Один вдох на пять аппаратных

      Заглянуть в отдельную палату, чтобы хоть одним глазком увидеть Итачи Учиху, не бегал разве что самый ленивый сотрудник лабораторий. Сам Итачи не возражал — хотя бы потому, что находился без сознания. Со вчерашнего вечера, когда операция наконец завершилась, он ни разу не приходил в себя.       Из-под простыни виднелась верхняя часть Т-образного шва, начинавшегося под ключицей и спускающегося по грудной клетке, чтобы внизу снова разойтись двумя ветвями по рёберной дуге. Этот шов придавал Итачи схожесть с покойником после вскрытия. К сожалению, на этом аналогии не заканчивались. Мертвенная бледность кожи почти что сливалась с постельным бельём. Несмотря на переливания крови, которых за последние сутки было уже два, видимого эффекта пока не наблюдалось.       За головой Итачи монотонно гудел аппарат искусственной вентиляции лёгких. Воздух подавался через интубационную трубку, которую не стали убирать после окончания операции. Несмотря на отсутствие сознания, юноша пытался дышать сам, и Орочимару считал этот момент одним из самых важных в прогнозе. Из-за того, что дыхание было пока очень редкое и довольно поверхностное, аппаратную поддержку оставили в режиме «по требованию», но сам факт его наличия давал надежду, что новые лёгкие понемногу включаются в работу. А это значило, что трансплантация прошла успешно.       Пока что этот успех был единственным. Кроме особенностей, связанных с посттрансплантационным периодом, Итачи боролся с ожоговым шоком. Таргетная Катс-терапия, как называл её Дейдара, привела к появлению множественных прожжённых участков в местах, где раньше находились метастазы. Использование регенерирующих техник для этих областей создало бы риск рецидива, и хоть по предварительной оценке все вторичные очаги были уничтожены, заживление применялось очень осторожно и в меньшем объёме, чем, вероятно, требовалось. Угнетение иммунитета тоже не добавляло радости — чем дольше Итачи находился на поддерживающей вентиляции, тем больше возрастал риск подхватить внутрибольничную инфекцию. Антибиотики, которые и так использовались в комплексной терапии ожогового шока, должны были бы предотвратить или хотя бы отсрочить это осложнение, но персонал всё равно находился настороже.       Итачи держался исключительно на собственных резервах и лошадиных дозах медикаментов. Тишину в палате то и дело нарушало пищание приборов по контролю жизненных показателей и мигание мониторов. Учиха был с головы до ног обмотан проводами: они отходили от прилепленных на грудь электродов, манжеты для измерения давления, пульсоксиметра на указательном пальце. А ещё куча трубок: катетеры, дренажи, системы для введения инфузий, желудочный зонд. Почти что монстр Франкенштейна, если бы о таковом здесь знали.       Для всех было огромным удивлением, когда Орочимару, едва окинув взглядом внесённого в убежище бессознательного Учиху, скомандовал Кабуто:       — Разворачивай операционную, идём ва-банк.       — Он же уйдёт на столе, — попытался остановить его в тот момент ассистент.       — Или до стола, — возразил Саннин. — А безысходность даёт зелёный свет самым безумным идеям.       И безумную идею запустили в работу. Перевели на гемодиализ, чтобы хоть как-то очистить кровь от аутотоксинов. Подали кислород через маску, а когда увидели, что толку мало, подключили к аппарату экстракорпоральной оксигенации. Установили временный водитель ритма. Подготовили шприцы с адреналином и дефибриллятор — на всякий случай.       Всякий случай произошёл дважды за операцию. В первый раз запустили с одного разряда, во второй — с трёх. Итачи относительно неплохо перенёс саму трансплантацию, а вот на взрывах почти сразу дал фибрилляцию желудочков.       — Он всё равно покойник, зачем вы с ним возитесь? — не понимал Кабуто, проводя прямой массаж сердца. — Даже если мы его вытянем, для сосуда он неподходящий!       Орочимару лишь сверкал глазами и сквозь зубы приказывал:       — Работай молча!       Позже лаборанты узнали, зачем Змей вообще за это взялся. Все активные пользователи Мангекё вынуждены были время от времени пересаживать себе глаза — как по причине улучшения техник, так и банальной жизненной необходимости. Орочимару планировал взять это под свой контроль, поставить Итачи глаза не из его клана и спровоцировать развитие новой стадии Шарингана в эксперименте, под влиянием массивной атаки гормонами стресса. А чуть позже — и вовсе покопаться у него в геноме, выделить факторы, влияющие на появление додзюцу, и подсадить их другим подопытным, воссоздавая у них прогресс до нужной степени. Тогда охота за телами Учих отпадёт за ненадобностью. И пускай бытовало мнение, что Вечный Мангекё может развиться только в пересаженных глазах, в которых уже присутствовала предыдущая стадия Шарингана, возможность эксперимента не отпускала Саннина и придавала ему огромный азарт. В конце концов, он спасал Итачи жизнь — заслужил же хоть какую-то благодарность!       Дейдару в палату не пускали. Ему моментально сносило крышу. Он то и дело пинал ножки кровати, чуть ли не носом утыкался в каждый прибор, рискуя зацепить и вырвать из гнёзд провода, и при этом без остановки тараторил:       — Ну что, помогли тебе твои красные глаза? Без меня в могиле бы сейчас валялся, да! Ты теперь просто обязан прийти в себя, слышишь, Учиха? Ты должен признать силу моего искусства!       Собственно говоря, только по этой причине он и согласился участвовать в операции: чтобы доказать всем вокруг, что его искусство лучше Шарингана. Доказал или нет, сказать было сложно, но сам Дейдара упивался «возмездием» и был уверен, что теперь Итачи перед ним по гроб жизни в долгу. Орочимару лишь снисходительно кивал, как перед умалишёнными, и в присутствии подрывника показательно упоминал, что без его содействия у них бы ничего не вышло, хотя так оно, по сути, и было. Но в палату не пускал всё равно.       Все скрещивали пальцы и ждали очередной ночи — одновременно с надеждой и опасением. Как показывала практика, все фатальные сбои предпочитали свершаться именно в тёмное время суток. А пока солнце только садилось за горизонт, Итачи упорно боролся за жизнь, хоть со стороны это не было заметно. Боролся в ритме одного собственного вдоха на пять аппаратных.