Лунная Песнь

Если бы боль можно было разлить по бутылкам, хижина на краю Теневого Холма давно бы утонула в ней с самого своего основания. Арта родилась в море чужой боли, и с тех пор оно было ее стихией. Ее рождение стало проклятием для всех. Элои, тогда еще молодая и румяная девушка, рожала в муках, длившихся всю ночь. Акушерка, старая Гретта, крестилась и шептала молитвы, глядя в окно, где полная луна висела неестественно большим и зловещим диском. — Дитя Луны, — просипела она, принимая младенца. — Это к беде. И тут же она вскрикнула, едва не уронив девочку. На левой лодыжке новорожденной, будто капли пролитых чернил, темнели три маленьких пятнышка. Они были холодными на ощупь. Элои, изможденная, не поняла сразу, что произошло. Она потянулась к дочери, улыбаясь сквозь слезы усталости. Но улыбка замерла на ее губах, когда она увидела лицо мужа, Алана. Он стоял на пороге, бледный как полотно, глядя не на дочь, а на луну в окне. В его глазах был не страх, а обреченность. Он знал. Все в Теневом Холме знали легенду о Пятнах Волка. На следующее утро его нашли в лесном озере. Говорили, он не смог вынести позора. Свою боль он унес с собой на дно, оставив Элои одну тонуть в ее волнах. Сознание Арты родилось в атмосфере шепота. Она росла, не зная, что такое смех в собственном доме. Ее мир был соткан из приглушенных звуков и украдкой брошенных взглядов. Помнился ей день, когда ей стукнуло пять. Пятна, до того прятавшиеся под складочками младенческой полноты, стали явными. Элои, дрожащими руками, сшила ей первое платье с длинными рукавами. — Никогда, слышишь, никогда не показывай их, дочка, — шептала она, застегивая наглухо каждый крючок. Ее пальцы были ледяными. — Люди... люди не поймут. В десять лет «непонимание» обрело имя и форму. Бьярн, тогда еще долговязый пацан, подкараулил ее у колодца. — Ведьма! Дочь оборотня! — закричал он, тыча в нее пальцем. — Покажи свои волчьи отметины! Он рванулся к ней, пытаясь задрать рукав. Арта в ужасе отпрянула, кувшин с водой разбился у ее ног. Из соседних домов вышли люди. Никто не заступился. Они просто смотрели. Молча. И в их молчании было больше осуждения, чем в криках Бьярна. В тот вечер Элои не плакала. Она сидела, уставясь в стену, и тихо раскачивалась. А потом начала бормотать: «Алан, зачем ты нас оставил? Зачем?» Это был первый сбой в ее рассудке. Разум начал медленно отступать под натиском беспрерывного страха. Сейчас Арте было девятнадцать, и последний год ее юности пах пылью и отчаянием. Солнечный луч, робкий и косой, пробивался сквозь щель в ставне, ложась на ее запястье. Пятна расползались. Они были уже не просто точками, а причудливыми узорами, похожими на морозные цветы на стекле. В полнолуние они словно оживали, и Арте чудилось, что под кожей шевелятся серебристые прожилки. Через двенадцать дней, в ее двадцатилетие, должна была взойти самая важная луна в ее жизни. И самая страшная. Из-за стены доносился не плач, а монотонное, похожее на заклинание бормотание. Элои уже не рыдала. Ее горе выцвело, превратилось в фоновый шум безумия. «...исток, нужно дойти до истока, вода смоет все, смоет грех...» — голос матери был безжизненным. Арта потянулась к зеленому платью, лежавшему на табурете. Ткань была толстой, скрывающей все линии тела, с длинными, наглухо застегнутыми рукавами. Броня против чужих взглядов. Ее единственная броня. Сколько раз она мечтала порвать эти рукава, выбежать на улицу и почувствовать солнце на своей коже. Но это было из другой жизни. Из жизни, которой у нее никогда не было. Они смотрят, — пронеслось в ее голове. — Всегда смотрят. Видят ли они вообще меня? Арту? Или только Пятна? Она вышла в главную комнату. Элои стояла у очага, но не готовила. Женщина бродила по комнате, бессмысленно переставляя немногие уцелевшие горшки. Ее волосы, когда-то золотые, как спелая рожь, стали седыми и жидкими. Взгляд был мутным, устремленным куда-то внутрь себя, в лабиринт собственного горя. Она просто смотрела на холодную золу, плечи ее тряслись, словно осенний лист на ветру. — Мама, — тихо позвала Арта, боясь спугнуть ее. Элои замерла. Медленно, будто