Голос на том конце провода

Ещё одно сообщение Скотт получает уже в дороге — на сей раз от Майка — они нашли автомобиль погибших офицеров и сейчас осматривают место преступления. Делают всё, чтобы вычислить убийцу, пока Скотт едет к этому самому убийце. Без подстраховки, без оружия и, судя по всему, без инстинкта самосохранения. Скотт сворачивает, смотря на карту из справочника, разложенную на руле. Он никогда не испытывал проблем с ориентированием на местности, но это старая часть города, забытая, он с ней не знаком: по мере отдаления от центра улицы начинают терять названия, а дома лишаются номеров, дымом рассеиваясь из памяти. Целые кварталы сливаются воедино, переплетаются, путают. Всё перемешано, как в сюрреалистичном кошмаре. Перед ним не карта города. Перед ним карта забвения. Каждая линия, каждая чёрточка и обозначение — морщины на лице старика, доживающего последние мгновения. Обрушавшиеся склады. Заброшенные здания. Дворы, поросшие колючими, голыми зарослями. Местечко для тех, кто не помнит, как оказался здесь, и не задумывается о том, как уйти. Ещё не подъехав по адресу, Скотт захлопывает справочник, откладывая его на соседнее кресло. Ему не нужно искать точку на карте, не нужно сверяться: покосившаяся пиццерия приковывает взгляд, словно маяк, чья линза разбита, но чей свет как никогда ярок. Она в ещё худшем состоянии, чем предыдущая, будто её разрушили до основания, а затем впопыхах восстановили по кирпичику обратно. Припарковавшись, Скотт глушит двигатель, и удары капель о крышу становятся отчётливее, накрывая завесой. Поздняя осень не старается быть красивой, она честна, пасмурна и безнадёжна. На теплоту вчерашнего дня не осталось и намёка. Скотт выбирается из салона, поёжившись от озноба и от порывистого, сквозного ветра. Холод тут же пробирается под пальто, мертвецкими ладонями надавливая на лопатки и перебирая кости. Дышать трудно. Настырный дождик то прекращается, то моросит вновь, превращая воздух в мутную взвесь, от которой першит в горле. Где-то в далеке, со стороны трассы, раздаётся печальный, тяжёлый вой грузовиков, едущих на юг. Скотт ведёт головой в том направлении, мгновение мучаясь мрачной, гнетущей отрешённостью. Два мира: движение и застой, безмятежность и хтонь. Он больше не принадлежит к первому и не желает принадлежать ко второму. Повернувшись, он глядит на пиццерию. Окна заколочены фанерой, точно пытаются запереть внутри величайшее зло, однако кое-где доски расходятся, проседают, и наружу вытекает тьма, плотная и вязкая, словно машинное масло. Скотт берёт с собой увесистый фонарь: несмотря на ранее утро, в пиццерии темнее, чем в ложе глубокого, оледеневшего озера. Закрыв багажник, Скотт жалеет о том, что не обзавёлся пистолетом, на который собирался получить лицензию пару недель назад, или по крайней мере шокером, годящимся для самообороны вблизи. Глупый. Надеялся, что пронесёт и не будет необходимости. Забрав фонарь, он направляется ко входу. Рядом скрипит разболтавшаяся железная панель, разнося по парковке монотонный, протяжный лязг. Точно так же скрипит передняя дверь, когда Скотт толкает её плечом: предательски громко, будто намеренно, чтобы Винсент наверняка услышал, что мышка угадила в клетку. Скотт щёлкает фонарём. Мигнув, луч очерчивает разгром в обеденном зале — поваленную мебель, порванный занавес, наполовину содранный с карниза, разбросанные картонные стаканчики и рисунки обуви в пыли. Свежие. Скотт присаживается на корточки, касается одного из следов, изучая контур подошвы. Как давно? Коутон прослеживает путь шагов, ползущих по плитке. Они постепенно растворяются из поля зрения, когда пересекают порог, устремляясь дальше, во мрак. Ориентир. Конфетная тропинка, только на сей раз она не ведёт из леса, а наоборот — заманивает в глухую болотистую чащу. Куда он ушёл? И ждёт ли всё ещё там? Скотт заворачивает за угол. Руки чуть подрагивают — он замечает тремор по лучу фонаря, чьи колебания заставляют острые тени вокруг изломанно танцевать. Контроль не к чёрту: тает с каждым метром. В злость, подогревавшую