Голос на том конце провода

— Где ты это взял? Перед Майком лежат две фотографии: одну нашёл Скотт, другая попала к ним со вчерашнего места преступления. Молодой офицер сделал её из машины на свой мобильный, когда они с напарником только нарвались на Винсента. Видимо, слишком поразила его инопланетная внешность Бишопа, чтобы не запечатлеть её в памяти телефона. Снимок издалека, расплывчатый, будто снятый трясущейся рукой, но вместе со вторым недостающие элементы дорисовываются сами собой, обретая чёткость. К тому же, небывалая удача, в кадр влез автомобиль — его модель и номер. — Наткнулся случайно, пока изучал папки, — Скотт отвечает, не рассказывая лишнего. Не обманывает, просто не раскрывает подробностей, пытаясь хоть как-то оправдаться перед завываниями совести. — Уильям Афтон? — тянет Джереми задумчиво, внимательно читая потрёпанный файл, информации в котором меньше, чем пишут в аннотации к книге. — И это всё, что о нём есть? Вопрос повисает в воздухе, не требуя разъяснений: им редко везёт, если дело касается Винсента (Уильяма?), город добровольно укрывает его туманной пеленой, стирая любые упоминания, намёки и подсказки. Фритц хозяйничает за компьютером, штудируя сведения в полицейской базе данных. Пробует разные комбинации, ищет отдельно по дате рождения, по связи с «Фредди Фазбер», стараясь выудить пиранью из тёмного, вязкого болота. Атмосферу сосредоточенности подкрепляет монотонный стук клавиш и клацанье мышки, пока Фритц не заключает: — Глухо. По нашей ничего нет, даже косвенных совпадений. Надо у верхов запрашивать, либо в архив ехать. Майк не выдерживает. — Да чтоб тебя… — он ударяет по столу, раздосадованный, но не удивлённый новостями, вернее, их полным отсутствием. Пробурчав невнятное ругательство, на грани рыка, он кидает резкий жест коллеге: — Подавай запрос. Мы с Джереми проверим архив. Скотт скользит взглядом по выключенному монитору перед собой, заторможено и вяло — в последние часы он весь такой, точно принял мощный транквилизатор, хотя и не притрагивался к таблеткам после происшествия с больницей. Весь запал, жажда добиться справедливости, сошли на нет, утихли до неразборчивого эха. Возможно, мозг наконец сдался, сломался и не нашёл выхода лучше, чем замедлить все функции организма до минимума. Это принесло мнимое облегчение — тонкое, словно паучья нить, но неоценимо дорогое. Он всегда чересчур много думает. Нужно отпустить. Нужно… — Вы объявили Винсента в розыск? — уточняет Скотт безучастно, просто, чтобы удостовериться. Наблюдает за тем, как Майк надевает куртку и похлопывает по карманам в поиске сигарет. — Мы разослали ориентировку на его машину, но в СМИ ни о чём не сообщали, — Майк выуживает на свет мятую пачку. — Мы опасаемся, что он уйдёт в подполье, когда по городу появятся листовки. Он не впервые сбегает чуть что. Щёлкает зажигалка. От затяжки становится спокойнее мыслить. — Но если не найдём машину быстро, никуда не деться. У нас буквально считанные дни, — Шмидт ворчит, зажав сигарету в зубах, и бросает взгляд на напарника. — Готов? Майк и Джереми уезжают, а Скотт остаётся в колл-центре вместе с Фритцом, карауля, если поступит вызов от Винсента. В перерыве между двух чашек кофе его едва не вырубает — он не спал нормально уже, чёрт знает, сколько дней. Проходят часы. К вечеру Майк сухо уведомляет Скотта о том, что они с Джереми до сих пор в архиве, но ничего полезного не нашли. Винсент действительно призрак. Скотт размышляет о том, что он не из Харрикейна, даже не из Юты, либо его второе имя — снова фальшивка, очередная маска, чтобы спрятаться от неотвратимого ока закона. Но вопрос о том, как отыскать Винсента в петляющем, запутанном лабиринте улиц и перекрёстков, открытый и безмерно острый. Откопай они адрес его проживания или примерные места, где он бывает, было бы несравнимо проще. Пускай с фиолетовой кожей, со столь приметной чертой, но он может месяцами находиться во мраке, вне зоны видимости потенциальных свидетелей. Камеры на каждом шагу не висят, они