333 TRIBLE CABIN 333

Время идет ненормально-быстро, и всё вокруг меняется с такой же скоростью. Неизменным остается, в окружающем Хосока мире, только одно – отношение. Отношение к Чонгуку. Этому мышонку уже шестнадцать, и наблюдать за его поведением со стороны, за сменой желаний и настроения, за тем, как он копирует самого Хосока – очень забавно. Быть для кого-то примером приятно, однако, даже при таком раскладе его время от времени распирало вспышками неконтролируемой злости, когда чужое подражание неожиданно цепляло. Но все негативные эмоции закономерно остывали под напором восторженного «хён» и обаятельной улыбки шестнадцатилетнего. А потом Хосок снова корчил недовольное лицо, потому что, ну, нет уж. Не тот он человек, на которого нужно равняться. Совсем не тот. Старший отдаленно радуется, что, хотя бы сейчас, Чонгук не задает так много вопросов. Его родители все так же приезжают чуть ли не каждые выходные, и тут сказать бы пару слов матери, но она слишком привязана к своей подруге, так что Хосок окончательно привыкает к жизни, где почти каждую секунду есть Чонгук – в переписке и перед глазами; приходит это смирение где-то в середине понедельника, когда Чон лежит на кровати и жестко залипает в телефон. Иногда Чонгук появляется не только на выходных, когда приезжает с родными, но и тогда, когда просто хочется. И на ночь остается столько дней, сколько необходимо – совсем стал членом семьи. – Мне не катит! – возмущенно пыхтит Чонгук вечером четверга, бросая свой рюкзак и чуть ли не рыча от злости; приветствие – давно не их стиль. – Прикольно, – старший флегматично листает новостную ленту в инстаграме и думает, что Юнги заебал фотографировать свои педали на фоне тысячи разных мест. – Хён! От Чонгука так и веет упрямством, и это нормально для шестнадцати, только вот Хосок думает, что ему-то восемнадцать и неясно, почему он в 19:19 валяется на кровати уже в пижаме, а не дрыгается под любимые трэки там, где Юнги со своими гнилыми кроссовками за сотню баксов, которые сам заработал. Он поднимается и вытаскивает наушники, включая музыку на телефоне. Хосок окончательно решил пойти к старшему, наплевав даже на тот факт, что от всех предложений друзей он на сегодня отказался. Парень открывает шкаф и смотрит на младшего, уже сидящего на его кровати. – Ну, рассказывай, что стряслось… – он не успевает закончить, как поток слов накрывает его с головой. Хосок не понимает, чего от него хотят, когда Чонгук рассказывает о каком-то человеке, который ему очень сильно нравится. Младший много говорит, очень пылко, но почему-то всякий раз запинается перед тем, как сказать «этот человек». Чону интересно, почему у «человека» нет имени, но этот вопрос отходит на второй план, на первый выдвигается другой: надеть футболку или толстовку? А если футболку, то сверху джинсовку или кожанку? – Так что ты от меня хочешь? – в конце чужого эмоционального монолога спрашивает Хосок. Он достает черную футболку, которую ему подарил Сокджин, и джинсовую куртку. – Хён… Тебе всё равно? У Хосока в голове только свои проблемы, как это и было всегда, а еще строчки играющей песни и желание нахуяриться по самое не хочу. У него внезапная пятисекундная вселенская грусть, из-за которой потом обязательно будут пятичасовые последствия. Единственное, чего он сейчас хочет, так это поскорее оказаться рядом с лучшим другом. – Нет, Гук-и, просто скажи, чем я могу помочь? – Этот человек – мой одноклассник. И это парень, – Чонгук пристально смотрит на чужую обнаженную спину и на родинки, к которым хотелось бы, возможно, когда-нибудь, наверное, прикоснуться губами. Чонгук боится, что признаваться в своей ориентации было огромной ошибкой, но выход есть – в любую секунду он может сказать: «Я пошутил, хён, ты чего». Только вот по-настоящему ему сейчас хотелось одного: хоть каких-нибудь сильных эмоций от человека, которым он так восхищен 24/7, и не очень важно, какими они будут. – Хорошо, – Хосок спокойно пожимает плечами, – в этом нет ничего страшного, Чонгук. На дворе двадцать первый век и об этом совсем не стоит волноваться. Если ты уверен, что он тоже по мальчикам, то удачи. Не бойся действовать, – подмигивает Чон, уже поправляя рукава джинсовки и закатывая их до локтей. Чонгук, конечно, знал, что у него великолепный хён, но не настолько же. – Ему нравится, как выглядят засосы. Я не умею их ставить, – недовольно произносит младший, уже теряя всякую надежду. – Так ты пришел, чтобы я научил? – Тэхен говорит, что ты в этом профи. – Мы обязательно обсудим это, как я вернусь, окей? – спрашивает Хосок, на ходу набирая сообщение в беседу и посылая там Ким Тэхена на хуй. Вместе с хлопнувшей дверью внутри Чонгука что-то меняется. Как и все, что вокруг.