его по пути сюда, проникают размышление и опасная неуверенность, сковывают тело тугими, толстыми лесками, почти вынуждая остановиться. Пожалуй, и в правду стоит притормозить. Подумать, прикинуть, у него ведь даже плана толком нет. В качестве единственного оружия — язык, но нужно успеть подстроиться. Нужно найти аргументы, предложить, заинтересовать. Для переговоров поздновато, да и против пули особо не выручит, но Коутон надеется на лучшее. В конце концов, Винсент не стремится прикончить его, он настроен на диалог. Робот. Скотт замечает его внезапно, едва не роняя фонарь. Худой аниматроник в шляпе арлекина висит на серебристых нитях, словно тряпичная марионетка, порабощённая волью кукловода. Коробка, откуда он вылез, она была закрыта, разве нет? Скотт помнит: он приметил пышный розовый бант, как только вошёл. Или это другая? Скотт вертится, взгляд нервно ищет похожие коробки, а разум — ответ на вопрос, могла ли у маскотов сохраниться крупица заряда, достаточная для самопроизвольных движений при появлении человека. Кукла удивительно чистая, пластиковый каркас белый, гладкий, точно кожа, и одновременно слишком безупречный, чтобы воспринимать, как нечто нормальное. Искусственное совершенство. От него становится не по себе, не так. Симметричное лицо без грязи. Тонкие конечности без единого пятнышка. Куклу словно недавно отмыли. Бред, но будто кто-то сидел здесь часами и полировал её руки и ноги, по очереди, исступлённо. Скотт хмурится. Смотрит в бездонные глазницы, подавляя болезненный трепет. От куклы веет необъяснимым, немым осуждением, а от цветных слёз, стекающих по овальным щекам, пробуждается тревога. Надо сосредоточиться. Взять воображение на короткий поводок, иначе ему померещатся вещи страшнее, чем ожившие роботы. Следы обрываются, ныряя под дверь. Скотт знает, что там, ещё до того, как открывает её под натужный скрежет. Предчувствие худшего сбывается всегда, трещит, подобно локатору, настроенному на координаты бермудского треугольника. К стулу привязан мальчик. Лодыжки и запястья растёрты в кровь, грубые верёвки впились в плоть, разодрав кожу до мяса. Значит, долго вырывался и долго был жив, пока тело билось в агонии, рефлекторно пытаясь уйти от боли. Оказывается, чем больше обезображенных тел видишь, тем менее остро мозг реагирует на каждое новое. Не смиряется, нет, просто учится дольше держаться перед тем, как тебя вывернет от запаха или от вида. Скотт пользуется этим и присматривается. Изучает, но не приближается: не уверен, что мышцы подчинятся, а желудок не сведёт от спазма. Глаза. Глаза почему-то открыты, хоть и мёртв. А потом Скотт замечает самодельные распорки, засунутые под веки — то ли поломанные зубочистки, то ли кусочки спичек. Радужка — яркая, небесно-голубая — поблекла в отвратительную влажную пелену. Капилляры полопались: в одном месте красноты так много, точно спелую вишню раскусили напополам, брызнув едким соком. Омерзительное зрелище и бессмысленный акт насилия. Или смысл есть? Зачем делать мертвеца вечно зрячим? Он сидит прямо напротив входа, он посмотрит на любого, кто войдёт. Неизбежно. Неотвратимо. Специально для Скотта. Чёрт возьми. Скотт бесшумно затворяет дверь и прислоняется лбом к проржавевшему металлу. Мелко дрожит, оставляя убитого и своё сострадание к нему по ту сторону. Уже наученный, он поднимает взгляд и проверяет камеры в углах, но они, слепые, недвижимые, посылают ему равнодушие. В этом нет никакой логики. Его позвали сюда. Намеренно. Устроили чудовищную инсталляцию, чтобы не застать реакции? — Винсент?! — Скотт зовёт в темноту. Прислушиваясь к эху собственного голоса и к ответу, которого так и не следует. Нужно отыскать Винсента. Повезёт, он снова прячется в лабиринте обесточенных коридоров и забытых воспоминаний. Скотт идёт дальше, сопровождаемый пронизывающим сквозняком. Ветер гуляет через окна и щели в стенах, просачивается сквозь кирпичную кладку и завывающе поёт, маня пройти вглубь. В соседнем помещении Скотт вдруг видит свет, льющийся сквозь заляпанную стеклянную перегородку. Коутон подходит