с огромным трудом, ее сознание вернулось в комнату. Она посмотрела на дочь, в ее глазах, обычно полных усталой нежности, плескался чистый, животный ужас. Ужас, который Арта видела в них каждое утро с тех пор, как себя помнила. — Собирайся, — прошептала мать, избегая ее взгляда. — Сегодня... сегодня мы пойдем к ней. Она скажет, что делать. Она всегда знает. К «ней». К Морене. Колдунье. Никто в деревне не произносил ее имени вслух, только так — с придыханием и заглавной буквой, словно это было имя божества или чумы. Дорога через деревню была ежедневным испытанием, но сегодня она казалась дорогой на эшафот. Они шли, прижимаясь к краям тропы, а вокруг замирала жизнь. Каждый взгляд, каждый шепот казались прощальным аккордом в симфонии ее изгнания. Деревня просыпалась, и вместе с ней просыпалась ее ненависть. Хельга, жена кузнеца, как страж ада, уже стояла на своем крыльце, скрестив руки на массивной груди. Ее лицо, вечно сложенное в каменную маску презрения, исказилось еще больше. — Смотрите все, несет свое отродье на поклон! — ее голос, резкий и визгливый, резал утренний воздух. — И чтобы обратно не приводила! Нам своих волков не нужно! Из-за ее спины, как тень, вынырнул Бьярн. Он был уже не долговязым пацаном из детства, а крепким, злобным парнем. — Слышал, оборотни чуют страх, — проворчал он, достаточно громко, чтобы все услышали. — Может, перед тем как уйти, покажешь нам свою настоящую уродливую морду? Сэкономишь охотнику время, он избавит тебя от страданий, пристрелив. Деревня вздохнет с облегчением, и никто даже не вспомнит о тебе, чудище. Сердце Арты бешено заколотилось. Она смотрела себе под ноги, чувствуя, как жар стыда разливается по ее щекам. Я не зверь, — яростно подумала она, глядя в землю. — Я никогда никому не сделала зла. Почему? Девушка видела, как в доме старосты Томаса захлопнулось окошко. Трусливый заяц. Мужчина предпочитал не видеть всего этого. Он понимает, что происходит несправедливость, но боится хаоса и гнева деревни больше, чем тирании Морены. Также видела, как семья рыбака, увидев их, поспешно завела детей в дом, словно они с матерью были чумными. Их пассивный страх был таким же ядом, как и активная злоба Хельги и ее сына. Они боятся меня. А я... а я боюсь самой себя. Что, если они правы? Что, если внутри меня и впрямь дремлет чудовище? И тут она увидела ее. Маленькую Анну, дочь пекаря, лет восьми. Девочка стояла у края дороги, сжимая что-то в кулачке. Ее большие синие глаза были полны не страха, а жалости и детского любопытства. Когда Арта поравнялась с ней, Анна стремительно сунула ей в руку маленький, гладкий камешек с идеальной дырочкой посередине. — Чтобы не боялась, — прошептала девочка и тут же убежала. Арта сжала камешек в ладони. Он был теплым от детской руки. Крошечный, ни на что не влияющий жест. И единственный луч света в этом ужасном утре. Она спрятала его в карман, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Кто-то увидел в ней не монстра, а просто девушку. У края леса, возле своей покосившейся избушки, стоял старый дровосек Лиам. Пожилой мужчина тайно носил Элои и Арте еду (дичь, которую сам добыл). Он не может открыто выступить против всех, но именно он всегда был добр к ним. В детстве маленькая Арта всегда бегала к нему, а он учил ее стругать, делать игрушки из веток и различать ядовитые ягоды от съедобных. Он не смотрел на них. Старик лишь делал вид, что точит топор. Но когда они поравнялись с ним, его хриплый голос проскрипел так тихо, что услышала лишь Арта: — Крепись, дитятко. Они просто боятся. Ты не… Лиам не закончил, снова уткнувшись в свое дело. Но эти слова упали в душу девушки крошечной капелькой надежды. А потом был лес. И хижина Морены. Она стояла не в самой чаще, а на опушке, будто сама тьма решила принять форму жилища. Стены, сплетенные из черных коряг, поросли мхом, мертвым и серым. Воздух вокруг был неподвижен и беззвучен, будто птицы и насекомые боялись подлетать близко. От него веяло таким холодом, что мать и дочь похолодели внутри. Элои, вся дрожавшая, как в лихорадке, постучала в дверь. Та отворилась бесшумно, без