/ / /

Вообще, Чонгук слишком умный в свои шестнадцать. В свои шестнадцать он привлекательный внешне и реально очень не тупой, так что Вселенная кидает ему в жизнь дополнительные бонусы за крутые прогрессы и отличную карму. А еще он слишком везучий, и вот этот допинг – с рождения. Чонгук с недоверием стягивает один наушник, поднимая взгляд на окно. Он выключает музыку и понимает, что ему не мерещились странные звуки – именно сейчас кто-то кидает в окно старшего камушки, и это не то кажется стрёмным, не то странным. – Хён? – Мои спят? – Да, хён, ты в порядке? – Ты меня прикрыл? – Ты лёг спать в десять. Тётушка была приятно удивлена. – Круто. Так ты до сих не имеешь желания заткнуться и любезно открыть мне дверь? – А, окей, – младший поспешно закрывает окно и идет к выходу из комнаты, чтобы выручить Хосока, но почти тут же возвращается обратно: – Не легче ли было мне позвонить? – Чонгук, твою ж… Он впускает старшего в дом через тридцать две секунды. Чонгук, почему-то, не любит, когда Хосок гуляет со своими старшими. После таких прогулок прекрасный запах его хёна мешается с чужим парфюмом и ароматом мятной жвачки, которую тот жует в огромных количествах, когда немного выпьет. Над словом «немного» Чонгук смеется с того самого момента, как узнал, что Чон умеет прикасаться к выпивке. И даже тот факт, что старший такой неправильный, слишком сильно привлекает. – Нельзя так много пить, хён. – Если ты всё еще надеешься, что после этих слов я буду тебе помогать с твоим парнем, то ошибаешься. И вообще, что плохого в алкоголе? Господи, да все подростки через это проходят, а кто не проходит, тот очень многое теряет в своей трезвой юности! – Чонгук сдерживает смех, потому что Хосок всегда такой: начинает заводиться от одного слова, и ты никогда не угадаешь, какое из будет отправной точкой. В 01:17 Чонгук начинает думать, что жизнь его – дно, ведь он вдруг замечает, что губы у Хосока неестественно красные и какие-то припухшие. Они выглядят совсем не так, как когда он кусает их несколько часов подряд. Внутри всё спирает от эмоций, и не ясно, что хочется сделать. Он лишь надеется, что это не тот крутой и важный хуй, чье имя Мин Юнги. И еще надеется, что это вообще не друг-подруга его старшего, чьи имена и даты рождения он знает наизусть. – Ну, значит, смотри: чтобы поставить засос было проще, сначала надо прикусить кожу, – яркий свет лампы меняется на мягкое освещение от настольного торшера; Чонгук не проникся моментом, когда Хосок успел переодеться в свою любимую огромную футболку темно-зеленого цвета, четко контрастирующую с его кожей, и усесться рядом на кровати. Чонгук понимает, что это очень красиво. Когда он видит Хосока перед сном или как сейчас, уставшего и довольного – ему просто нравится лишь только то, что перед его глазами. Чонгук смотрит на чужую мягкую улыбку и запечатывает этот момент в тихо играющем трэке из динамиков. – Когда прикусил, то потом втягиваешь кожу. И так около нескольких минут, ну или знаешь, у кого как, – Хосок не сдерживает смешок. – Вообще, никогда не делай это, будто самое главное – посильнее засосать, окей? Это очень отвратительно и больно, если так просто. Поэтому нужно, ммм… Поводить языком? О, Чонгук, не смотри на меня так, будто я тебе рассказываю о семнадцатой позе в камасутре! – Хосок смеется, упираясь лбом в собственную коленку и представляя себя гуру во всех кинковых штучках. – А ты и камасутру знаешь? – воодушевленно интересуется Чонгук, открывая рот от изумления. – Дурак, – Чон хрюкает от смеха. – На этом всё. Это же так просто… Ты понял, что нужно делать? Хочешь попрактиковаться? – А… – Чонгук серьезно захлебывается где-то внутри себя от переполняющих эмоций, у него в эту секунду жизнь расцветает на всю мощь. – А можно? – Ну конечно, у тебя есть целых два предплечья. Да и вообще, твои руки – самый настоящий холст для творений. Вперед! – Хосок… – Ты думаешь, я это всё познал с кем-то? Нет, я просто как-то в двенадцать задумался о жизни и случайно присосался к вот этому месту, – Хосок тычет чуть ниже плеча, – и знаешь, какой след остался? Мама тогда не поняла моих достижений. Чонгук все же не выдерживает и смеется во весь голос, буквально себя не сдерживая. – Э-э-эй, я тебе душу открыл, а ты… – вяло тянет Хосок, вскоре добавляя с улыбкой: – Только никому, понял? – Хорошо, хён, – улыбается счастливо младший, но меняется за мгновение. – А вдруг мне будет приятно, но на деле это будет очень… наоборот? Я не хочу облажаться. Чонгук дохуя умный, и что-то свыше плюсует его достижения. – Хочешь на моем предплечье попробовать? И младший уверенно соглашается, на что получает отрицательное мотание головой – он второй раз за день чувствует, как недовольство окутывает его со всех сторон. Всегда его так дразнят, потому что эти идиотские горки со старшим никогда не перестанут быть актуальными. Чонгук думает, что, раз Хосок к нему ничего не чувствует, кроме как братской любви /?