтролируемым зверем. Но это на самом деле мало чем мне помогло, наоборот, я только усугубил ситуацию. Господи, да такими темпами я добьюсь только того, что доведу парнишку до сердечного приступа своим мега-устрашающим видом. Зная себя, я бы на месте этого отчаявшегося, замухрышного бедолаги выглядел бы точно так же, даже гораздо хуже, я в этом уверен. Не зная себя, я бы не стал такого говорить: в том положении, в котором находился парень, — моё каждодневное состояние. Теперь мне лучше понятно негодование отца, смотрящего на меня, как на амёбу. Если я так и впрямь выглядел в его глазах, то это полный смех. Он что, правда видит меня таким дохликом? Видя себя со стороны, я так и норовлю ляпнуть: «Что за убожество»? Развесил сопли похлеще самой напуганной девчонки. Что за слабак находится напротив меня? Свернулся в клубочек, словно котёночек, прикрывший носик хвостиком. Было видно, что он старался изолировать себя от меня, бурча что-то себе под нос. Время от времени он всхлипывал, все ещё боясь оторвать голову от ладоней. Я ошеломлённо уставился на него, не зная, что делать. Я никогда не думал, что, когда плакал, выглядел настолько беспомощным, точно белый пушистый зайчик, попавший в лапы лисицы. Я испугался того, что, возможно, всегда выглядел таким изнурённым, исхудавшим и — что самое пугающее — безжизненным. От меня несло скорбью, долей крупинки темноты и вечным, сковывающим в цепи одиночеством, заточившим меня в пустующую тоскливую башню, полную паутины. Обомлев, я был не в силах отвести заворожённого взгляда от истощённого тельца мальчика, беспомощно жавшегося к стенке, будто она могла спасти его от уставившейся на него морды с клыками, стоящей на этот раз слишком близко. Я каждой клеточкой своей кожи чувствовал обволакивающих теневого клона печальных призраков, окружавших его прочным кругом, протягивающих к нему свои мёртвые, костлявые, ветвящиеся пальцы, пронзающих ледяным осколком хрустального наконечника. Я не смог сдержать слёз. «Все они были правы», — пронеслось у меня в мозгу. — «Каждое их слово правдиво». Тьма, поселившаяся в моём сердце, постепенно превращала меня в тёмного колдуна, подобного тёмному Лорду. Она чувствовалась во мне. Хватало только одного взгляда на себя, чтобы увидеть её. Я… я… не хочу, чтобы люди, смотря на меня, чувствовали заражающее зло, я ведь и пальцем никого тронуть не в состоянии, какой из меня убийца? Я люблю жизнь, окружающую меня повсюду: животных, насекомых, птиц, грызунов и даже маглов. Все они населяют наш мир, и я не хочу всё это погубить. Если совет на этот раз прикажет мне вернуться в клетку, я им повинуюсь. Такой монстр, как я, не должен свободно разгуливать по улицам, иначе моя отравленная кожа принесёт смерть всему миру. Да, даже слова Вестника, оказывается, были сказаны не напрасно. Я никого из них не могу винить, они всего лишь пытаются отгородить меня от неизбежного. И пусть, что я до безумия боюсь темноты и надоедливых крыс, которые каждый раз в темнице пытались искусать мне ноги, и, думаю, здесь уже и без объяснений понятно, что с ними становилось. Мне приходилось видеть, как они бесследно исчезали. Охранники, замечая это, тыкали в меня пальцами и говорили: «Ты сам как крысёныш, живёшь среди своих сородичей. Каково же это — чувствовать себя могущественным, высасывая жизнь у своих родителей? Лишаешь себя единственной компании, замухрышка, хочешь сдохнуть среди трупов крыс?». Им нравилось провоцировать меня, чтобы я в очередной раз кого-нибудь убил. Они начинали хлопать в ладоши, словно были на цирковом представлении. А Вестник, вместо того, чтобы остановить их, улыбаясь, наблюдал за мной из тени, прислонившись спиной к каменной стене. Хочу заметить, что он имел достаточно власти, чтобы отозвать своих подчинённых, но он вместо этого наслаждался представлением вместе с ними.

