Когда случайных встреч становится слишком много

— Бери с капсулой. Ежевичной. Леа болтает ногами в воздухе, сидя на высокой бетонной плите. Сейчас ее голова на уровне его шеи; она подымает голову вверх и смотрит прямо ему в глаза, задумчиво так. Склоняет голову вправо и не выдерживает все же. Улыбается. Но что-то в этом выражении лица не так — уголки рта приподняты, а ямочки на щеках так и просят, чтобы в них ткнули, но строгие (разбитые) глаза предостерегают; ты хочешь жить? Тебе лучше так не делать, кем бы ты ни был (хоть чертовым Иисусом). Искорки, которые многие так хотят увидеть, сбегают с настройками абсолютной позиции на -99999999 пикселей влево за радужку, и при попытке их вызова тебе с завидной периодичностью будет выдавать ошибку не созданного объекта. Ты не тот язык выучил, чтобы миллион [чего-либо] из ничего создавать. — Черничной, дура, — Крис отходит немного назад, и там не пахнет ее духами, и он как будто отошел от своего собственного бедствия. Он ненавидит все эти ее метафоры также, как и то, что она иногда не запоминает элементарные вещи (возможно, он просто бесится от того, что не понимает этих отсылок), но сейчас хочется говорить ими же. Нахватался, глупый. Он к этим бедственным метафорам возвращается раз за разом, потому что простые вещи (жизнь, речь, запахи) такие скучные. У неё духи от Victoria's secret (не, черт его, поддельные), и он смеется про себя — у нее были такие же. Он молится несуществующему богу, лишь бы она их сменила, и одновременно — чтобы пользовалась дальше. [кто бы уебал ему за эти двойные стандарты для абсолютно всего] Она улыбается, все еще бездумно болтая ногами, и если бы она не просила его только что купить сигареты, она бы могла показаться маленьким ребенком. Но она не ребенок, не взрослая; ей четырнадцать, и она — это просто она, сидит на бетоне в юбке, которая задирается от ветра (- похожа на проститутку; — я?; — юбка [не смейся от абсурдности]) и смотрит в глаза парня, которого знает не первый месяц. А он все такой же незнакомый, как и в первую и вторую встречу, — ей хочется так думать. Он покупает ей сигареты, раз в неделю всего, ведь больше-то и не нужно, и они учатся в разных частях города, просто так вышло: ему верят, что он совершеннолетний, а он подвернулся ей с подругой год назад. Он приезжает с тех пор просто так иногда, бродит по району, видя ее с друзьями, хочет подойти — но у них негласная традиция, не сказанная и повисшая в воздухе. С терпким запахом сигарет и ее духов. Ей четырнадцать. Ему шестнадцать. Она хочет после девятого уйти в тот же колледж, куда и он. Не специально, просто почему-то совпало. (ее всеми силами заставляют туда не идти; но если вы уже предложили, не отступайте-забираете; Леа не любит перебирать варианты) И у них любимое правило — она говорит, он слушает, и это все еще только в четверг вечером, никогда больше. В другое время она немного занята: нервные срывы не терпят сбоев в расписании. А у Кристиана банально слов не хватает говорить чаще с ней. (потому что он сказал уже слишком много; ему не стыдно, но кажется, будто лимит уже исчерпан) Она говорит о своих друзьях-идиотах, о шлюхах-одноклассницах, а еще о лучшей подруге ебанутой, и немного — о проблемах дома, и почти всегда — о лучшем друге-гее по переписке. В геев не стоит девушкам влюбляться, это факт, как и то, что парням не стоит влюбляться в тех, кто похож на их бывших. Они пролетают по обоим пунктам; и это, вообще-то, не забавно. Она что-то пишет в телефоне активно, когда он выходит, протягивает пачку сигарет. Винстон. Четверка. С черничной капсулой. [скажи ты хотя бы что-нибудь, пока делаешь это] — Есть какие-то новости на этой неделе? — он прислоняется к бетону в своей дорогой черной куртке [это не спасает твой вечный потрепанный вид бомжа в запое], прищуривается и проводит рукой по волосам. Ему не то чтобы очень интересно, но сначала он выискивал любые схожести с ней, а потом просто вошло в привычку. Это не больно, это — уже никак. Уже обычно, уже привычно. — Все по-старому. Все все еще мудаки, — она улыбается, пока открывает пачку и достает сигарету, она улыбается, пока жалуется на неважные совсем проблемы, она улыбается, пока плачет и переживает панические атаки. Он не улыбается, даже если она просит [твое агрессивное ебало в жизни не поможет, потому что ты не умеешь взрывать предметы]. Он чиркает зажигалкой и прикуривает двоим, и она совсем не возражает. Она выглядит так невинно, даже