Если разлучить

      — Макс, ты чего? — Мелифаро коснулся плеча друга, который даже не отреагировал, пока Страж не помахал рукой прямо у него перед лицом.       — А, это ты, мой самый страшный эротический кошмар… — вяло отозвался Макс, все же сфокусировав взгляд на коллеге.       — Кто бы говорил, чудовище! Я, в отличие от тебя, молод, горяч, красив и женат. Или замужем, мы с занудой еще не решили. И, между прочим, сообщая тебе эту новость, я рассчитывал хотя бы на «поздравляю, пошел к Лойсо Пондохве на…» — тут колдун призадумался и обозначил предполагаемый пункт назначения коротким жестом, одинаковым, очевидно, во всех мирах.       — Что ж сразу так… — вздрогнул Макс, сначала улавливая знакомое до боли имя, потом общий посыл и только после этого — сногсшибательную новость.       — Ты выходишь замуж?! Белое платье, фата, золотые кольца и голуби?! — переспросил Макс, от шока, а точнее, явного охренения, даже выныривая из своего оцепенения. Мелифаро остался явно доволен произведенным эффектом.       — Ты несешь полный бред, а потому я делаю вывод, что ты все же осознал всю торжественность грядущего события, — отозвался сын сэра Манги.       — Во-первых, возможно, все же женюсь. Говорю ведь, что мы не определились! Во-вторых: скажи, на кой-мне фата? В-третьих, кольца будут не из золота. Какие — не знаю, Шурф сказал, что это будет сюрпризом. В-пятых — Макс, что такое голуби?! Это что, тоже надевают на свадьбу?       Макс подавился камрой и, прокашлявшись и попутно получив пару крепких дружеских ударов по спине, отрицательно помотал головой.       — Это такие птицы, обычно они живут в городах. У меня на родине белых голубей иногда отпускают в небо. Правда, не знаю уж, зачем — прости, не интересовался.       — Бред какой-то, — окончательно удостоверился Страж и неожиданно тепло улыбнулся. — Рад, что хотя бы это смогло тебя развеселить, а то ты уже месяц ходишь сам не свой, смотреть тошно. Что произошло? — он склонился чуть ниже, заглядывая в глаза снова чуть погрустневшего Макса.       — Да так. Это, наверное, осенняя хандра.       — Осенняя хандра в начале лета? Почему бы и нет, действительно! — фыркнул Девятый том, внезапно оглядываясь и как-то виновато поведя плечом. — Если надумаешь — расскажешь. Обещаю не сильно издеваться. Постарайся не утопиться в этой чашке — ты так давно на нее смотришь, что я всерьёз начинаю думать и о таком варианте развития событий!       Напоследок осушив ту самую кружку, видимо, исключительно ради того, чтоб Макс в ней все же не утопился, он спешно вышел из кабинета своего шефа.       — Сэр Мелифаро иногда говорит очень странные вещи. Ты бы никогда не влез в эту кружку, — вдруг подал голос Куруш.       Ночной заместитель тихо рассмеялся, скорее даже от неожиданности.       — Ты же не первый день его знаешь, умник! Он шутит. Так себе юмор, но уж как умеет, бедняжка, — Макс воспользовался замечательной возможностью отпустить колкость в адрес обожаемого коллеги без риска нарваться на ответ.       — Да, я так и понял, — невозмутимо ответствовала птица.