висят у банков, школ и тому подобное, сторониться их — задача несложная. Особенно, когда помнишь расположение. Особенно, когда тебя ищут, подталкивая действовать с предельной осторожностью. По приезде домой Скотт намеревается зарыться под одеяло и отключиться до утра, однако нужда поспать, сопровождавшая его всю дорогу, испаряется. Будто издеваясь, сон не приходит, заставляя балансировать на грани от потери сознания, словно при тяжёлой бессоннице. Скотт шарится в холодильнике, но почти вся еда на полупустых полках испорчена. Порывшись в морозилке, он натыкается на замороженную пиццу и тут же кривится от дурных ассоциаций. Поспешно закрывает дверцу, пока его не начало тошнить. Он не проглотит и куска этой дряни. Уж лучше терпеть голод. Скотт уходит в гостиную. Сидя на жёстком диване, он пытается смотреть телевизор, рассчитывая задремать под бубнёж диктора, но прыгающие туда-сюда картинки стимулируют слишком сильно, насылая излишнюю тревогу. Безобидная передача про животных прекращает быть безобидной ровно в тот момент, когда под прицел объектива попал гепард, на камеру принявшийся раздирать пойманную им антилопу. Скотт пялится в экран несколько долгих секунд, как пришибленный. Багровые тени очерчивают его лицо, уродуя и искажая. Жуткие, омерзительные кадры мелькают в отражении очков. Со смачным треском разрываются мышцы, и Скотт судорожно щёлкает по кнопке пульта, вставая. Удаляется наверх, где, по неясной причине, дышится чуть свободнее. В кабинете его встречают книги. Крупица стабильности посреди повседневности, переставшей быть предсказуемой и безмятежной. Скотт рассеянно проводит кончиками пальцев по потёртым корешкам, не вчитываясь в названия и выбирая наугад. Лишь бы абстрагироваться, найти занятие до тех пор, пока судьба не толкнёт его обратно в поток из сумасшествия, жестокости и чужих страданий. Перелистывая страницы однотипного, скучного текста, Скотт негодует о том, почему ему не разрешили работать и обслуживать рядовых абонентов. Он понимает довод отстранить его, но также понимает то, что знакомая деятельность отвлекла бы, дала опору, которой сейчас критически не хватает. Вероятно, когда всё закончится, он вообще покинет службу доверия и уволится. Если закончится. Если он к тому времени не будет кормить червей. Просыпается телефон, разорвав тишину колокольным гулом. Скотт замирает, не сообразив сразу, что это за звук. Потом его осеняет — стационарный. Он настолько редко пользовался им, что выбросил его существование из памяти. В последний раз на него звонил Джереми, после безуспешных попыток связаться по мобильному. Выгнувшись на кресле назад, Коутон косится в коридор, на лестницу, снизу которой, словно со дна бездны, раздаётся навязчивое бренчание. Он не хочет идти, не хочет отвечать: наверное, рекламщики дорвались, кроме некому. Однако с каждой секундой шум становится настойчивее, оплетает стены, точно капилляры, и неминуемо приближаясь к незащищённой сердцевине. Скотт кусает губы. Это ведь не может быть…? Откуда…? Вздохнув, Скотт спускается. Неосознанно подсчитывает количество ступенек, отделяющих его от катастрофы. Когда он доходит до гостиной, телефон уже молчит, и Скотт надеется, что это действительно был спам. Здесь же лежит его мобильник, оставленный на тумбочке между наручными часами и пустой вазой. Вдруг он коротко звякает, возвещая о пришедшем сообщении. Дисплей на крышке вспыхивает, высвечивая неопределившийся номер и исчерпывающее под ним «возьми трубку». Коутон собирается перезвонить Винсенту по мобильному, но городской вновь разражается пронзительной трелью, вынуждая подойти именно к нему. Скотт снимает трубку, но в ушах всё ещё тянет от фантомного эха. — Винсент? — спрашивает Скотт, непоколебимо уверенный, что на том конце — убийца. Он почти не удивлён и не впечатлён тем, что Винсент добыл его домашний номер, а скорее преисполнен смирением. Это бы случилось рано или поздно. Преддверие неизбежного давно присосалось к Коутону, постепенно разрастаясь из