***

По ночам он приходил, мучая меня разговорами, будто ему не хватало того, что происходило днём. В этом сухаре не было ни крупинки чувства юмора. Взглянешь на его морду — сразу подумаешь, что этот уважаемый человек не умеет поддерживать разговоры. Да и не то что разговоры, у него и выражение лица-то всегда одно, ровное, как гладкая стена, а голос бесцветный, словно оледеневшая сосулька. Он отдавался у меня в голове стеклянным эхом, точно мы находились в замёршем замке, где каждая стена была сделана из прозрачного льда. — Ты сколько угодно можешь утешать себя тем, что они сами прикоснулись к твоей коже, что ты не виноват. Уж меня ты не обманешь, ты хотел причинить им боль, иначе зачем тогда убивать? Чтобы они прекратили искусывать тебя — вот ты и убил их во благо себе, так будет продолжаться всю жизнь. Поверь мне, я знаю таких, как ты. Лично наблюдал до тебя за такими же наивными дураками, которые верили, что от своей силы можно жить отдельно. Хочешь узнать, что с ними было? Их всех казнили; сначала долго морили голодом, избивали, проверяли, насколько они выносливы, каков их предел ярости. Всё это проверка, Джо, и сейчас ты её проваливаешь. Хочешь закончить, как твои предшественники? Веди себя тихо, будь послушным, и тогда совет снимет с тебя оковы. А я, наконец, избавлюсь от участи находиться в обществе глупого ребёнка. — Почему я чувствую себя каким-то эксклюзивным экспонатом, за которым вынуждены все наблюдать, осматривать со всех сторон и осмеивать недостатки? Твои солдатики действуют мне на нервы! Ты же можешь поговорить с ними? — Если ты признаешь, что хочешь их смерти. Ты же зол на них, верно? У тебя были мысли распороть им желудок и раскидать их кишки по всей тюрьме? Мы все порой представляем убийство всех, кого ненавидим, поэтому я не поверю, если ты скажешь, что не желаешь лишить этих тупоголовых охранников жизни. Звучит заманчиво отомстить им за то, что они над тобой издевались, они ведь этого заслуживают, не так ли? Ты сможешь совершить справедливый суд. Ведь только ты вправе выбирать, кто будет жить, а кому умирать. С твоей силой, как у тебя, Джо, ты можешь стать Богом Смерти. — Да заткнись ты уже! Хватит нести все эти бредни, у меня и в мыслях не было убивать их. Ну и что, что я их ненавижу? Я не Бог, Вестник, чтобы решать кому жить, а кому умирать. Я не имею на это права, потому что я обычный смертный, и равняться с божественной силой — это безумие. Думаю, нам бесполезно дальше говорить, ты всё равно ничего не понимаешь. — Вот я и говорю, что ты ещё ребёнок. Тебя нужно вести в правильном направлении, если ты не хочешь свернуть на тёмную дорожку, Джо, тебе нужно пользоваться своей силой с умом, поэтому я бы посоветовал тебе пересмотреть свои перспективы. — Э-э-э, минуточку, будь, пожалуйста, так добр, перемотай туда, где ты сказал слово «вести». А точно ли ты имел в виду именно это? Мне показалось совсем другое. Ты сказал «вести», должно быть, случайно — перепутал со словом «контролировать», и такими же близкими по значению синонимами «манипулировать» и «вести на поводке, словно дойную корову». Это ты имел в виду, не так ли? — мой голос сорвался на крик. — Я для министра инструмент, что ли, которым можно так легко дёргать за ниточки?! А как ты, Нес, смеешь сообщать ему гадости за моей спиной?! Ты лучше всех из совета знаешь меня и специально заливаешь им россказни, будто я остался всё таким же, каким был в первый день суда. Разве похоже на то, что я чудовище, жаждущее человеческой плоти и крови? Я всего лишь хочу домой, к отцу. Чёрта с два, Нес, ты был последним