***

***       — Хочу увидеть Лойсо, — твердо сказал я, несмотря на бешено колотящееся сердце, сжимавшееся от предвкушения неудачи и новой порции слез.       Совсем недавно я понял, насколько тяжело мне жить без него и без мысли, что я в любой момент — вернее, в любую ночь — могу прийти к нему в то ужасное пекло и услышать идеально ровное дыхание, увидеть насмешливо-нежную улыбку и легкую белоснежную рубашку, под которой, как я узнал во время последних визитов, скрывается довольно нежная, белоснежная кожа, хотя при таком-то климате она давно должна была стать по меньшей мере бронзовой, даже будучи скрытой под рубашкой.       Я не знаю, что произошло, но вот уже какой месяц я не мог попасть к нему. Не сказать, что я, дурак, раньше навещал его чаще, конечно, но меня выбило из колеи разрушение только начавшей зарождаться традиции: раз в дюжину дней заваливаться в его мир с самой разной едой, книгами, карточными играми и — это была моя гордость! — большими пляжными зонтами, лежаком и только чудом не пересыхающим маленьким фонтанчиком, в котором плавали крошечные рыбки.       Я обожал радовать Лойсо этими маленькими подарками, но еще больше любил его благодарность, легкую, непринужденную, обычно в виде улыбки или легкого поцелуя.       А теперь ничего этого не было. Не было светлых глаз, жестковатых волос, улыбки, так похожей на мою. Не было запаха, тепла, вкуса губ и кожи. Зато были холод и пустота.       Я поежился и поплотнее завернулся в одеяло, а потом и вовсе попытался сжаться в комочек, сразу и от холода, и от боли. Наверное, я слишком привык к обжигающему ветру того мира и… что за бред.       Я слишком привык к Лойсо. Может, даже влюбился. Или полюбил. В любом случае, без него холодно и как-то пусто.       Вздохнув, я уговорил Эллу лечь поближе, а позже пришел и Армстронг, с неким удивлением посмотрел на меня, укутавшегося в одеяло, на окно, за которым жизнерадостно вылезало на небо солнышко и зеленела листва, мявкнул, признавая, что я тяжело болен, но рядом лег и даже замурчал, так что спал я сладко и долго.       Вот только утром проснулся один. И во сне был один. Котятки, как ни грустно, не в счет.       Я закрыл глаза и попытался снова уснуть.       — Я хочу повидаться с Лойсо. И не очень хочу просыпаться, — прошептал я, как ни странно, вновь проваливаясь в сон.

***

      В себя меня привели резкая боль и отвратительное ощущение: я снова замерз, на меня кричали, да еще и, кажется, требовали объяснений.       — Я просто хочу спать, Джуффин, оставьте меня в покое, — пробормотал я, всем сердцем желая вновь погрузиться в дрему, во время которой я, кажется, видел Лойсо. Я точно помню его объятия, родные, теплые руки…       — Макс! Не смей! — рявкнул сэр Халли, и я неохотно приоткрыл глаза.       Шеф с явным облегчением вздохнул и всунул мне в руки чашку с кофе. Я поморщился и отставил любимый напиток. Меньше всего мне сейчас хотелось бодрствовать.       — Макс, я плохо понимаю, какого черта ты забыл в своих снах, но я тебя не для того сюда притащил, чтобы ты…       Я не дослушал. От громкого голоса болела голова, а в груди к тому же объявилась тупая ноющая боль — не только обычная, душевная, но и обычная, вполне физическая. Я со вздохом посмотрел на проявившуюся рукоять меча.       — Не мешай спать хотя бы ты.       Меч послушно сгинул, а я с неудовольствием понял, что своего эти двое добились: спать не хотелось.       — У меня ведь почти получилось, Джуффин. Я чувствовал его тепло, — тускло сказал я, все же делая глоток кофе.       — Как романтично. И кто же стоит твоего желания уснуть и не просыпаться? — поинтересовался немного успокоившийся Кеттариец, добывая для себя кружку камры и вазочку с печеньем и шоколадом для нас обоих.       — Лойсо Пондохва.

***

      После двух часов задушевной беседы, во время коей из меня буквально щипцами вытягивали подробности и объяснения, Джуффин решил, что с меня хватит, и изволил уйти в Дом у Моста, оставив «бедную девицу терзаться муками неразделенной любви в одиночестве», цитирую.       Я слабо улыбнулся, сделал хороший глоток бальзама Кахара и… почувствал, что засыпаю.       — Я хочу обнять Лойсо, — успел прошептать я, падая обратно на подушку.