крошечной пиявки в гигантское, неподъёмное существо. — Скотти, почему так долго? Заставляешь меня ждать. Винсент разошёлся. Они говорили с ним вчера, и вон он набрал опять, не выждав и недели и нарушив традиции. Как будто ему известно, что на него вышли, и он повышает ставки в незримой игре: не прячется, не выжидает, не осторожничает, потому что пропал смысл. Скотту лучше молиться, чтобы он не уготовил напоследок что-то, способное ошарашить весь Харрикейн целиком, отпечатав на его карте тлеющее клеймо общей трагедии. — Прости, я был занят, — бормочет Скотт безотказно. Он больше не признаёт собственного голоса. В нём смешались усталость, количество бессонных ночей, его терпение и его слабости, вскопанные и вытащенные наружу из-под твёрдой могильной земли. Это голос человека, который мечтает, чтобы его оставили в покое или рассказали, как облегчить мучения. Винсент либо не замечает перемены, либо не сильно переживает за ментальное здоровье объекта своего развлечения. Он явно собирается задать направление беседы, но Скотт опережает его, неуверенно бросая в трубку: — Уильям? Винсент усмехается. — Выяснил всё-таки? Молодец. Наверняка вопросы появились, м? — Это твоё имя? — Хм, и да, и нет. Видишь ли, я выбрал его, когда перебрался в Харрикейн. Глупая попытка отгородиться от прошлого… — Винсент фыркает, не скрывая недовольства к самому себе. — Город узнал, кто такой Уильям Афтон, а Винсент Бишоп остался забыт, заперт навеки в том подвале, точно его и не существовало. Однако при нашем знакомстве мне почему-то захотелось назвать тебе моё настоящее имя. Но теперь ты можешь обращаться ко мне, как тебе удобно, я не возражаю. — Хорошо, тогда я предпочту Винсента. На линии повисает выразительная пауза, и Скотту чудится, что Винсент улыбается. Сквозь трубку доносится едва уловимое урчание, несложный напев, и Коутона передёргивает: обычно Винсент «поёт» после совершённого преступления, выдавая переполняющее его злорадство или азарт. — Я успел соскучиться, — жалуется Бишоп. — Нам не довелось повидаться в пиццерии, но вот я здесь, пришёл с маленькой просьбой. Ты же не откажешь мне в услуге? Взамен — доблестно спасённая жизнь. Если справишься, у тебя будет полное право гордиться собственной сознательностью и неравнодушием. Скотту не нравится, что он торгуется с убийцей, но это эффективный способ позаботиться о том, чтобы очередная потенциальная жертва не загнулась по его прихоти от колотых ран. Да боже, он уже готов предложить Винсенту себя, лишь бы тот прекратил кровавые расправы, не имеющие ничего общего с правосудием и реабилитацией общества. — Что за услуга? — спрашивает он, а интонация сама договаривает безропотное «Скажи, что ты хочешь, и я дам тебе это». — Возьми что-нибудь острое и нанеси себе пару порезов. Скотт моргает. Один раз, другой. Ему ведь не показалось? Извращения Винсента определённо скакнули на новый уровень. Ни ниже, ни выше предыдущего, но с подобным запросом от маньяка сталкиваться ещё не доводилось. Нутро его застывает, трепещет в опаске, отравляющем предвкушении и неуместном любопытстве. — Я… — Скотт кашляет, собирая расшатанные масли в полноценную, осмысленную субстанцию. — У меня есть ножи на кухне. И лезвие бритвы в ванной. Поражение. Тотальное поражение, и то, с какой покорностью он его принял, выворачивает наизнанку. — Лезвие, — чеканит Винсент голосом стальным, но маниакальным, жаждущим шоу. — Возьми и возвращайся ко мне. Скотт подчиняется. Когда лезвие оказывается у него, он смотрит на него с желанием швырнуть в мусорное ведро. Винсент предлагает ему начать с руки, а Скотт думает сугубо о том, как далеко тот вознамерится зайти. Как далеко вознамерится зайти он сам. — Можешь полоснуть предплечье. Классическое место, не так ли? Только аккуратно — не задень вены, мне не нужна твоя смерть от потери крови. Тон Винсента притворно-сладкий и обходительный, будто он общается с неопытным мазохистом, в деталях объясняя ему, как лучше себя калечить. Скотт вспоминает историю Винсента из