Один вдох на пять аппаратных

      Дежурные тоже были людьми. Которые порой испытывали сложности с бодрствованием сутки напролёт. Потому на третий день послеоперационного периода Итачи один из наблюдателей не смог справиться со сном и в пять часов утра проход в палату оказался условно открыт.       Стоило ли говорить, что Дейдара ждал этого больше всех?       Ограничения Орочимару его раздражали. Достичь вершины своего искусства и не иметь возможности свободно смотреть на результат — величайшая мука для творца. Проскочив мимо посапывающего в кресле лаборанта, он небрежно перепрыгнул провода и оказался у кровати. Юноша нагнулся к самому лицу своего в прошлом врага, а ныне воплощения триумфа, и завёл привычную шарманку:       — А ты всё дрыхнешь, упырь. Не для того я на тебя глину тратил, да! Если ты сдохнешь, не оценив моё искусство, я заставлю Змеюку воскресить тебя в Эдо Тенсей. Я тебя из-под земли достану, неблагодарная ты сволочь!       На этих словах Дейдара от всей души хлопнул Итачи по правому плечу.       Он даже не успел пожалеть об этом экспрессивном жесте, когда два красных глаза с чёрным узором распахнулись в паре десятков сантиметров от его собственных и палата со всем её содержимым исчезла для подрывника.       Вокруг всё окрасилось в багряный. Возмущённый внезапной переменой окружения, Дейдара попытался рвануть с места, но не смог даже на миллиметр сдвинуться с места. Опустив голову — единственное, чем он мог двигать — юноша обнаружил, что замурован в статую. Все попытки пошевелить руками или ногами проваливались с треском. Наконец, отчаявшись, Дейдара поднял глаза и встретился со знакомым до боли взглядом. Холодным и уничтожительным.       — Быть может, ты расскажешь мне, что здесь происходит? — спросила чёрная фигура Итачи.       — И ты ещё спрашивать смеешь? Да я жизнь тебе спас! — Дейдара сразу перешёл на гневный визг.       Мрамор статуи моментально достроился ему до подбородка.       — Сдурел?! — ещё громче заверещал подрывник. — Выпусти меня из этой безвкусицы! Это противоречит всем понятиям искусства!       — Спрашиваю ещё раз, — спокойно повторил Итачи. — Что здесь происходит? И что ты со мной сделал?       — Угадай, дохляк коматозный, — Дейдара сплюнул на пол.       — Ладно. По-хорошему не хочешь. Значит, поговорим, когда успокоишься.       Холод мрамора переполз на щёки, скулы, перекрыл рот и нос, запечатал голову в подобие шлема. Подвижными остались только глаза. Яростно мыча, Дейдара пытался высказать Итачи всё, что думает о нём, но проклятый камень не давал разжать губы. Всё, что он видел — раздражающе спокойную физиономию прямо перед собой и в то же время недостижимо далеко.       А потом откуда-то очень издалека, словно из-под воды, послышались крики, слов в которых было не разобрать, и мир вокруг Дейдары погрузился во тьму.       — Ты на него посмотри! Не успел включиться сам — включил Мангекё. Кабуто, срочно в наркоз его!       Оглушительный писк всех приборов, регистрирующих физические показатели, дал ясно понять: что-то пошло не так. Орочимару и Кабуто ворвались в палату, синхронно проклиная сонного дежурного, и застали Дейдару, застывшего над кроватью, который неморгающим взглядом уставился в открытые глаза Итачи с активированным Шаринганом. Двойная доза внутривенного препарата для наркоза быстро вывела Учиху из этого состояния, а Дейдару только и успели поймать перед падением на пол. Мелькающие на мониторах цифры демонстрировали, что такая вспышка активности не пошла на пользу Итачи и активация энергозатратной техники нанесла существенный удар по резервам.       — Дейдара — идиот, — раздражённо прошипел Орочимару, оттаскивая подрывника на кушетку и тыча ему под нос ватой с нашатырём. — Если бы он своей самодеятельностью не вывел Итачи из комы, сегодня же пустил бы на органы.       — Зачем так, Орочимару-сама, — захныкал тот, постепенно приходя в себя. — Сначала он, теперь вы.       — А с какого чёрта ты к нему полез?! — шикнул Саннин. — Человек приходит в себя и понимает, что он примотан к кровати и весь утыкан проводами. При этом у него болит всё тело, а из-за кучи лекарств мозги не сразу осознают, что происходит. Конечно, он воспринимает это как опасность и начинает действовать на инстинктах. А первый инстинкт Учих — включить Шаринган и уже потом, в гендзюцу, разбираться, что к чему. Даже если сам на грани смерти и на технику тратишь последние силы.       Так или иначе, дело сдвинулось с мёртвой точки. Искоса наблюдая за аппаратурой, Кабуто озвучил зависший в воздухе вопрос: кто сообщит Итачи, когда тот снова придёт в себя, что его прооперировали против воли. Брать на себя такую ответственность было жутко даже для Орочимару.       В конечном итоге докладывали все по очереди, включая несколько лаборантов и более-менее отошедшего от Цукиёми Дейдару. Перед этим подстраховались лёгкой дозой седативных, тройным узлом зафиксировали конечности на выдвижных перилах и завязали глаза. Для ослабевшего Учихи оказалось вполне достаточно. В детали никто не вдавался. Рассказывать о своих планах на дальнейшие опыты с развитием Шарингана Орочимару тоже пока не стал. Итачи новости не понравились, и как только он начал мычать и дёргаться, Кабуто снова включил инфузомат и погрузил пациента в медикаментозный сон. Который, впрочем, подействовал не так хорошо, как ожидалось.       Первые сутки после пробуждения прошли тревожно. Несмотря на успокоительные, Итачи всё время стонал, а пару раз даже срывался на подобие крика. Особенно остро он реагировал на повороты за руки, которые Кабуто периодически совершал для профилактики пролежней. Как выяснилось позже, любое взаимодействие с руками причиняло ему боль: даже во время незначительных перемещений с целью перестановки катетера. Будь Учиха в сознании, наверняка бы терпел до последнего, но так как функции мозга угнетались препаратами, страдания немедленно озвучивались при любых манипуляциях с его телом.       — Не нравится мне это, — заключил Орочимару, поднимая локоть Итачи, чем опять спровоцировал стон. — Нужен рентген.       Перевезти кровать на колёсиках в аппаратную не составило большого труда, и уже через час причина странных реакций открылась во всех деталях.       — Решето, — кратко констатировал Кабуто.       — И кто это его так, хм, — пробормотал Дейдара. Орочимару посмотрел на него, как на круглого дурака.       — Сколько метастазов в костях было… — задумчиво протянул Якуши.       — Это ухудшает прогноз, — Орочимару скрестил руки на груди. — Что-то надо с этим делать. Ему бы силы на общее восстановление направлять, а вместо этого всё полетит в закрытие дырок.       — Можно закрыть протезами, да, — предположил Дейдара.       — А рёбра? А позвоночник? Тогда уже сразу в экзоскелет запаковывать, — съязвил Орочимару. — Нет, здесь надо регенерировать. Своей пролиферации у него нет и не будет, пока держим на цитостатиках. Как и иммунитета. Без вмешательства он очень быстро превратится в одно большое скопление секвестров*.       — Вы же говорили, что нельзя. Риск рецидива, — напомнил Кабуто.       — Против риска смерти, — отрезал Саннин. — Он мне ещё нужен, чтобы так просто всё бросить.       В этот же день Итачи сняли с интубации и перевели на кислородную поддержку через маску. И начали понемногу заживлять множественные пробоины, оставленные взрывами в местах метастатических очагов. Кабуто не переставал удивляться, как он так держится на сравнительно небольшом объёме чакры.       — Не хотел бы я оказаться на его месте, — признался Дейдара, поглядывая в анализы из-за спины Орочимару. — Мало того, что смертельно болен, так ещё и не может обратиться ни к одному врачу, потому что нукенин. Кто в здравом уме возьмётся лечить нукенина?       — Я же взялся, — буркнул Змей, оценивая показатели крови. — Надеюсь, что не зря.       А вместе с ним надеялся весь рабочий коллектив. У каждого были свои на то причины, но один факт был безоговорочен для всех: впервые за столько лет в этом убежище не ломали, а спасали чью-то жизнь.