когда курит, когда называет всех мудаками и пидорами, и когда говорит, что выпила полбутылки вина из маминой кладовки. Невинно до жути (до сладкой тошноты, которую у него вызывают не самые приятные ассоциации). Странная из них парочка, парочка знакомых, ничего больше, наверное: он выше на голову или даже полторы, он выглядит многим старше, он не улыбается никогда (больше). И рядом с ним кто-то непохожий до жути, и непонятно почему нужный. Может, просто они друг друга поддерживают, не давая развалиться окончательно — но откуда ему знать, он не думает. Он просто делает все на инстинктах. — Как с Дэном? — у него всегда стандартный набор вопросов [спасибо, что придумал сам, а не скопировал с интернета], а у нее — до ужаса похожие ответы, будто зазубренные. У нее уже даже глаз не дергается, губы — не кривятся, а любить кого-то старше на семь лет — почти что вредная привычка. Проедающая сердце также, как легкие дым, и со временем это не мешает. Она не бросила вовремя просто — и теперь ей плохо, чертовски, но привычно до такой степени, что пропади это все, и жить было бы не для чего. / (как-то раз она говорит об этом вслух; крис в ответ только скалится. «не преувеличивай эту херню, малая, не конец света» — зависает в ее мыслях надолго и почти бессмысленно от постоянного повторения. у него в мыслях секундное: скажите мне кто-нибудь тоже самое, я в свои слова не верю) / — Никак. Четыре дня не отвечает, к нему Ник приехал, не ждать еще неделю можно, — а голос все такой же сухой, и внутри — шторм, ему ли не знать. Он вздрагивает, сочувствующе головой кивая. Ему не жаль. Ему наплевать. Она понимает. Она снова протягивает ему телефон, затягивается сигаретой, и ей даже не надо просить. Он отходит подальше, она выдыхает дым, и он фотографирует. Опять же, по схеме как будто — уже собралась папка из сотни одинаковых фотографий в разных локациях. Но это как традиция, а традиции, знаете, не меняют. Он украдкой перекидывает фотки себе, а сообщения не удаляет, ведь она за его профилем следит, он же как обычно выложит историю: «И снова малая курит» или что-то в этом духе. Пару раз он ее даже отмечал. Она следит еще давно, даже до того, как они увиделись в реальности. Она знала Криса, к сожалению (или к счастью) сразу не в лучшем свете. Ее надежды он, кстати, оправдал. Она обсуждала его даже с кем-то, кажется (и черт знает почему она решила именно его попросить купить сигареты год назад, может, это даже был спор). Сейчас — ей наплевать, пока он фоткает ее в очередной раз, ничего не говоря. Она пишет ему в директ «пидор», если он не приходит, а потом чахнет еще неделю без сигарет, перебиваясь затяжками у друзей. Других купить не просит, она ведь гордая. А он игнорирует это как обычно, говоря в следующий раз о том, что занят был, и у них переписка обычно это три подряд «пидор» с интервалами в месяц. Она достает жвачку. Черничную. Ему кажется, у нее в сумке жвачка на все случаи жизни и всех существующих вкусов, как будто она от нее зависима также, как от сигарет, Дэна, паранойи… Когда-то он тоже жевал ее пачками в день и выпивал половину кулера воды за вечер — помогало справиться с нервами. Он не просит, а она все равно дает ему одну, только другую, мятную, потому что он сладкую ненавидит. Он вообще ненавидит сладкое, пока она постоянно покупает приторные мороженое и шоколад. И как будто издевается; — хочешь немного, а? Они больше почти не говорят, он только через минут пять вдыхает шумно и становится прямо, подходит быстро и целует недолго. Внезапно, но, тем не менее, так ожидаемо. У нее на вкус губы — как черника, а еще как сигареты, и немного как мята. Потрескавшиеся, без помады или даже блеска. Не такие, но от этого, почему-то, не хуже. И он уходит, а перед этим говорит: — С годом знакомства, малая, — приподымает уголки губ в подобии улыбки и просто разворачивается в другую сторону. Надо же, помнит. Она потом еще одну сигарету выкуривает на том же месте и тоже уходит, втаптывая окурок в землю старенькими кедами, глотая желчь и дерущий горло дым, кусая губы почти до крови — заживает быстро. Она влюблена — не в него. Он влюблен, к сожалению, в нее или нет (в какой-то образ), но ночами это заставляет не спать. Ей четырнадцать, ему шестнадцать, и через год они будут видеться гораздо чаще, если никто не помрет. Но до тех пор — раз в неделю, стабильно. Без опозданий. Она думает о том, что на следующей неделе попросит его купить мандариновый ротменс.