ближе, замедляет шаг, стискивая фонарь на манер оружия. Но здесь… тоже пусто. Он останавливается в проёме, чувствует растерянность и, к своему удивлению, разочарование. Странная комната. Чрево. Сердце. Сердце, защищённое решёткой стальных рёбер. Стол усеян охранными мониторами, через которые раньше просматривался каждый закуток заведения. Даже сейчас, разбитые и обесточенные, они создают впечатление, что ты находишься под прицелом незримого наблюдателя. Скотт переступает порог. Не зная, зачем, присаживается на кресло, чья спинка расцарапана, будто звериными когтями. Внимание привлекает потёртый проигрыватель. Скотт включает его, повинуясь мимолётному любопытству. Механический визг оглушает, ударяя по ушам. Звук резкий, внезапный — крик робота. Скотт едва не подпрыгивает от испуга. Лихорадочно щёлкает по кнопке паузы и не двигается пару секунд, успокаиваясь. Переведя дыхание, он выбирает другую запись, заранее колёсиком убавив громкость. Ещё не оправившись, Скотт замирает. Хриплый голос укутывает помещение, точно аромат тлеющей свечи. Неожиданно. Настолько, что поначалу Скотт ошибочно думает, что это очередная галлюцинация, выбившаяся за ткань реальности. — …не используй маску, с ней это бесполезно. Для таких аниматроников предусмотрен электрошок: прицельный, мощный заряд и не о чем волноваться до конца ночи, — вещает Винсент с кассеты, слегка лениво, но явно со знанием дела. Между слов вплетена вовлечённость. — В случае непредвиденных поломок или любой неосторожности, сообщи мне, хорошо? Я починю наших красавцев и, может быть, даже не проболтаюсь о твоём огрехе начальству. Удачи! — запись затихает с мягким щелчком. Искренность, на зыбкой грани с человечностью. Опасно, но Скотт не в силах проигнорировать их — записанных на плёнку, живых. Он напрасно уверяет себя, что они напускные, искусственные, коим становится всё, к чему прикасается сгнившее сердце Бишопа. Непрошенная, совершенно иррациональная вина рождается в глубине, раскапывая косточки сомнения, только недавно зарытые в зыбку почву. Скотт протягивает руку к магнитофону, растерянно поглаживая пальцами украшенный наклейками корпус. Нужно просто поймать его. Поймать, передать на милость властям и забыть дурным сном. Но ведь Коутон оператор. Он в первую очередь оператор. Он всегда решал чужие проблемы, всегда помогал и спасал. Скотт съеживается и вдруг хлопает по столу ладонью, чувствуя, как знакомый гнев берёт его, порождённый отчаянием и душевными метаниями. Помутневший взгляд скользит по чёрным экранам. Рядом с ними стоит вентилятор, лежит блокнот с карандашом и плюшевый золотой медведь. Всё в линеечку, аккуратно, по своим местам. В том, как расставлены предметы, читается увлечённость, привязанность к любимому занятию. Это Винсент навёл порядок? Скотт не хочет предполагать, что это был он. Не хочет соотносить его с какими-то земными вещами. Нельзя. Нельзя хоть на минуту допускать, что Винсент человек, потому что это не так. Звонит телефон. Конечно. Винсент врывается в разговор без прелюдий, стоит ответить. — Скотти, ты в пиццерии? — Да, я здесь, — Скотт откликается с запозданием, опешив. Почему вопрос Винсента такой странный? Будто он… — А ты, я так понимаю, нет? — Планы поменялись, пришлось срочно уехать, прости. Скотт не верит извинениям Винсента: Бишоп сыплет дежурными, точно заученными объяснениями, а раскаяние в них отсутствует по определению. Слова Винсента почти безразличные, словно это не он пригласил Скотта, разбудив требовательным смс рано утром. — Ты давно там? Уже нашёл мою очаровательную куколку? Очевидно, Винсент подразумевает убитого мальчика, но Скотт невольно вспоминает жуткую марионетку, и его пробивает дрожь. — Да. — Просто прелесть, согласись? Жаль, ты не слышал, как трескались его кости — настоящая симфония. Опять этот беззаботный, игривый тон. Опять это презрение к людским судьбам, выжженное на коре головного мозга. От него в груди закипает ярость, жаля изнутри диким, неудержимым огнём, и Скотт стискивает подлокотник кресла, чтобы переключиться и остыть. — Ты