детства, рассказанную им во вторую их беседу. Об истощённом мальчике, изнурённым судьбой, которому протягивают конфету. Призрачное вознаграждение, за которым он слепо, заворожённо тянется, но никогда не получит. Скотт заносит лезвие, игнорируя овладевшую им дрожь. Холодноватый металл несмело касается кожи, посылая по телу волну мурашек. Трудно. Трудно навредить себе, будучи в здравом уме. Мозг, не затуманенный ни алкоголем, ни душевными терзаниями, препятствует ему, удерживая невидимой цепью. — Давай. Я хочу тебя услышать, — подначивает Винсент мантрой змея, искушающего заблудшего в пороках грешника. Скотт размышляет, сумел бы ли он симулировать боль. Нет. Винсент отлично знает подлинное звучание человеческого крика, наслушавшись его вариаций сполна. Высокие, прерывистые ноты, заключившие в себе жгучее отчаяние. Вопль, вобравший пожирающий живьём страх. Или что-то совсем тихое — горькая мольба, обречённая рассыпаться в пустоте. Ничего не остаётся. Резкое движение, на грани с безумием и безысходностью. Скотт вскрикивает. Прикусывает губу, шипя. Лезвие вспарывает кожу, и она раскрывается, точно распустившийся красный бутон — кривыми лепестками наружу. Винсент удовлетворённо хмыкает. — А ты не перестаёшь меня радовать, — хвалит он, а следом бросает команду: — Ещё. Следующий порез даётся тяжелее. Но Скотт режет, стараясь не концентрироваться ни на чём помимо безъопеляционного «надо». В службе доверия он часто контактировал с людьми с большой потребностью в самоистязании, вызванной ещё большими проблемами. Он давал им шанс отказаться от пагубной привычки, предлагая альтернативой свои бесплатные консультации и поддержку, настолько искреннюю и чистую, что она чувствовалась через расстояние. К нему обращались те, кто утратил веру добиться заботы от родных и друзей, раз за разом стучавшись в закрытую дверь, и те, кто не желал грузить любимых чепухой. Заблудшие души. Души, которых было под силу вытащить из пучины и не дать захлебнуться. Не всех, разумеется. Тех, кто упал на самое дно, он не был способен вытянуть, как бы ни пытался. Такие ему и не набирали, предпочтя исчезнуть в наркотиках, алкоголе и случайных связях. Обречённые существа, ослепшие, без стремления выкарабкаться на свет. Но всякий раз, кладя трубку после очередной истории, приведший к шрамам, Скотт надеялся, что подарил хотя бы кому-то щепотку успокоения. Теперь он сам изувечивает себя, но сбежать ему некуда и не от кого ждать помощи. Ни помощи, ни облегчения, ни сострадания. Посторонние мысли не избавляют от боли, но немного притупляют её, глушат. Бишоп продолжает говорить в трубке, но слова проносятся в отдалении, на заднем плане, словно дымка. В какой-то момент Скотт отодвигает их дальше, перестаёт вникать в полной мере, сосредотачиваясь на своём. Порез. Ещё один. Агония. Не здесь. Выше. Сильнее, пока кровь не начнёт капать на пол. Больше. Больше, пока не останется нетронутого места, не осквернённого чужой садистской страстью. Когда туман в зрачках чуть рассеивается, Скотт стискивает зубы, проглатывая крик от открывшегося зрелища. Ох, ну и вляпался он. — Скотт. Ты слышишь меня? — голос Винсента какой-то странный, в нём мелькает изумление, мгновенно сменившись восхищением. — Да… я тут. — Что ты порезал? — интерес Винсента полнится неприкрытым вожделением, вытекая из трубки склизкой, чёрной жижей. — Опиши мне, — требует Бишоп, и у Коутона мутнее рассудок. Скотт никогда не думал, что опустится до секса по телефону — не совсем до него, но до чего-то похожего и более извращённого, выведенного за грань. — Предплечье, как ты и велел. Ниже запястья, — отзывается он, разглядывая последствия собственных неверных решений. — Я сделал шесть порезов. Они все сильно болят и кровоточат. Винсент на том конце удовлетворённо урчит: — Хм, я не просил так много, но мне определённо нравится твой энтузиазм, — в телефоне шуршит, и Винсент бросает задумчиво: — Знаешь, боль — универсальное средство. Она способна отрезвить и направить, она вольна столь же