Галатея

      — Знаешь, - сказал сидящий на ее столе Джек, — это выглядит довольно жутко. Ангела проследила за его взглядом – на одном из рабочих экранов отображался Шимада, разглядывающий свое отражение в зеркале; этим он занимался все то время, что не убивал людей или не тренировался убивать людей.       Гендзи Шимада проводил бесконечные часы в пустой комнате, совершая однотипные механические движения, пока десяток людей калибровал его импланты, потому что так сказала ему делать Ангела. Гендзи убивал своих людей – тех, кто звал его господином и тех, кто звал его братом – потому что так сказал ему Джек.       Джек сказал ему, что он может искупить все, сделать доброе дело, спасти тысячи тысяч от оружия, от бомб, от наркотиков. Он сказал ему, что Гендзи им нужен. Он сказал Гендзи, что если тот хочет жить, а не мучиться в бесконечной агонии от отторжения имплантов, то он поможет им. Джек сказал, что из-за этих людей Гендзи потерял все, что имел.       Ангела знала все это, потому что это были ее слова.       Гендзи давал имена и адреса, молча шел туда, куда ему указывали, убивал людей. С ним они устраняли очаг за очагом, охотились на людей и данные, собирали все нити и разбрасывали камни.       «Как по маслу» - вот что сказал ей как-то Джек.       Джек думал, что удача у них в руках, бьется в клетке, как птица; Ангела, в свою очередь, не была столь оптимистична. Вот чему научила ее жизнь - сколько ни разбрасывай камни, они все равно не кончаются.       — Думаешь, - спрашивал Джек, — его может закоротить? Шимаду, я имею в виду.       — Это и так происходит, - отвечала она.       Гендзи падал в псевдоэпилептических припадках, путал звуки и запахи, а теперь перестал различать лица окружающих. Три дня назад он пожал руку одному из лаборантов и сломал ее.       Ангела, каждый раз приходящая успокоить его, садилась у кровати и заводила давно отработанные речи.       Она могла бы рассказать, что все это было ожидаемо. Что подобные трудности были предсказаны и что именно на его случае они должны быть решены. Она могла бы рассказать, что его прошивают при помощи технологий, которые существуют в мире едва ли пару месяцев или не существуют и вовсе, и что никто по-настоящему не понимает, с чем им надо бороться. Что ради него она выпрашивала и умоляла. Что она собрала армию лучших умов мира ради него. Что она заключала сделки с дьяволом, спускалась под землю и сражалась с Цербером ради него.       Она могла рассказать, что она бросила к его ногам всю мощь науки. Что они видят фронтир новой эры. Что он - это воплощенная Виктория, победа разума и воли над законами мироздания. Что они - она и он - победили в самой страшной схватке со смертью.       Она могла рассказать, что в сравнение с ним, все они - не более, чем тараканы, древние примитивные твари, блуждающие во тьме случайных мутаций.       Она могла рассказать, что она никогда его не оставит, потому что он - самая совершенная из ее работ.       Что он заставляет голоса в ее голове уйти.       Что вода больше не разрывает ее легких.       Вместо этого она раз за разом повторяла:       я все исправлю,              тебе не о чем волноваться,                     верь мне.       — Но дело не в этом, - говорила она Джеку.       Тогда Джек смотрел на нее точно также, как смотрел сейчас, готовясь к очередной перепалке, которая ничего не решала и ничего не меняла. Каждая их победа и каждое поражение случались еще до начала драки, но они с завидным упорством все равно в нее почему-то вступали: произносили пустые, похожие на терзаемый ветром мусор слова, кривили брови, а в глазах стояла скука.       — Так что думаешь? - спросил ее Джек, — получится?.       Ангела положила планшет на стол, облокотилась на спинку кресла и тяжело вздохнула.       — Надо… - начала она.       — Я опросил всех, они согласны.       — Гендзи…       — Шимада тоже согласен.       