расскажешь мне о том, кем был этот мальчик? Есть какая-то веская причина, по которой ты убил его? — в голосе пестрит ядовитый сарказм. — О, ты всё ещё преисполнен ненависти ко мне? Думал, остынешь к этому моменту, — Винсент посмеивается, приглушённо и одновременно отчётливее, чем обычно, будто прижал телефон ближе ко рту. — Ты правда хочешь узнать его историю, ммм? Боюсь, разочарую. Даже его собственным родителям было плевать, так что давай не будет вдаваться в подробности. Теперь это имеет ещё меньше смысла. Глубокий, медленный вдох. Успокойся. Сейчас же. Скотт закрывает глаза, срезает злость на корню дёрганным движением, хотя ему и тяжело, невыносимо тяжело. Винсент прав. Это низшая эмоция, стирающая благоразумие, а положение Скотта слишком плачевно, чтобы позволить себе опрометчивость и безрассудство. — Я могу вызвать полицию? Им нужно отвезти мальчика на опознание. — Нет. Оставь его. Пусть это место станет его гробницей — тёмной и забытой, — Винсент возражает со странной резкостью, словно художник, на чьё творение посягнули, желая уничтожить. Скотт размышляет о том, что это не тело, это подарок. Комплимент. Подношение, которое Скотт не оценит, но которое идеально вписывается в извращённые представления Винсента о красоте и справедливости. Раньше убийства Винсента носили обезличенный характер: слепая, злая жестокость, несущая посмертные страдания. Впредь он вкладывает смысл не только в само действие, но и в исполнение. — Ты… выставил его, как экспонат. Хочешь сказать, просто так? Или ты хотел, чтобы я увидел его таким? Винсент фыркает, раздражённый выводами Скотта и вместе с тем признательный проявленному наблюдению. Да, он заворожён Скоттом, жаждет его внимания, но признавать, что одержимость меняет его, даже в столь незначительной мере, Бишоп не собирается. Сознаться в слабости, следовательно разрешить манипулировать собою дальше, проталкивать новые идеи. А Винсенту не надо меняться, больше нет. Он тянет слова, не оставляя раздражающей привычки говорить размыто: — Считай, я смастерил ему красивый похоронный наряд. А причины? Разве они важны? — Разумеется. Я помню твои убийства. Ты убивал своих жертв и забывал их, как пройденный этап, а теперь этого будто бы стало недостаточно. — И, по-твоему, я делаю это ради тебя? — Винсент ухмыляется, скрываясь за потрескавшейся защитой. — Возможно. Ради кого бы ты это ни делал, ты не хочешь, чтобы «представление» заканчивалось, не так ли? Ты хочешь, чтобы тебя не переставали искать, — Скотт выдвигает предположение, надеясь, что Винсент согласится с ним или опровергнет. Так будет легче понять, что ему предложить, как договориться и получить шанс, что показательные казни прекратятся. При худшем раскладе он вызовется отдать Винсенту себя, лишь бы никто из невинных не погиб. Ему терять нечего. — Ты не представляешь, — голос звучит неожиданно тихо, словно Винсент только сейчас вступил в диалог по-настоящему, — какого это, когда тебя наконец видят. — Представляю. Именно поэтому я здесь. Потому, что мне не всё равно. — Или потому, что ты излишне безрассудный и наивный. Я ведь мог выйти к тебе с пистолетом, связать и пытать до смерти, а ты примчался по первому зову, не побоявшись опасности. У тебя был гениальный план, который я не дал тебе осуществить? — Нет, я просто рассчитывал пообщаться с тобой лично. Почему ты уехал? Ты боишься? — Скотт задаёт вопрос напрямую, устав от манеры Винсента ходить вокруг да около. — Я бы не назвал это боязнью, скорее разумной осторожностью. Знаешь, все встречи так или иначе имеют последствия. А такие особенно. — То есть, ты не готов? — Хм, я не говорил этого, — Винсент возражает невозмутимо. — Но сегодня правда не лучший момент, — он делает паузу, а затем добавляет чуть охотнее: — К тому же, я подумал, что старая пиццерия не годится для нашего знакомства. Да, это знаковое место, но для меня, на тебя же оно не произведёт столь яркого впечатления. — Ты работал тут? — констатирует Скотт, пользуясь мимолётной тишиной на линии. — Я нашёл кассету с твоим голосом. — Шаришься в вещах