легко создать проблемы, как и принести утешение. Некоторые находят в ней удовольствие, под тем или иным углом. Я давно имею с ней дело и понимаю, о чём говорю. И мне важно, чтобы ты тоже понял. На миг Винсент замолкает, а после добавляет тише, с придыханием: — Возьми лезвие в ладонь и сожми как следует. Скотт выполняет приказ. Лезвие впивается в кожу, проникая глубже, чем хотелось бы. Боль вырывается жалобным стоном, скачет цветными бликами под плотно сомкнутыми веками. — Не отпускай, — командует Винсент, то ли намеренно, то ли непроизвольно звуча слишком пошло. Скотт плывёт точно так же, как плывёт изображение перед глазами. Он зажмуривается, смаргивая слёзы и дрожа. — Умница, — похвала просачивается отравленным шёпотом. И от одного слова, от нехитрого слова, брошенного вскользь, у Скотта ведёт меж рёбер. Он ловит себя на неожиданной эмоции, за которую ему положено гореть в аду. Он хочет, чтобы Винсент сказал это снова. Он хочет убедиться, что всё делает правильно. Мозг реагирует на одобрение от Бишопа столь охотно, что мышцы не успевают воспротивиться, и Скотт безотчётно сжимает лезвие крепче. Он прекрасно знает — это нездорово. Он даже знает, откуда возник такой отклик: несмотря на количество спасённых судеб, он нечасто получал от абонентов элементарное «спасибо». Да, они были благодарны ему, очевидно, но забывали выразить благодарность вслух, а иногда на любезности банально не доставало времени. Когда Бишоп разрешает разжать ладонь, Скотт расслабляет кулак, через пелену рассматривая металлический, липкий прямоугольник и то, как глубоко он вошёл. Единственная мысль, проскользнувшая на задворках искалеченного сознания, — с ножом было бы хуже. Скотт вытаскивает лезвие из плоти, испуская вымученный, сдавленный всхлип. Выдыхает, прерывисто и почти бесшумно, звук двоякий — не такой, как выдыхают от боли или от усилия, а такой, словно тело не до конца распознало, что с ним творится. Густые капли крови падают на паркет, сливаясь с насыщенно-коричневой облицовкой. — Я бы всего раскромсал тебя на части, Скотти. Разорвал бы на кусочки и проглотил без остатка. Кровь стекает по руке, размывается ломаными линиями, переплетаясь и извиваясь. Скотту нечем её стереть: в правой ладони — чёртово лезвие, под ухом — телефон с явно возбуждённым, психически помешанным садистом. Да и поблизости нет ни бинтов, ни банальных салфеток. Скотт отрывает взгляд от пола, скользит им по батарее и дальше — к широкому окну. Шторы почему-то не задёрнуты, хотя он почти никогда не оставляет их открытыми. Снаружи огнями от фонарей и проезжающих мимо автомобилей пестрит улица, редкие прохожие возвращаются с работы, устало стёсывая асфальтом подошвы ботинок. Вчерашний мелкий снег, выпавший на пару с дождём, сошёл, растаяв в считанные часы и отпечатавшись на дорогах отвратительной слякотью. Безмолвные тени разбредаются по домам, в свои крошечные, изолированные миры. Скотт готов поспорить, что ни за чьими ещё стенами не творится и доли здешнего безумия, что у него. Он признателен, что никто из теней не глазеет в его сторону. Возможно, им некогда, они поглощены своими заботами. А, возможно, для их района подсматривать за тайнами частной жизни слишком невежливо или слишком бессмысленно. — Мне так хочется прикоснуться к тебе, Скотти, — фантазирует Винсент, и Скотт мечтает, чтобы его влечение не состояло из ярого, слепого фанатизма. Будь оно наполнено чувствами нежнее, проницательнее, тоньше, человечнее, видит бог, Скотт без сомнений вверился бы этому мужчине. Будь Винсент другим. Будь они оба другими. — Я бы всё отдал, лишь бы оказаться рядом с тобой, близко, вплотную. Трогать тебя, ласкать, кусать, резать. У Скотта вырывается смешок, и он буквально ощущает мимолётный ступор собеседника после него. — Ты… смеёшься? Скотт качает головой, запоздало понимая, что Винсенту невидим его жест. Он прижимает трубку ближе, будто делясь сокровенным. — Просто… нахожу странным твою одержимость мной. Обычно всё складывается иначе. — Ты про мою