333 TRIBLE CABIN 333

– Стремнота какая-то, – фыркает парень, хмуря симпатичное лицо. – Она так стонет дико, будто ей… – Оказался бы это твой горячо любимый Х… – проницательный взгляд, в котором провокационное: «Давай, мразь, скажи это», ощутимо отрезвляет и заставляет притормозить. – Х-соулмэйт, идиот, я это хотел сказать. – Я не люблю вселенные с предназначением, дерьмо полное, можешь не продолжать. – Чонгук, ты такое неромантичное бревно, а, – Тэхён поджимает губы, корча кислую мину, попутно вновь возвращая свое внимание к происходящему на экране. – Но я другое хотел сказать. Парень теряет собственную мысль, когда девушка громко кричит и лицо делает настолько страдающее /видимо, от удовольствия/, что ее действительно становится жалко. – Стремнота, – повторяется младший, искажаясь в гримасе отвращения: ему почти боязно за состояние девушки, правда. – Ты просто не любишь японок, – тяжело вздыхает Тэхен, всё же закрывая вкладку с каноничным японским порно и переходя на другой тематический сайт. – Возможно, – удивительно легко соглашается Чонгук, думая, что его любовь к Японии так и ограничится на аниме, красивом языке и занимательной культуре. – Но будь это Хосок, то, наверное, тебе бы зашло больше, – Тэхён несдержанно растягивает губы и смеется по-идиотски, когда его пинают пяткой в бок. Чонгук не любит разделять с кем-то разговоры о своём старшем, но с Кимом это получается само собой. Тот, по сути, толком-то ничего и не знает, но наверняка догадывается абсолютно обо всём. Чонгук ни разу не стесняется своей любви /ещё чего/ и готов нести любую ответственность за неё, но это не значит, что он хотел бы кричать о сокровенном на каждом шагу – работает чувство собственника. Увы, Ким слишком сильно любит подъебывать, иногда даже не догадываясь, насколько каждая его шутка пропитана отборной правдой. Тэхёну, для оправдания своих подколов, хватило только того факта, что Чонгук почти всегда ошивается рядом с Хосоком. Ну, может, бонусом послужил чонгуковский преданный взгляд и готовность разделить, воплотить любую идею старшего Чона. И всё, конечно же. И всё. Ко всеобщему счастью /или сожалению/, Тэхёна до сих пор не впечатляло лезть в чужие дела и помогать кому-то в достижении желаемого: его участие ограничивалось шутками и редкими подсказками-рассказами о друге, чтобы младший понимал, какие стороны у драгоценного Чон Хосока еще имеются. Наверное, если бы не Юнги, доебываться до которого в разы интереснее, он бы капитальнее поучаствовал в братском конфузе века, но не на этот раз.

