СамСебеФанфик

             Ночь опустилась незаметно, словно тёплая томная волна, унося яркое светило за горизонт. Оставив молодожёнам приятную усталость, уходил в летопись памяти такой долгожданный и радостный день. Тёмно-синее небо распахнуло множество маленьких форточек, пропуская на землю звёздный и лунный свет, который сквозь комнатное окно тонкими дорожками проникал в их спальню.       Анна лежала в объятиях мужа, ощущая, как волны наслаждения наполняют её силой и радостью снова и снова. Она поцеловала Якова в то место, где так горячо и быстро билось его сердце. Ощутив прикосновение губ, он прикрыл глаза и улыбнулся:       — Какая странная штука — любовь. Пройдя немыслимые испытания, она должна была не выдержать, совсем исчезнуть, а она неожиданно лавиной накрыла нас с тобой тогда, когда, казалось, и надежды уже не было. Как такое возможно?       Анна приподнялась на локтях и, иронично выгнув бровку, прямо посмотрела на него:       — Значит ли ваш философский настрой, Яков Платонович, что вы счастливы?       — Безмерно, госпожа Штольман, — он по-мальчишески широко улыбнулся и быстрыми поцелуями притянул её обратно к себе. А Анна, вновь укладываясь на груди мужа, вдруг почему-то вспомнила события, случившиеся несколько месяцев назад…       