неспособность к искренней любви? Или, постой, здесь что-то деликатнее. — Забудь, — отмахивается Скотт, осадив его настойчивостью, не свойственной ему в компании Бишопа. Винсент, к огромному удивлению и благодарности, даже не злится. Ему любопытнее разобраться в том, как устроен запутанный и больной в хорошем плане разум Коутона, чем питать злобу к проскакивающему у него своенравию. — Тебе страшно подпустить к себе убийцу? Страшно влюбиться? — Я не влюблюсь в тебя. На сей раз усмехается Винсент, видимо, вычленив в его тоне нечто, опровергающее красноречивое заявление. Они оба практически забывают о первоначальной цели звонка. Скотт вспоминает о ней, когда головокружение усиливается, перерастая до тяжести в затылке и рассеянности. Он опирается на стоящий позади комод, присаживаясь на него. Закрученный спиралью провод натягивается, и ему приходится, отложив лезвие, перекинуть трубку в левую руку. Её гладкая поверхность становится влажной и скользкой. — Винсент, мне бы обработать раны… Я могу поговорить с тобой позже, если… — Нет. На сегодня я получил всё, что нужно. Я бы с наслаждением помучил тебя подольше, но такой нежный цветок, как ты, подобает оберегать. Ему нельзя увядать раньше срока. До встречи. Скотт роняет трубку. Та стукается о стену, покачиваясь на шнуре туда-сюда, словно маятник в напольных часах. Её изрисовывают его смазанные отпечатки, походящие на закруглённые вереницы нитей. Короткие гудки перебивает слабое, сбитое дыхание, и Скотт сползает на пол, обняв колени и свернувшись в клубок.

***

Следующий день проходит в кол-центре. Скотт не встречается ни с кем взглядом и толком не разговаривает, чтобы не привлечь непрошенного внимания, но старается вести себя непринуждённо. Он видит, что полицейских гложет безнадёга и бесплодное ожидание, пожирающее остатки веры подобно термитам, и отворачивается, подавляя вину. Они надеются, что Винсент выйдет на связь и обмолвится о судьбе мальчика из багажника. Скотт знает, что он уже мёртв — гниёт и разлагается в склепе из чёрно-белой плитки, украшенном изодранными плакатами и сдувшимися шариками. Они ждут новостей о мужчине с именем Уильям Афтон, рассчитывая незамедлительно организовать операцию по его поимке. Скотт знает, что кроме имени его биография пуста, лишена прошлого, на фундаменте которого строится настоящее. Джереми и Фритц переговариваются о том, как действовать дальше, учитывая особенности Винсента и его привычку исчезать, стоит кому-либо наступить кончиком ботинка на его силуэт. Скотт поздновато замечает, что Шмидт не участвует в их обсуждении. Майк возникает сбоку, словно призрак. Скотт дёргается от неожиданности и теряется. Защитной реакцией возникает улыбка, изуродовав изломанной линией плотно сомкнутые губы. В любом другом случае она бы и сработала, отогнала, но сейчас столь нелепа, что подкрепляет подозрение. Внезапно Шмидт хватает Скотта за руку, заставляя зашипеть: пальцы надавливают поверх свежих ран. — Что это? Скотт щерится, прикусывает щёку, едва не вскрикнув от боли. — Порезался, когда готовил. — Да? Расстегни рукав. — Майк, что стряслось? — подрывается со своего места Джереми. — Расстегни рукав, — повторяет Шмидт строго. Скотт смотрит прямо на него, в зрачках вспыхивает мольба, но моментально затухает, будто пламя свечи, погашенное холодным порывом ветра. Он расстёгивает пуговицу и закатывает рукав, выставляя на обозрение бинт, намотанный шершавой змеёй от ладони до локтя. Джереми испуганно охает, а со стороны Фрица доносится осуждающее цыканье. Лицо же Майка тотчас грубеет от гнева. — Скотт, ты, блять, соображаешь, что творишь? — Шмидт сжимает кулаки. — Вы всё не так поняли… — Ах вот оно как? И как же мы должны были это понять? Скотт тушуется, плечи сводит от напряжения, он не в силах придумать внятное оправдание, которое обелило бы его поступок и вместе с тем не раскрыло правды. — Скотт, мы волнуемся за тебя. Ни тебе объяснять, как ценны разговоры по душам, — Джереми берёт поддержку на себя. — Мы всегда готовы… — Это