человеком в этом убогом тухляке, которому я доверял! Как ты можешь распускать обо мне ложные слухи? — сморгнув слёзы, я продолжил. — Неужели я и для тебя всего-навсего ездовая кобыла? Я прокричал это на одном дыхании, так что у меня даже во рту не оставалось воздуха. Я понимал, что если буду продолжать в том же духе, то снова начну задыхаться. Моё сердце колотилось, как бешеное. Вестник влиял на меня, словно электрический заряд — встряхивал искрами тока. Я чувствовал энергию распространяющегося импульса по всему телу. Мои щёки раскраснелись от злости и обиды. Отвернувшись от него, я опустил веки вниз, смаргивая проклятые слезинки. «Как я мог положиться на верную шавку Фуджа?» — кусая солёные губы, негодовал я про себя, удивившись своему внезапному доверию дрессированному псу министерства. Выражение лица Вестника чуть сгладилось, смягчив приросшую к лицу каменную маску, уголки рта дёрнулись в кривоватой усмешке. Стеклянные глаза замерцали серебристыми искорками. Я дёрнулся от неожиданного, резкого выпада с его стороны. Он судорожно вцепился пальцами в клетку, сквозь решётку протянув кинжал, и подставил острие наконечника к моему горлу. — Сколько раз, адское отродье, я тебя предупреждал, чтобы ты не смел называть меня по имени! — злобно зашипел он, чётко выговаривая каждое слово, звонким эхом отдаваемое в подземелье, наполненное ненавистью. — Забыл, что было в прошлый раз? Я думаю, твоя щека помнит, и ей не нужен повторный эксперимент, — с этими словами он провёл лезвием кинжала по моей правой щеке, надавив на только недавно заживший шрам. Вздёрнув подбородок, я посмотрел на Вестника сверху вниз, встретившись с его затуманенным взглядом, покрытым мутным слоем плёнки прозрачной воды. Точно при утреннем рассвете, когда совсем недавно тонкая гладь реки была ровная и скользящая, словно замороженная. В этот миг я даже не дышал, мне было страшно себе позволить испустить хоть малейший вздох — это сравни тому, когда ты боишься шелохнуться, чувствуя дуло пистолета, приставленного к твоему затылку, и горячее дыхание неизвестного подошедшего к тебе человека. Но мой случай обратный, я видел лицо человека прямо перед собой, и если бы не разделяющая нас решётка, лицо Вестника нависло бы над моим. Его глаза были настолько сильно выпучены, что, казалось, они совсем сойдут с орбит. Взятый на их прицел, я, сглотнув, попытался отойти назад, но у Вестника реакция была мгновенная. Распахнув клетку, он ворвался в неё, поймав меня за болтающуюся цепь. Притянув к себе, он выплянул: — Идиотский мальчишка, я знаю твою настоящую сущность лучше, чем бы тебе этого хотелось — Промолвил он тихим, металлическим голосом, напоминающий мне скрежет когтей, от его спокойного голоса меня пробирало до мурашек. — Она дремлет где-то внутри тебя долгим, беспробудным сном, но она есть, я чувствую это. В тебе есть тьма, Джо, хочешь ты это признавать или нет. В ком-то её больше, в ком-то, наоборот, меньше. От тебя же ей несёт за километр, и твой внутренний монстр вот-вот вырвется наружу. Если мне для этого придётся ещё пару годиков помучиться с тобой, ради этого случая я готов пойти на любые жертвы. Издав нервный смешок, я жёстко процедил сквозь зубы с несвойственным мне спокойствием в голосе: — Да я скорее сгнию в этой вонючей яме, чем позволю осуществиться твоим извращённым фантазиям. Ровно одну секунду можно было наблюдать, как дёрнулись скулы на бледном лице Вестника; мрачная тень, тяжело накрывшая его черты контура, придала его коже землисто-серый оттенок, идеально слившийся с обшарпанными стенами темницы. Застыв окаменелой