/ / /

Чонгук не хочет своего восемнадцатилетия. Хочет и не хочет одинаково сильно. Хочет, потому что после восемнадцати идёт девятнадцать, а это последний учебный год и дальше что-то определенно новое, то, в чем Чонгук достаточно долго нуждается – перемены. И это хорошо. А вот суть обратной стороны заключается в том, что Хосок самозабвенно свалит за тридевять земель гораздо раньше, чем это сделает Чонгук, и с наступлением восемнадцатого дня рождения сие событие будет уже совсем скоро. И это плохо. Совсем плохо. Дерьмово. Чонгук слушает чужое «быстрее бы», «хочу уехать подальше», «новая жизнь» и напряженно думает. В идеях было несколько нереальных планов с нанесением ущерба себе или объекту своей нежной любви, но Чонгук решил отложить это до рандомного «когда-нибудь». За раздумываниями проходили дни и ночи, так что в какой-то момент, сидя на уроке этики, в голову пришло нечто дикое. Оно скандировало, что легче Хосока отпустить: в новый город к приключениям, и все чувства к нему, что копились, кажется, с самого первого дня, отпустить с ним же. Вместе со сломавшимся карандашом в руках, в Чонгуке сломались и все революционные мысли. Теплых чувств прибавилось на порядок, и странной уверенности в своем конечном выигрыше – тоже. Отпустить чувства? Никогда, серьезно. Самое страшное было даже не то, что Хосок будет далеко /ему все равно придется приезжать в родной город, потому что семья/, а то, что круг его общения может резко расшириться и не сузиться обратно. Конечно, Чонгук не столько боялся конкуренции – хах, – сколько чувств со стороны Хосока к кому-либо. В последний раз, когда у того была любовная драма, старший успел убедить себя, что тот человек для него – всё и вся; он умудрялся зацикливаться на всем, что касалось бы этого человека, и, что самое ужасное, он переживал. Редко, но переживал. И делал это настолько эмоционально, что где его корона короля драмы. Чонгук ненавидел, когда Хосок испытывал к кому-то симпатию. Потому что неизвестно, насколько сильно тот убедит себя в очередной раз – а что, если доубеждается до свадьбы? На такие опасения Чонгук всегда получал хосоковский стальной взгляд и успокаивающее: «Не волнуйся, я загоню себя в семейную жизнь после тебя». Если вдуматься, то доверия Хосока мало кто достоин. В голове старшего достаточно непонятных движений и принципов, которые ясны как минимум одному человеку, так, собственно, почему бы всем остальным просто не отъебаться? Странно. В чужом переезде было много проблем, но мир не крутился вокруг старшего, потому что Чонгук мог обходиться и без него. Хосок, просто-напросто, был одной из самых главных составляющих, и не могло быть иначе. Чонгук не раз пытался себе же объяснить, почему так привязан. Они просто были вместе настолько часто, насколько возможно. И Чонгук видел только в одном человеке свое прошлое, настоящее и будущее: они провели вместе большую часть его детства, его нынешнего юношества и, парень уверен, на этом всё не остановится. Старший был для него братом, лучшим другом, кумиром и красивой картинкой в одном лице. Именно Хосок привил ему любовь к абсолютно всякой музыке, с подзатыльником в четырнадцать и угрюмым «нельзя быть ограниченным» дав понять, что нужно расширять свой кругозор – тогда Чонгук принял это буквально и близко к сердцу. Хосок привил любовь к манге и аниме, он буквально поделился своей любовью к Японии, и тогда, наверное, это был определенно щедрый жест – зная, какой старший жадина до чего-то, к чему привязан сам, Чонгук понимает всю ценность того события только сейчас. Хосок привил любовь к танцам, потому что когда-то ходил в танцевальную школу и буквально горел азартом, распространяя его на всех. Хосок делился с ним… собой? Определенно. Но Чонгук всегда приходил к выводу, что всего этого мало. Возможно, ко всему прочему можно прибавить и тот факт, что старшего он знает. Вдоль и поперек, в любом состоянии и с любым внешним видом – он его знает полностью, даже если какая-то деталь скрыта. Но и этого могло бы быть мало. Чонгук часто останавливался на мысли, что его чувства – это нечто естественное, которое не объяснить всеми этими скупыми, примитивными мыслями и словами. На том, всякий раз, притирания между собой и собой заканчивались.