компании? Решил поиграть в маленького детектива? — подтрунивает Винсент, и Скотт гадает, почему, даже когда истина неоспорима, он уклоняется от ответа. Он должен поискать в заведении что-то ещё, чего Винсент боится выдать. — Я спрошу кое-что, Скотти? О твоей занимательной идее, что каждый способен измениться. То, как Винсент перескакивает на стороннюю тему, лишь преумножает подозрение и подтверждает — Скотту определённо стоит подольше порыться в закромах пиццерии. — Скажи, мне любопытно, бывают у вас абоненты, как я, которые звонят снова и снова? Скольких из них ты слышал раз за разом? С теми же проблемами. С теми же привычками. Скотт сжимает челюсть, давится молчанием — плотным и тяжёлым. Почему Винсента интересует это? Почему сейчас? — Разве плохо, если у человека есть тот, к кому он может обратиться? Пускай и по несколько раз. — Нет, не плохо. Скорее — бесполезно и неэффективно. Большинство недугов не вылечишь пустой болтовнёй. К тому же есть люди, которые сами плевали на перемены. Они, как наркоманы, вступают в ремиссию, а потом срываются, потому что привыкли жить деструктивно. Так зачем тратить на таких людей ресурсы? Время, деньги, собственные нервы? То же самое с преступниками и отбросами. Порой их нужно остановить. — Ты подменяешь понятия. Остановить не значит убить, — возражает Скотт грубо, на что Винсент усмехается с нарочитым пренебрежением. — Иногда значит именно это, просто не всем хватает смелости называть вещи своими именами, а уж тем более — начать действовать. Но я не спрашиваю, поступил бы ты так же, как я. Очевидно, нет. Я спрашиваю другое. Ты веришь в то, что всех людей нужно спасать? Или есть те, по ком мир не будет плакать? К чему он клонит? Скотт уже достаточно изучил его больную логику, чтобы провести параллель: если спасать не нужно, то и убить можно, между этих двух шагов не такое уж и приличное расстояние. Но Скотт не должен соглашаться с первым утверждением, чтобы ни дай бог не перейти ко второму. Нельзя. Нельзя. — Мне нравится, что ты молчишь. Размышляешь. Это хорошо, гораздо лучше чем то, что было в начале нашего пути. А кто вообще достоин спасения, если даже дети для Винсента — порочные существа, воплощающие в себе родительские прегрешения? И почему он в добавок оборачивает это всё в такие формулировки? Он… Он намекает на себя? Он спрашивает, реально ли спасти его? Руководствуясь его собственными правилами — однозначно нет. А надо ли ему это? Хочет ли он? Может, он в тайне надеется, но боится и поэтому избегает встречи? — Думай, Скотти, — велит Винсент. — У тебя есть многое, о чём подумать, не так ли? Я позвоню тебе совсем скоро — соскучиться не успеешь. Трупы с собой не принесу, не волнуйся. Наверное. Когда голос Винсента в трубке сменяется гудками, Скотт не спешит вставать. Он прокручивает в голове их беседу, анализирует, как делает всегда, боясь упустить важные нюансы между строк. Винсент не разрешил приглашать сюда полицию, но это не означает, что Скотту запрещено выносить что-либо наружу. Коутон быстро находит архив, вход в который завален смятыми коробками и хламом. Чихает от пыли, пока выгребает из-под слоя паутины и грязи документы. Благо, папок не много, и ему требуется пройти дважды до машины и обратно, чтобы загрузить в багажник их все. Из пиццерии Скотт возвращается в двойственном настроении, противоречивом — он воодушевлён предстоящим поиском зацепок и одновременно подавлен, загнан в угол обстоятельствами и чужой прихотью. Он не совершает ничего фатального, но всё равно ощущает себя закоренелым преступником. Вместо того, чтобы сообщить о добытых вещдоках, а также о каждом незарегистрированном звонке Винсента профессионалам, он занимается расследованием сам. Играет в «маленького детектива», как выразился Бишоп. И почему он вообще подчиняется ему? Обмолвись Скотт о сегодняшнем дне, Винсент навряд ли бы прознал об этом. Но выученная боязнь засела глубоко и цепко, не позволяя вырвать её толстые корни и изменить подход. Колл-центр заполнен телами. Стучат клавиши, скрипят кресла, кто-то бубнит в микрофон, огороженный