Она прикрыла тяжелые от недосыпа веки. В этот момент ее пронзило ощущение ирреальности происходящего - будто последние несколько лет она провела в огромной симуляции собственной жизни, а все ее соратники и подчиненные были просто строкой кода, обреченные бездумно повторять прописанные реплики, складывающиеся в бессмысленные разговоры, складывающиеся в подобие отношений, что складывались в иллюзию реальной жизни. И даже Гендзи - даже его они хотели у нее отобрать.       Ангела вонзила ногти в щеку, чтобы боль отрезвила ее, но какая-то часть сознания все равно была уверена - если она сейчас выйдет из комнаты, Джек продолжит выдавать свои аргументы стулу.       Ничто ни на что не влияло.       — Ангела? – сквозь сомкнутые веки она почувствовала, как Джек склонился над ней, распростерши свои бесконечные, закрывающие свет плечи.       Она ни на что не влияла.       — Я не сплю.       — А стоило бы.       — Знаешь, - все еще не открывая глаз, сказала она, — обычно в таких ситуациях говорят, что сделали все, что было в их силах. Но это не правда. Я не сделала все, что было в моих силах. Я сделала невозможное. Сил, времени и денег, которые мы потратили на Гендзи, хватило бы, чтобы накормить какую-нибудь маленькую нищую страну. И никто не хочет понять, зачем я это сделала. И я раз за разом отрываюсь от своей работы и повторяю, повторяю, повторяю. Я говорю, насколько важен наш опыт. Насколько важно то, что мы вообще способны это сделать. Что проделанная нами работа - невозможная работа - она, как камень, который только нужно сдвинуть. Что через сорок лет мы увидим плоды наших трудов. Что другие сделают эту процедуру дешевле и проще. Что полученные данные помогут решать проблемы, которых мы даже не касались. Я говорю про камни и лавины, про тот мир, что мы вскоре увидим: мир, в котором от кровопускания мы перешли к лазерам, от лазеров - к наномашинам, а от наномашин - к сингулярности. Я повторяю и повторяю слова про новый дивный мир, в котором никому не придется страдать, где некому будет болеть и где никто не должен будет умирать.       Джек молчал. Возможно, он считал должным дать ей выговориться. Потому что он был хорошим другом.       Или потому что в его коде не было прописано подобных диалогов.       — Но потом, - продолжила Ангела, — появляетесь вы, в своих погонах и дурацких начищенных сапогах, и этот ваш доктор Как Его Там с его дурацкими предложениями.       — Вообще-то он на тебя работает.       — … и напоминаете мне, что никакого прекрасного будущего не существует и не будет существовать, потому что мир принадлежит маленьким мальчикам, которые не наигрались в войнушку и хотят превратить то чудо, которое я сотворила, в банальную машину для убийств, останавливающую пули в полете. Пули в полете, Господи! Джек, вам, что, по десять лет?       Ангела открыла глаза и посмотрела на Джека.       В этот момент она поняла, что тот сейчас откроет рот и скажет нужные и правильные слова - что-то, что обязательно вернуло бы ее в строй. Скажет что-то, что разрушило бы все ее сомнения и недовольство, даже если слова эти будет ложью. Джек скажет что-то, чем она сама себя убеждала особо тяжелыми ночами. Он найдет хорошие доводы, снова сделает ее мир твердым и реальным, сделает его настоящим - миром, в котором живые взрослые люди занимаются живыми взрослыми делами и решают живые взрослые проблемы.       — Да, - сказала она, — я сделаю то, что ты требуешь. Создам группу, назначу Как Его Там ответственным.       — И поспишь.       — И посплю.       Джек поправил ворот плаща и повернулся к выходу.       — И все равно это жутко, — сказал он, бросив прощальный взгляд на монитор.       В нем Гендзи Шимада все также стоял перед зеркалом, не сдвинувшись ни на сантиметр.       — Я думаю, что это своеобразная зеркальная стадия, - ответила Ангела, — Его Я образуется посредством процесса идентификации с собственным отраженным образом.       — Да нет, - сказал Джек, - я про то, что как ни зайду, так ты на него пялишься.       