Винсент, — имя слетает хлёсткой пощёчиной, отрывисто и резко, точно Скотт не удержал его во рту. Спиной чувствуя озадаченность присутствующих, он добавляет: — Он звонил мне вечером. Пообещал пощадить ребёнка, если я порежу себя. В комнате повисает тишина, затянувшаяся из-за недоумения и тяжёлая из-за негодования. Воздух вмиг электризуется, взрываясь от всплеска эмоций. — И ты сообщаешь об этом только сейчас? — слова Майка похожи на отрывистый лай. Он вскипает не на шутку. Подступает ближе, почти вплотную, нависая внушительной тенью. — Скотт, если ты не будешь сотрудничать со следствием… — Я не собираюсь подставлять под угрозу невинные жизни. Мы и без того потеряли достаточно, чтобы рисковать. Если он просит меня молчать, я так и делаю. — А если он попросит тебя покончить с собой, ты тоже это сделаешь? — Да, — отзывается Скотт быстрее, чем любой адекватный человек. — Спаси это хоть кого-то, я не стану колебаться. Ты полицейский, должен меня понять. Взгляд Скотта колючий, уверенный, наполнен слепым, безрассудным героизмом. Майк действительно понимает его, но потребность влепить Коутону отрезвляющую пощёчину полицейская солидарность не притупляет. — И давно вы общаетесь? Он звонил тебе раньше? — Нет, недавно, — Скотт врёт, отвечая на первый вопрос, а второй игнорирует вовсе. Скажи он что угодно, у Майка есть все основания распять его по стенке, словно бабочку, приколотую булавками за потрёпанные крылья. — О чём вы говорили? Скотт мнётся, перебирает в памяти прошедший вечер по обрывкам. — Ни о чём важном. Я правда не могу разглашать детали. Майк смотрит на него испытующе, а на языке вертится провокационное: «Не можешь, или всё-таки не хочешь?» — А вдруг он выяснит твой адрес? — уточняет Джереми встревоженно, вспомнив об обещании Винсента лично преподнести Скотту неназванный подарок. Зная Винсента, повезёт, он заявится на порог с коробкой шоколадных конфет, а не с отрубленной головой или тряпкой, пропитанной хлороформом. — Я считаю, нам стоит приставить к тебе охрану. — Неплохое предложение, между прочим, — кивает Фриц. На Скотта накатывает жар, удушая, а окружающие голоса с их блестящими предложениями не вызывают ничего ярче раздражения. И что они привязались? Налетели стаей коршунов, вздоха лишнего не позволить. — Мне не нужна охрана. Обойдусь, — Скотт отмахивается. Навязчивые, нездоровые побуждения одолевают его, скребя когтями кору мозга. — Пойду проветрюсь. Он встаёт, на ходу поправляет рубашку и выходит из комнаты. Джереми выжидает несколько секунд и поднимается с исчерпывающим «надо поговорить с ним». Кофейный автомат жужжит на весь коридор. На этаже никого нет: рановато для операторов и поздновато для уборщиков. Скотт наблюдает, как горячая жидкость тонкой струйкой заполняет до краёв картонный стаканчик. Скотт обнимает его пальцами, обжигается, но терпит, не обращая внимания на покалывания. Сбоку показывается Джереми, вторгаясь в поглотившие Коутона раздумья. — Разве я просил следовать за мной? — тон твёрже обычного, но у Скотта нет сил стыдить себя за необоснованную проявленную бестактность. — Скотт, — Джереми серьёзен. Он совсем не обижается — разделяет настроение Коутона. Поразительно, как они продержались так долго и не сорвались под грузом обстоятельств и эмоционального давления. Пока убийца на свободе, тяжело не утратить рациональность. — Тебе не помешает выговориться. Выплеснуть всё, что накопилось. Скотт машинально кивает, ни соглашаясь и ни споря. Сердце жалит от чувства, настырного и больного, существование которого он отказывается принимать. Он закрывает глаза, отхлёбывая кофе. Горло кусает жаром, и напиток разливается вниз, в желудок. — Ты всегда слушаешь других, помогаешь другим, но не даёшь помочь себе. — Тебе не помочь мне. При всём уважении, никому из вас. Вам не влезть в мою голову, не выдрать оттуда всю гниль. Все те порочные мысли, что одолевают меня в последнее время. Джереми не отрывает от Скотта пытливого взгляда. Изучает, анализирует. Читает, будто книгу