от коллег тонкой перегородкой — звуки сливаются в непрерывную какофонию. Скотт специально притащил улики сюда, чтобы спрятать среди остальных и притвориться, что так и было. Домой их везти чревато обвинением в пособничестве и сокрытии. Во всеобщей суете его не замечают. Вместо документов он мог бы принести с собой труп, беззаботно перекинув его через плечо, и никто не задержал бы его ни на проходной, ни в общем зале, где не продохнуть от народа. Об этом говорил Винсент? Теперь Скотт его понимает. Коллективное безразличие, передающееся воздушно-капельным путём. Воспользовавшись ключом, Коутон заходит в кабинет, специально выделенный для нужд расследования. Дверь щёлкает, и суматоха остаётся снаружи, стихая до невнятного рокота. Скотт проходит мимо пробковой доски, увешанной заметками, старательно игнорируя приколотые к ней булавками зернистые фотографии. Настольная лампа коротко мигает прежде, чем включиться. В полумраке пыль, осевшая на обшарпанной мебели, кажется гуще, а стены — ближе. Воздух тяжёлый, застоявшийся — смесь затхлости, выцветшей бумаги и страданий. С недавних пор в удушающий коктейль добавился смрад табака от крепких сигарет Шмидта. Глядя на Майка, порой Скотт хочет тоже пристраститься к курению и не бросать до тех пор, пока всё не кончится. Ножки тяжёлого стула царапают пол. Сев, Скотт протирает очки подолом рубашки, и смесь усталости и упорства в его зрачках становится насыщеннее. Он кладёт добытые папки к тем, которые доставили из других локаций Фазбер, решив заодно проверить их все по новой. Лишним не будет, к тому же солнце едва пересекло границу полудня. Стопки получились внушительные: полиция привезла всё, что удалось откопать среди завалов истории о незавидной судьбе франшизы. Скотт берёт несколько верхних файлов. Он ищет ниточку из швейного набора без знаний того, какого она цвета. Полагается на удачу и интуицию, прекратив верить и в первое, и во второе. В бесчисленный раз его донимает сожаление, что он не криминалист и не следователь, обученный распознавать преступников и читать людей со снимков. У него нет ни малейшего представления, как выглядит среднестатистический убийца, какую одежду предпочитает носить или что напишет в своём резюме, устраиваясь в детский ресторанчик. Как выглядит Винсент? Помянешь дьявола. Скотт открывает следующую папку, краем глаза выцепляя тёмный силуэт. Сегодня он более размытый, но всё ещё здесь, будто бы никуда и не пропадал. Не обращай внимание. Не разговаривай. Винсент занимает место рядом, косится на стол и смеётся, забавляясь чужими потугами залатать порванную сеть. В темноте его почти не видно: она питает его, а он сливается с ней воедино, становясь чем-то сильнее и опаснее обычного человека. Мрак — его территория, откуда не выберешься, если однажды угодишь. — Как тебе чтиво, Скотти? — урчит Винсент, беззвучно постукивая по деревянной поверхности. Не слушай его. Боже, это ведь твой собственный голос, твой собственный страх и комплексы, сплетённые в извращённую, уродливую форму. — Молчишь? Пытаешься отделаться от меня? Или от того, что ты никчёмен? Строчки расплываются, а чёрно-белые портреты путаются, утрачивая отличительные черты. Скотт давит на виски, тщетно стараясь сконцентрироваться. В ушах бубнёж, монотонный гул — словно жужжание ос разъедает мозг изнутри. Воспитание ограничивает Скотта даже в одиночестве, за закрытыми дверями, но ему нестерпимо хочется пнуть стоящее рядом кресло. — Слишком умён для такой примитивной эмоции, хм? Этот шум. Эти грёбанные слова, льющиеся бесконечным потоком и режущие нервы заржавевшей пилой. Иногда они не имеют смысла, иногда — попадают в самый центр мишени, впиваясь отравленным дротиком. Настенные часы монотонно тикают. Время очень неспешно — Скотт буквально на физическом уровне ощущает каждую минуту, проведённую в плену у долга. — Ты не доверяешь мне? Неужели я когда-то обманывал тебя? Тик-так. — Семь трупов… Многовато на долю одного свидетеля, а ведь мы только начали. Тик-так. — Ты бесполезен, чтобы кого-то спасти, тупица. Тик-так. — Как