статуей, он молча смотрел на меня бездонными глазницами мёртвой мумии, поблескивающими холодными искрами. Тонкие, вечно задорно ухмыляющиеся губы растянулись в чертовской улыбочке, от которой у меня на затёкшей шее проступили капельки пота. Оттого, что, застряв в неудобном положении, я был вынужден отклонить спину чуть назад, сократив ничтожно мизерное расстояние, разделявшее нас с Вестником, ещё один бездумный шаг — и он рассыпется в пыль. Мне хотелось крикнуть: «Что же ты творишь, идиот, тебе перестала быть дорога твоя жизнь?» От паники я не заметил, как у меня начали дрожать губы, всякие звуки категорически противились выходить наружу, голос затерялся где-то далеко в гортани, и так было всегда… как только Вестник подходил ко мне, я послушно склонял перед ним голову, словно колыхающаяся трава ветру — тело как будто окаменевало, я просто тупо стоял, боясь сделать лишнее движение. «Чёрт, не нужно было лишний раз его злить». Как же всё-таки хорошо, что он никогда не узнает, о чём я думаю. Это в мыслях я не могу не согласиться с его словами — жизнь в тесной маленькой клетке никак не может не сказаться на характере. Я чувствовал себя в ней, как запертая птица канарейка, которая вынуждена все рассветы встречать в промёрзлом подземелье — видеть эти угнетающие серые каменные стены, черноту длинных, переплетённых дорожек пещер, ржавую решётку перед собой, перекрывающую выход к свету. Должен признаться, эта мгла, пропитавшая здесь каждый сантиметр, не прошла мимо меня. Выйти из этого места человеком, лишённым всяких психических расстройств, просто невозможно. Это не тьма проникла в меня, а я сам вторгся в её покои, надышавшись мокрым запахом тусклых стен. Вся эта пустынная атмосфера, пронизанная мраком, как энергетический вампир — высасывает из меня последние соки человечности, которые во мне всё ещё остались. Но зверь просыпался во мне всё больше и больше, с каждым днём он мечтает поскорее пойти за головами. С силой сжимаю пальцы в кулак, вонзая ногти в кожу. «Даже в этом Нес оказался прав, но я никогда не осмелюсь признать этого вслух». До меня донёсся лёгкий шорох от приближающихся шагов Вестника. Задержав дыхание, в тот же миг я напрягся, втянув в себя живот, выпрямив спину, как будто аршин проглотил, боясь свободно выдохнуть. Ему хватило одного движения, чтобы заставить моё сердце тяжёлыми ударами биться о грудь. Внутри так колотило, словно о грудную клетку крупными горошинами ударялся град. Не зная его намерений, я тихо проговорил: — Ты чересчур близок, отойди от меня на пару метров назад, если не хочешь слиться с пустотой, — я произнёс это, чуть ли не плача. Хрен поймёшь этого Вестника: специально ли он это вытворяет, чтобы навести на меня больше страха, или же он чёртов суицидник. — Что за игру ты ведёшь? Наклонившись, он прошептал мне в ухо: — Я хочу, чтобы ты принял себя. Давай, скажи вслух то, о чём мы вместе думаем, — от его горячего дыхания по всему моему телу побежали мурашки. — Я не понимаю, чего ты от меня добиваешься — забудь про свои сказочки. Знать не знаю, что ты там себе насочинял, и даже думать об этом не хочу. А участвовать в твоих безумных планах тем более не собираюсь. — О, мой дорогой Джо, ты даже не представляешь себе, как у нас всё иронично складывается. Сам того не заметив, ты уже давно как успешно маленькими шажочками следуешь точно по тому направлению, куда я тебя веду, и пока на удивление превосходно с этим справляешься, мои благодарности к вашим услугам,  — улыбаясь кончиками губ, грациозно взмахнув рукой, отведя одну ногу назад, чуть нагнувшись, он сделал