***

             …Ей снился сон.       В порожденной ее сонным сознанием комнате они точно так же лежали в объятиях друг друга, и он задумчиво накручивал на палец локон у её виска.       — Удивительна всё же любовь. Вот взять хотя бы нас с вами: я вас люблю безмерно, вы тоже говорите, что любите, — с хитрой улыбкой ворковал он у самого её уха, — однако все равно отказываетесь сбежать со мной от этого вашего Разумовского…       Анна рассмеялась, не в силах удержаться:       — Опять вы шутите, Яков Платонович! Разумовский и так одинок, томится, бедненький, в клетке. Как же он без меня, на кого я его оставлю? Кроме того, он уже привык ко мне…       — Ну, существуют же добрые люди, приюты, в конце концов. Для…       — Животных? — иронично продолжила Анна.       — Да хоть бы и так, — мягко согласился Штольман. — Там за ним будут хорошо ухаживать, кормить, поить… И мы, наконец, станем свободны.       Анна повернулась и посмотрела туда, где в большой просторной клетке сидел на жердочке тот самый Разумовский, о котором они говорили. Красный ара забавно склонил голову набок и отчетливо произнёс:       — Пора ку-у-ушать. Кирилл хочет ку-у-ушать.       Яков Платонович с пиратской ухмылкой привстал и, бросив на клеть подобранную с пола нательную рубашку, прошипел:       — Чёртов клювокрыл. Лучше бы Коробейников отнёс его в какой-нибудь зверинец! А то мало того, что он житья нам не даёт, так ещё и прозвище Разумовского к нему прикипело… И кто научил эту глупую птицу называть себя Кириллом?       — Видимо, те контрабандисты, у которых вы его забрали, — с улыбкой ответила Анна, обнимая любимого сзади.       Попугай Разумовский обиженно пискнул и, шумно взмахнув крыльями, вдруг начал увеличиваться в размерах. Он становился всё больше и больше, и когда заполнил всем собой комнату, раздался глухой хлопок. Пространство вокруг на миг потемнело, а после в парящих в воздухе разноцветных перьях появилась тёмная фигура в цилиндре.       Человек сделал решительный шаг в центр комнаты, и свет канделябра осветил его курчавые бакенбарды. Перед собой они увидели Александра Сергеевича Пушкина, который, вздохнув, многозначительно зачитал вслух:              «Вы знаете бесценной жизни сладость;       Как утра луч, сияют ваши дни.       Певцы любви! Младую пойте радость,       Склонив уста к пылающим устам,       В объятиях любовниц умирайте;       Стихи любви тихонько воздыхайте!..       Завидовать уже не смею вам»              Порывисто окончив последнюю строчку, писатель резко вскинул руку. У его виска блеснул револьвер, и секундой позже раздался оглушительный выстрел.       — Не-е-ет!!! — изо всех сил закричала Анна, просыпаясь в холодном поту. Комнатные часы били полночь.       Она хорошо запомнила своё пробуждение той ночью, потому как сразу же увидела на софе подвенечное платье, приготовленное к запланированной на утро свадьбе. Анна спрятала лицо в ладонях и кротко прошептала то, что на самом деле хотела бы ответить у алтаря:       — Нет…       Ранним утром она должна была выйти замуж за князя Разумовского. К этому давно уже всё было готово. Только она сама хотела волком выть от безысходности. И собственной глупости. Ей бы только увидеть ЕГО в последний раз, вновь убедить себя в том, что цена, которую она готова заплатить, ничтожна по сравнению с жизнью любимого человека. Но это было невозможно…       Резко встав с кровати, сквозь застившую глаза пелену она увидела, как с одеяла соскользнул и упал на пол маленький сборник лирики Александра Сергеевича Пушкина, подаренный ей Штольманом. В тот момент что-то будто встряхнуло её изнутри, и она, в очередной раз бросив яростный взгляд на белое, расшитое цветами и жемчугом, платье, спешно накинула на себя пальто и выбежала на улицу.       Она стремительно залетела в управление, оставляя позади себя переполошенных дежурных, и без предупреждения распахнула дверь кабинета. Анна чувствовала, что даже в столь поздний час сможет застать Штольман на работе, и не ошиблась.       Когда она вошла, Яков Платонович сидел за своим столом и, подперев рукой голову, рассматривал какую-то фотографию. Рядом с ним на столе стояла недопитая бутылка коньяка. Анна на миг замерла посреди комнаты, а Штольман, увидев её, тут же встал с места и, оправив на себе жилет, тяжело потёр глаза, будто пытаясь избавиться от видения.       — Анна Викторовна… — произнёс он, наконец, поняв, что её приход ему не мерещится. — Что-то случилось?       Анна поджала вздрагивающие губы, но сил стоять в отдалении от него больше не было. Тяжело всхлипнув, она кинулась ему на шею.       — Яков… Яков Платонович… — она всё бормотала его имя, а он крепко прижимал её к себе, не говоря ничего в ответ, давая возможность успокоиться. — Я… Всё не так, как кажется…       Он слегка отстранился и, поймав её взгляд, печально улыбнулся и привычно произнес:       — Ну, это уж, как водится!       Она сразу захотела легонько пройтись кулачком по лацкану его жилета, но вместо этого лишь размашисто стёрла с щеки льющиеся слёзы и скороговоркой произнесла давно сдерживаемые слова:       — Я… Я дала согласие князю лишь потому, что он обещал оставить мысли о дуэли с вами. Он поклялся. И поставил условие. Но… я так больше не могу! Не могу, слышите? Увезите меня, Яков Платонович. Прошу вас! Умоляю. Давайте уедем отсюда. Я не смогу… я не сумею жить без вас…       Сказав последнее признание, она с новым потоком слёз уткнулась ему в плечо.       — Но я… Боже мой, Аня… — оторопело прошептал он и мягко провёл по её спине ладонью.       Она замерла в его объятиях, боясь шелохнуться, боясь спугнуть это чудное мгновение их единения.       — Зачем? Зачем вы пошлина на такую сделку? — с отчаяньем сказал он ей в макушку. — Вы же знаете, что даже если бы Разумовский меня убил, я все равно бы явился к вам, и даже зеркальный коридор не смог бы меня остановить, — попытался отшутиться Штольман, но Анна, отстранившись, серьёзно на него посмотрела.       — Вы на самом деле готовы бросить всё и податься со мной в бега? — с улыбкой спросил он, мягко оглаживая пальцем недовольные уголки её губ.       Анна решительно кивнула.       — Вы — лучшая часть этой вселенной, — вновь сказал он, нежно лаская взглядом каждую чёрточку ее заплаканного и такого милого лица, будто пытаясь запомнить Анну как можно лучше.       — Вы правда так думаете? — вдруг смутившись, спросила она.       — Убеждён.       Он легонько приподнял рукой её подбородок и мягко поцеловал нежные губы. Анна, забыв как дышать, растворилась в этом ещё не до конца ею познанном ощущении близости горячих, любящих губ. Яков любил её, она давно и точно это знала, но в тот момент вдруг поняла, что он тоже, наконец, смог принять свои чувства…       Припав к нему, как к живительному источнику, она и думать забыла о том, что может их ждать дальше. Анна пришла к Штольману, надеясь обрести в нём спасение, и отчего-то была убеждена, что после всё у них сложится само собой. А провидение, будто ждав от неё этого единственно верного решения, рождённого самой любовью, самой жизнью, немедля внесло свои коррективы.       В коридоре раздались шаги, дверь распахнулась и в кабинет, не глядя, вбежал Коробейников:       — Яков Платонович! Срочная телеграмма из Петербурга от полковника Варфоломеева!       Антон Андреевич резко остановился посреди комнаты, увидев девушку в объятиях начальника, и сделал неловкий шаг назад:       — Простите, Анна Викторовна, дело срочное…       Яков, нехотя выпустив любимую из рук, потянулся за конвертом, который держал в руках помощник. Пробежав письмо взглядом, он зачитал его вслух:       — Приказом Его Императорского Величества незамедлительно взять под арест с последующей передачей в столицу князя Разумовского Кирилла Владимировича. Доказано его активное участие в шпионаже и подготовке государственного переворота.       Анна судорожно охнула и, покачнувшись, осела на стул. Всё было кончено. И всё только начиналось…       