тебе вот этот парень? А вот этот? Сильно похож на того, кто способен выпотрошить малолетку? Тик. Так. Тьма продолжает болтать. Тьма не затыкается, улыбаясь Скотту лживой, кривой усмешкой. Скотт тянется к телефону — неуклюжая попытка отвлечься — безотчётно тыкает по кнопкам, пока мечущееся подсознание не приводит его в раздел контактов, заставляя открыть список вызовов. Пальцы замирают. — Что ты делаешь, мм? — спрашивает Винсент с любопытством, туго скрепленным настороженностью. На сколько же человеческий мозг всё-таки затейливая вещь: он воссоздаёт образ Бишопа до мельчайших деталей, вплоть до незначительных звуков, изредка проскакивающих в его речи. Копия столь выверена, что Скотту всё труднее не спутать её с реальностью. Винсент за спиной. Подходит ближе. Скотт почти чувствует чужое прикосновение к плечам, хоть и понимает — ему чудится. Коутон заходит в сообщения и копирует номер — последний, с которого он звонил. Печатает пару фраз, рефлекторно, не задумываясь над их целью и содержанием. Палец зависает над клавишей отправки. Нет. Это глупо: номер наверняка уже заблокирован. А если он и активен, писать убийце не стоит. Скотт захлопывает крышку, отодвигает телефон подальше и возвращается к чтению. Скотт проводит рукой по лбу, и голова отзывается болью: гудит, но не от мыслей, а от бессилия. Он чувствует проклятую безысходность, как она переливается в желудке — болотная, густая жижа — и устремляется выше, к горлу, грозясь потопить изнутри. Липкое, тяжёлое отчаяние с привкусом вины, оно якорем вонзается в сердце и потрошит в кашу грудную клетку. Он переворачивает страницу, смотрит на очередное лицо, читает очередной набор букв, не говорящий ровным счётом ничего. Имя, должность, навыки, образование — это просто сухие факты, тщательно скомпонованные, чтобы получить работу, но совсем не обязательно вобравшие достоверность. Скотт перебирает резюме, точно карты Таро, молясь, что хотя бы одно окажется пророческим. Ему нужно найти среди них того, кто не похож, кто отличается, филигранно прячась за маской нормальности. Нестабильный. С тяжёлой детской травмой. Не такой, как все. Скотт всматривается в анкету какого-то менеджера средних лет — так пристально, будто между характеристиками «ответственный» и «коммуникабельный» зашифровано чистосердечное признание. У него крыша едет. Это самонадеянно и нелепо искать подозреваемого среди бюрократического текста, но бездействие хуже, чем отсутствие результата. Пока он пытается, у него есть шанс. За окном проезжает машина, свет от фар проносится по потолку, подобно прожектору в театре, озарившему сцену в центральной точке. Скотт откладывает папку, которую пролистал, собираясь ознакомиться со следующей, но вдруг из неё выпадает маленькая фотография, завалявшаяся во внутреннем кармашке. Наклонившись, Скотт тянется подобрать её, но так и застывает, ошеломлённый. Это… это неполадки с фотоаппаратом? Фото цветное, но мужчина на нём фиолетовый: кожа инопланетная, из научно-фантастического фильма, лишь только глаза обычные, серые — выдают принадлежность к людскому. Затаив дыхание, Скотт поднимает снимок, невольно поёжившись от мурашек, пробравших до костей. Таращится на него, парализованный шоком, недоумением и слабой надеждой. Его словно по затылку ударяют, и Коутон вновь открывает папку, подсознательно зная, что это не ошибка техники и не случайность, хоть и кажется абсурдом. Ценных сведений нет, ни об образовании, ни о предыдущих местах работы, ни о документах, позволяющих идентифицировать, точно из воздуха взялся. Имя другое, но это он. Сомнений быть не может. Скотт заторможенно, как в трансе, касается фотокарточки, медленно скользя по краю кончиками пальцев. Его внимание приковывает чужой взгляд: с виду непримечательный, но, если смотреть дольше, то проснётся тревога. Он чересчур пронзительный и вместе с тем пустой, как у хищника, вечно находящегося на охоте. Тишину внезапно нарушает звонок. Очнувшись, Скотт вздрагивает и отвлекается на мобильный, считывая номер Майка, ползущий по корпусу. Как никогда вовремя.