/, то смысл ему ломаться, будто девчонке? Где-то в 1:43, в момент, когда из динамиков тихо льются бодрые биты, младший окончательно уламывает парня. Ему потребовалось около семи минут, на протяжении которых он бодро вещал и убеждал, но даже близко не намекал, аккуратно проворачивая выученные манипуляции. Чонгук никогда не сдавался после первой неудачной попытки. – Только нежнее с моей шеей, ясно? – и это Хосок сам сказал, никто его не вынуждал благородно жертвовать самым чувствительным. Чонгук не уверен, что смог бы описать свои эмоции, которые бурлили у него после того, как он придвинулся поближе. Он хотел бы сделать зарядку от плага, но было уже поздно что-то менять и куда-то сбегать. Чонгук чувствует, как начинает ломаться сам, потому что, кажется, немного зассал со своим великолепным старшим делать такие серьезные вещи. На словах гораздо проще, а вот когда сам Чон Хосок расслабленно откидывается на подушки и сидит в такой вальяжной позе, полностью готовый – нихуяшечки не просто. Чонгук понимает, что ему точно потом понадобится зарядка. – Ай! – Хосок дергается и шипит, когда его кожу кусают. – Ты хочешь меня сожрать, или что? Не надо так сильно! – Ты сам сказал, что сначала нужно… – Но не с такой же силой! – Хосок пыхтит, потому что больно, а Чонгук с довольным лицом пожимает плечами: видя эту физиономию, старший чуть успокаивается. – Окей, давай дальше. Чонгук никогда бы не подумал, что все окажется так сложно. У него пропал всякий страх спустя три километра чужих указаний, и тогда он с удовольствием понял, что Хосок может быть дотошным. Дотошным, занудным, невыносимым с этими своими комментариями. Все мысли оказались сосредоточены только на чужой шее и на том, как сделать лучше, чтобы услышать слова одобрения. – Чонгук-и, больно, – Хосок запрокидывает голову и несильно тянет младшего за волосы, сжимая чужие пряди и призывая убраться к чертям собачьим от его нежной кожи. – Да почему больно-то? – со звонким чмоком отстраняется парень, непонимающе и возмущенно смотря в чужие полуприкрытые глаза. У Хосока щеки неизвестно от чего румяные, а еще вид какой-то нездоровый; Чонгук думает о том, что, возможно, старшему на самом деле хорошо, и от этих мыслей внутри него зарождается абсолютно новый энтузиазм. И он совсем немного храбреет. – О, вот так, да, – Чонгук прикрывает глаза, слыша чужие тяжелые выдохи. – Очень хорошо. Хосок сам не понимает, почему ведет собственными пальцами по чужому затылку в знак поощрения. Он чувствует, как младший упирается руками в кровать по обеим сторонам совсем рядом с его бедрами – кажется, что слишком близко, и от осознания этого становится неприятно-жарко. Старший сводит брови, когда Чонгук неспешно ведет языком и мажет теплыми, мягкими губами по шее, опаляя кожу горячим дыханием. – Наконец, теперь ты делаешь это не так отвратительно, – Хосок смеется, отодвигая Чонгука, который удовлетворенно тянет губы. – Приятно? Хосоку не нравится, как провокационно научился смотреть младший в свои шестнадцать. – Приятно. – Тогда продолжим, – Чонгук разбавляет мутную атмосферу, когда коварно посмеивается, придвигаясь еще ближе и кладя уже затекшие руки на чужие бока. – Мне просто интересно, будет ли вот на этом месте так же быстро появляться след, как тут… – Нет, Чонгук, так ты мне всю шею изнасилуешь своими губами. – И проблема только в этом? Хосок закатывает глаза и пихает младшего в грудь, усмехаясь. – Ты сам пообещал помочь, я ведь не очень много прошу... – Что? Мы не договаривались на… – Чонгук всё еще мальчик-мышонок с удачливой жопой и чистейшей кармой; Хосок думает, что его жизнь и без того полна ебнутыми странностями, от которых не увильнуть, так что закатывает глаза во второй раз и радуется, что сейчас хоть немного, но пьян. – Ладно. Только не увлекайся, понял? – Всего проверю пару мест, хён. Чонгук любит свою удачливую жопу и обожает восемнадцатилетнего Хосока слишком сильно, особенно, когда тот закрывает глаза и расслабляется, стоит снова прикоснуться губами к его шее и продолжить начатое.