реверанс. Его лёгкое, сорвавшееся движение ошеломило меня. Странно было видеть то, как никогда не позволяющий себе шутить Вестник ведёт себя так расслабленно, будто отпускать для него язвительные фразочки — порядок вещей, слишком уж он кокетливо себя ведёт. Это не могло не озадачить меня. Что он уже успел сделать то, чего я не заметил? Нужно быть осторожнее и побыстрее спровадить его из темницы, по-любому он что-то задумал, иначе не выглядел бы таким весёлым. Насторожившись, я напрягся всем телом, всмотревшись в его руки, которые чересчур подозрительно находились слишком близко к карманам штанов, как раз там, где у него лежали оружия. Одна из рук чуть касалась штанины. Нельзя упускать его из вида. От внимательных глаз Вестника явно не ускользнул моё встревоженное лицо, потому что он, видимо, догадавшись, куда я смотрю, с невозмутимым видом выставил напоказ пустые ладони, пожав плечами.  — Как видишь, переживать тебе не из-за чего, хотя должен сказать, что ты меня впечатлил. Ты очень умный мальчик, правда, твоя способность мыслить всегда поражала меня. Я бы никогда не осмелился назвать тебя глупым, такое чувство, будто ты предугадываешь мои действия. Вот и плюсы тюремного заключения из всех узников: ты, пожалуй, знаешь меня лучше всех, при других обстоятельствах мы бы с тобой навряд ли встретились. Да ты бы побоялся даже перейти мне дорогу.  — Ох, уж спасибо за комплименты, от которых у меня аж ком в глотке застрял! Если бы эти обстоятельства наступили, я бы не пожалел при первой встрече зарезать тебя твоим же излюбленным ножом, как тебе такой расклад? А то делаешь меня вечно трусом, думаешь, что я боюсь тебя? Да не капли! Отец и то внушает мне больше страху, чем ты, к тебе я испытываю одну лишь жалость. Под твоей властью целая армия сильнейших волшебников, а что в это время делаешь ты? Лижешь пятки какому-то мелкому старикашке. Неужели ты не заметил — я здесь не единственный пленник? Мою волю у меня хотя бы не отняли, великий лейтенант Нестер Роуландс. Накопленные слова наперебой срывались с моего языка, я больше не мог втихую молчать. Мне хотелось выговориться, страх мгновенно ушёл — злость, накопившаяся из-за Вестника перебила его. Это даже удивительно, что я так долго терпел. Но как только мой вулкан поутих, я тут же понял, что совершил большую ошибку. Чтобы это понять, мне хватило единственного взгляда на перекошенное от злобы лицо Вестника. Его серые глаза мерцали тусклым блеском.Я ещё ни разу за сегодняшний день не видел, чтобы они у него горели таким лютым гневом. Оглушающий звон упавшей цепи заставил меня вздрогнуть. Одна из железных оков выскользнула из пальцев Вестника, расположившись перед моими ногами скрученной змейкой. Аккуратно отшвырнув её в сторону носком сапога, он шагнул вперёд, столкнувшись со мной нос к носу, задрав голову, вперив в меня разъярённый взгляд. — Надо же, вы только посмотрите, у кого прорезался голос! Остёр на язычок так же, как папашенька. Это так мило — яблоко от яблони недалеко падает, тот тоже всё время высовывал язык, когда этого совершенно не стоило бы делать. Терпеть не могу саркастичных циников, к таким у меня имеется свой подход. Проворно скользнув правой рукой за ногу, он ловким движением вонзил ржавый гвоздь мне в ладонь. Невыносимая боль разнеслась по всему моему телу, на изувеченной коже проступила кровь. Беспомощно повалившись на пол и широко распахнув глаза, я уставился на Вестника застывшим взглядом. — От себя не убежишь… — это было последнее, что я услышал от него, прежде чем потерять сознание, слушая шорох его удаляющихся шагов.