на иностранном языке с изодранными страницами. И то, что удаётся выцепить между строк, настораживает, пугает. Джереми не верит, но паника, затаившаяся в зрачках Коутона, подтверждает худшее. — Мне страшно, Джереми, — признаётся Скотт. — Мне безумно страшно, и я не представляю, как быть. Куда деть… всё это. Почему он вообще выбрал меня? Он мог прицепиться к кому угодно — я ведь ни один такой святоша — или вовсе больше никогда не звонить нам и совершать свои преступления без огласки. Пусть твердит, сколько влезет, о том, что я особенный, я не поверю. Слова подобных ему всё равно ничего не значат, верно? — Скотт запинается. Размышляет, смотрит перед собой, не мигая. – Если бы я отдал ему то, чего он хочет… всё бы прекратилось? — Скотт! — Джереми ошеломлён. Скотту кажется, что он впервые сталкивается со столь бурным негодованием от него, граничащим со злобой. — О чём ты? Наша задача — позаботиться о том, чтобы Винсент оказался за решёткой, а не потакать его чудовищным желаниям. — А вдруг сдаться ему — единственный выход? Поставить условие. — Это не решение проблемы. Ты сам понимаешь, что ему нельзя доверять. Мы не можем брать с него обещаний, а рисковать тобой — тем более. В конце холла стоит фиолетовая фигура. Жуткое создание, что выбралось из ночных кошмаров, став неотъемлемой частью жизни, а недавно заимела лицо. Она наблюдает за Коутоном в ненасытном упоении, не моргает и точно гипнотизирует. — Я бы с удовольствием трахнул тебя, Скотти, а затем пересчитал бы твои рёбра. Изнутри. Или всё то же самое, но в обратном порядке. Как тебе нравится, м? — Винсент лукаво улыбается, и улыбкой его пораниться проще, чем обжечься спичкой. — Скотт? — Джереми перехватывает взгляд друга. — Что-то случилось? — Скотти, скажи этому мальчишке заткнуть свой рот. — Нет, всё нормально… — бормочет Коутон, показательно отхлёбывая из стаканчика. Голос Винсента не покидает его, накладывается шёпотом на деформированную реальность, словно мантра, словно нечто высшее, чему Скотт безволен противиться. — Он ведь не помешает нам встретиться? Будет путаться под ногами, я быстро разберусь. — Не трогай его, — вырывается у Скотта, и только потом он осознаёт, что сказал это вслух. Он отворачивается к окну, игнорируя беспокойство Джереми, ставшее буквально материальным. — Скотт, тебе явно не повредит взять выходной. Я сейчас серьёзно. Хотя бы на пару дней. А желательно до пятницы, твоё присутствие здесь… Тень проскальзывает сбоку. Скотт притворяется, что его очень занимает пасмурный, серый пейзаж. Винсент касается его. Проводит по волосам, пытаясь пригладить их. — Нам нужно встретиться, — подчёркивает он. Скотт жмурится, но ощущение властных прикосновений никуда не девается. — Ты же позвонишь мне? Без твоего присутствия я начинаю сходить с ума. Я убиваю ради тебя. Устраиваю маленькие представления для нас двоих. Думаешь, есть ещё какая-то причина каждый раз набирать номер долбанной службы доверия? Думаешь, я стремлюсь получить помощь? Пальцы задевают щёку, а следом задерживаются на подбородке и надавливают, вынуждая Скотта повернуться. Кофе с плеском ударяется о бортик. — Посмотри на меня. Вот так. Джереми говорит на фоне, но Скотт видит и слышит лишь Винсента. Как будто так и должно быть. Как будто весь его мир сомкнулся кольцом на убийце, а за пределами остался вакуум, в который Коутон впредь не смеет сбежать. — Я жду от тебя звонка. Будь хорошим мальчиком и не разочаруй меня. — Ты прав, — обращается Скотт к Джереми, когда Бишоп ослабляет хватку. — Я пойду домой и отдохну. Но завтра выйду. Передай остальным. Джереми не упускает, как поменялся настрой Скотта, но не представляет, как поступить. Отпустить его или пойти вместе с ним на всякий случай, чтобы подстраховаться? Он предлагает последнее, но Коутон предсказуемо открещивается от чрезмерной опеки и уходит, не попрощавшись. Джереми отрешённо рассматривает стаканчик, забытый на подоконнике. И не прекращает твердить себе, что Скотт разумный человек и не сотворит непоправимое.