Гендзи чувствовал себя пустым.       Раньше он был поверхностным - во всяком случае, так ему говорили. Он, как ему говорили, рос в песчанной почве, знал только песни и пляски, не знал ни о долге, ни о чести.       Человек, говорили ему, должен быть подобным металлу. Он должен быть прочным и надежным - вот что ему говорили.       Теперь Гендзи состоял из металла и знал, что на самом деле тот хрупок и капризнен. Металл постоянно подводил его: заставлял падать наземь, путать лица и имена, требовал холить его и лелеять, перерабатывать пищу до того, как он начнет ее есть, и выводить отходы.        — ...выводить отходы, - говорила скучным пустым голосом Ангела Циглер, женщина из мяса и крови, описывая всю его дальнейшую жизнь.       Ангела Циглер держала его за руку и была так близко, что он чувствовал ее запах - бесполый запах людей в белых халатах - и Гендзи думал о том, какой мягкой и нежной она может быть в его руках.       Ангела Циглер держала его руку в своей и Гендзи думал о ее лилейно белых бедрах и о том, как он возьмется за них своими железными пальцами, и те лопнут, потекут сладким кровавым соком в его руках.       Остальное время Гендзи ненавидел Ангелу Циглер.        — Сейчас будет неприятно, — говорила она, держа его за руку.       Гендзи говорили, что в нем слишком много Воздуха, и поэтому он никак не может схватить жизнь за хвост. Теперь в нем был лишь металл - он был вместо мяса и вместо костей; металл был в его венах и артериях. Металл, сказали бы старики, делает тебя гармоничней.       Металл, знал Гендзи, убивает в тебе человека.       Ангела Циглер держала его за руку и смотрела в монитор, пока медицинские дроны кружили над его телом. Вторая его рука - его железная рука - лежала на одном из столов, вместо с его ногами и пластинами живота. Казалось бы, чем меньше металла, тем больше он был человеком, но это было неправдой - без металла он чувствовал не человечность, а только ужас, заставляющий его нелепо дергать культями.       — Потерпи чуть-чуть, — мягко, словно неразумному ребенку, повторяла Ангела, рассматривая данные.       Гендзи в ответ молча сжимал ее ладонь так, что хрустели кости.       — Мне сообщили, что ты отказался от психотерапевта.       Гендзи отвернулся от нее.       Если бы он мог, он бы рассказал, как в темноте, когда ночь обнажала свои звездные зубы, ему казалось, что реальность расплывается. Что материи становится меньше, а связи теряются. Что его мир становился просторным, как гроб, а взгляд застилало, словно кто-то на лицо положил ему белый платок - такой же, какой положили на лицо отца, когда хоронили его.       В такие ночи, не в силах заснуть, он стоял перед зеркалом, смотрел на свое обезображенное лицо и не знал себя.       Гендзи говорили, кем он был, и он был тем, кем ему говорили быть - он был и ветром, и песком, но теперь от него остался только металл, горящий под чужими взглядами. От взглядов металл плавился и жег его огнем, и он чувствовал все шрамы, все уродство своего существования, и уродство это жалило так, что он растерял все слова.       Сидя на удобном кресле очередного врача, что подобрала ему Ангела, он чувствовал всю бессмысленность и бесплодность слов. Слова были как выжженные на солнце древние отметины - кривые двухмерные отображения, которые надо было собрать в истину;       …. их надо было собрать вместе и уничтожить истину, превратить ее в бледный бесплотный звук, кривой, ничего не значащий образ...       На удобном кресле очередного врача, что подобрала ему Ангела, Гендзи открывал рот и понимал - ему нечего сказать.       — Тебе никто не сможет помочь, если ты этого сам не захочешь,— в ответ на его молчание заметила Ангела.       Присев на кушетку, она положила ладонь на его плечо и сказала:       — Только ты сам способен спасти себя.       Ангела Циглер знала сотни правильных верных слов и именно поэтому он ее ненавидел.