/ / /

Вокруг душно и ослепительно-пестро. Стразы, разноцветные шмотки – непонятно, когда мода его поколения стала копировать интимные восьмидесятые. Тяжелые биты плавно качают плотную, но мягкую лодку чужого сознания, напоминая, что где-то этот грязный трэк уже был услышан. Кажется, именно в том волшебном измерении, где любая рэперская новинка, как только появляется на свет, заполняет пространство от стены до стены. Это трехминутное дерьмо вышло еще пару месяцев назад, а люди начали гонять его только сейчас. Чужие руки ласково гладят по мягкой коже пресса под футболкой, пока губы терзают мочку уха и нашептывают просьбы шлепнуть. Совсем скоро кого-то очень болтливого укладывают на спину, закрывая рот, чтобы не кричал, а Чонгук мажет пьяным взглядом и с подступающей тошнотой приходит к выводу – не Хосок. – Нежнейший, – в памяти отпечатывается оригинальный комплимент, а на губах появляется усмешка: Чонгук позволяет поцеловать себя очередной раз за эту ночь. Совсем скоро его уставшее тело оказывается на знакомом пороге, потому что никто не помнил настоящего адреса чонгуковского дома, и вызывали туда, где живет один из близких людей. Самых близких. – Ого, – неподдельное удивление на сонном лице выглядит просто изумительно. – Охуеть не встать, сам Чон Чонгук. Младший отворачивается и приваливается спиной к косяку крыльца, не желая смотреть кому-либо в лицо. Даже ему. Не сейчас. В голове мысли путаются от выпитого спиртного, а юношеский максимализм в проклятые семнадцать /почти восемнадцать/ заворачивает их еще хуже. Если лезть сейчас целоваться, то, вообще-то, Хосок не такой уж и брат, потому что троюродные связи не считаются, а вопрос с чужой ориентацией отчаливает с причала сразу же – сам-то старший помнит, что у Чонгука, якобы, был предмет воздыханий мужского пола, так что это сугубо его проблемы, как оправдывать такой порыв. – Приехал посреди ночи, чтобы весь такой красивый и пьяный загадочно пялиться вдаль? – мягко спрашивает Хосок, смотря с откровенной заботой и кутаясь в большую желтую толстовку, в которой по неосторожности уснул. – Вообще-то это я сказал, чтобы Тэхён ко мне такси вызывал. Чонгук голову поворачивает и непонимающе пялит. – Нахуя? – Тц, – старший цокает на мат, теперь недовольно смотря в ответ. – Моих сегодня нет, а твой отец был бы не очень рад видеть тебя в таком состоянии. – Мы с ним разговаривали на эту тему, не надо мне твоей помощи с… – Чонгук запинается и агрессивно игнорирует желание языка начать заплетаться; он держится очень даже неплохо, особенно, когда его обхватывают руками и заводят в дом. Хосок вручает чуть позже полный стакан обычной воды, заставляя его полностью выпить, а после отводит младшего в ванную, вручая чужую одежду для смены и, складывая руки на груди, хмыкает: – А об этой хуйне ты тоже с предками разговаривал? Чонгук хочет сказать что-то в свою защиту, даже не зная, о чем идет речь, но его взгляд вовремя цепляет собственное отражение в зеркале. – Хён, слишком банально предъявлять мне за это, – обводя ладонью следы по всей шее, хмыкает младший. Хосок тяжело смотрит на убийственно-красные отметины и думает, что оно и понятно: Чонгук же наверняка нарасхват. Но это прям зверство какое-то. Хосок надеется, почему-то, что младший не ведет распутный образ жизни – сам-то парень в свои семнадцать… Собственно, что в свои семнадцать делал сам Хосок вспоминать не особо вставляет. Главное, что не трахался. Когда вжикает молния на чужих джинсах, старший все-таки не сдерживается. – Тебя сожрать хотели? Дай мне номер телефона этой мрази и я поговорю о том, как делать не стоит, – кажется, Хосок мог бы вспыхнуть, поднеси к нему спичку. – Научить хочешь, как правильно? Чонгук только в последний момент понимает, что сказал. Возможно, он впервые за все время пожалел, что вообще открыл рот и научился когда-то разговаривать. Ему хватило нескольких секунд, чтобы продумать исход беседы, и он оставлял желать лучшего. – Не в этот раз. После одной упертой задницы эта школа закрылась. Вслушиваясь в чужие удаляющиеся шаги за закрытой дверью, Чонгук облегченно выдыхает и думает, что у него еще есть все шансы уломать Хосока на просмотр вышедшей новинки чего угодно, чтобы потом внезапно уснуть на чужом плече, а если повезет – на коленях.