***

             …Яков, осторожно поцеловав волосы уснувшей на его груди жены, задумчиво посмотрел на стену, где блики от луны сквозь толстый тюль очерчивали неясные узоры. Они с Анной на самом деле непозволительно долго и сложно шли друг к другу, и теперь их близость казалась ему чем-то невероятным. До прошлого дня он вообще слабо верил в возможность своего счастья, но несколько часов назад он с полным нежности и любви сердцем смотрел, как его законная супруга танцует со своим отцом, и сомнениям в его душе просто не осталось места.       

***

             За этот день он успел изрядно извести себя, вспоминая многое и сразу. И прежде всего, почему-то вспомнил тот день, когда перепуганная Анна ворвалась к нему в кабинет и призналась в том, что выходит за князя лишь потому, что хочет уберечь его, Штольмана, от смерти. А ведь тогда, сидя за своим рабочим столом в ночи и глядя на случайно сделанную на месте преступления Антоном фотографию барышни Мироновой, Яков был убеждён, что потерял её навсегда…       С чувством глубочайшего опустошения он подносил к губам одну рюмку обжигающего коньяка за другой, ставя огненное клеймо на душе, самое болезненное за всю свою жизнь. Она была слишком убедительна, говоря, что больше не в силах терпеть его пренебрежения ею, и что князь — лучшая для неё партия. Говорила грубо, так, как не позволяла говорить себе никогда, и, в конце концов, он поверил. Смог убедить себя, что, возможно, Анна на самом деле желает этого брака.       А её неожиданный приход будто окатил его холодной водой, отрезвил. Ощущая тепло её тела в своих руках, он, наконец, понял, что чувства, которые он так долго и старательно сдерживал в себе, больше ему не подвластны. Все они принадлежат ей и только ей. И он готов сделать что угодно, лишь бы Анна всегда была рядом.       Следующим утром он, оставив Анну дома и взяв с неё слово не совершать глупостей, поехал исполнять приказ Варфоломеева. Тогда, в последний момент обернувшись, он увидел её обеспокоенный взгляд и понял, что теперь все наконец-то будет правильно.       К Мироновым он приехал тем же вечером и после долгого объяснения с Виктором Ивановичем получил-таки благословение на брак. А вот для того, чтобы Мария Тимофеевна свыклась с мыслью, что её дочь не станет княгиней, а выйдет за полицейского сыщика, Штольман, ссылаясь на приказ начальства, на четыре месяца уехал в Петербург до конца раскручивать клубок планировавшегося государственного переворота.       Из воспоминаний в самый разгар торжества его выдернула прямолинейная тётушка жены Олимпиада Тимофеевна:       — Яков Платонович, очень я надеюсь, что вы не над расследованием каким-нибудь на своей собственной свадьбе раздумываете! Чересчур вы серьёзны. Пригласите-ка лучше родственницу танцевать, чай, не чужие теперь люди!       

***

             За завтраком супруги обменивались нежными, слегка смущенными взглядами. Яков положил на тарелку Анне ещё один кусочек клубничного бисквита и, приподняв с улыбкой бровь, стал смотреть, как она живо его уплетает.       — Мне сегодня сон приснился, — вдруг сказал он. — Необычный…       Анна оторвалась от лакомства и, улыбнувшись, подняла на мужа вопросительный взгляд.       — Кажется, я Александра Сергеевича Пушкина видел. Он подошёл к нашей с тобой кровати и зачитал отрывок из своего стихотворения.       — А какой, помнишь? — осторожно спросила она, запивая сладость чаем.       — Да, — Яков аккуратно убрал пальцем крошку с губ жены и повторил слова из своего сна:              «И сердце бьется в упоенье,       И для него воскресли вновь       И божество, и вдохновенье,       И жизнь, и слезы, и любовь»              — А потом? — с непонятным Якову беспокойством спросила она.       — А потом он ушёл, — улыбаясь, ответил Штольман и потянулся через стол, чтобы поцеловать её.       Анна довольно вздохнула и посмотрела через открытое окно в сад. На подоконник, взбивая крыльями воздух, приземлился белый голубь и закурлыкал.