единого скрипа, впуская их в свои объятия. Внутри пахло сушеными травами, влажной землей и чем-то древним, словно запахом времени, остановившегося очень давно. Морена сидела за массивным деревянным столом. Она не была страшной старухой. Ее лицо было бледным и гладким, будто высеченным из мрамора. Но глаза... Глаза были двумя бездонными колодцами, в которых утонуло все: свет, время, чувства. Лишь на самом дне, в их бездонной глубине, тлел крошечный, холодный уголек — все, что осталось от души. — Я ждала тебя, дитя Луны, — ее голос был шелестом опавших листьев под ногами в безветренный день. Он не был громким, но заполнял собой все пространство, вытесняя воздух. Элои, громко рыдая, рухнула на колени перед женщиной. — Спаси ее... Пятна... они растут! С каждым днем! Скоро... полнолуние! Морена медленно подняла руку. Длинные, бледные пальцы были лишены какой-либо теплоты. Она просто указала на Арту. И та, почувствовав незримое давление, сделала шаг вперед, повинуясь. Пальцы колдуньи прикоснулись к ее запястью. Прикосновение было обжигающе ледяным. Арта вздрогнула, но не могла отдернуть руку. Колдунья сдвинула рукав, обнажив узор из черных пятен. Ее пустой взгляд скользнул по ним, и девушке показалось, что в глубине груди что-то шевельнулось. Не эмоция, а что-то древнее и хищное. Шипящее чувство похожее на голод. — Проклятие Луны неумолимо, — произнесла женщина, и каждое слово падало, как камень в колодец. — Оно входит глубоко в плоть и в душу. Через дюжину ночей кровь твоей дочери закипит звериной яростью. Ее разум помутнеет. Когти и клыки будут жаждать плоти. Она станет тем, кем ее предназначила стать судьба. Убийцей. И первой ее жертвой можешь стать ты, ее родная мать. Элои забилась в истерике, закрывая лицо руками. — Но есть спасение! — голос Морены зазвучал громче, становясь металлическим и повелительным. — Звездный Исток. Воды его несут забвение проклятиям. Если она нырнет в них до полуночи своего двадцатого дня рождения, Пятна исчезнут навсегда. Она наклонилась к матери девушки, и ее шепот стал вкрадчивым, ядовитым, словно змеиное жало. — Путь знаю лишь я. И я открою его тебе, Элои, за твою верность и... за твое молчание. Отправь ее завтра на рассвете. До тех пор как ее звериная сущность не проснулась окончательно. Арта смотрела на эту картину с растущим ужасом. Она видела, как слова колдуньи впиваются в ее мать, словно клешнями, разрывая последние остатки ее воли. Элои смотрела на Морену с собачьей преданностью и благодарностью. Она получила приказ. И это придавало ее сломленному рассудку призрачную надежду. Выйдя из хижины, девушка снова сжала в кармане камешек Анны. Он был единственной реальной вещью в этом кошмаре. Когда они вернулись домой, Элои преобразилась. В ее движениях появилась странная, механическая решимость. Она молчаливо, не глядя на дочь, начала собирать узелок. Женщина клала горбушку хлеба, кусок почти засохшего сыра, две куриный ножки и флягу с водой. — Мама... — прорезался голос Арты. — Мы не можем доверять ей. Ты же видишь... —НЕ ДОВЕРЯТЬ? — мать резко обернулась. Ее глаза были дикими. — Это не вопрос доверия! Это приговор! Твой приговор! Ты думаешь, я не вижу, как люди на нас смотрят все время? Думаешь, я не знаю, что ты несешь в себе чудовищное проклятье? — Она ткнула пальцем в грудь девушки. — Ты убьешь нас всех, если останешься! Я НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ СТАТЬ МОНСТРОМ! И УБИТЬ ВСЕХ! — ужас перед собственной дочерью отражался в глазах женщины. Последние слова она проревела, и слюна брызнула с уголков ее губ. Женщина смотрела на дочь не как на ребенка, а как на угрозу. В этот миг что-то окончательно оборвалось в душе Арты. Последняя нить, связывавшая ее с этим домом, с этой жизнью. Мать, единственный человек, который должен был ее любить, боялся ее больше всего на свете. Она не сказала больше ни слова. Девушка отошла к окну и смотрела, как Элои в исступлении металась по комнате, готовя ее к изгнанию. Кто я? — пронеслось в голове девчушки, и этот вопрос отдавался эхом. — Дочь? Жертва? Или... монстр? Может, они все правы. Во мне и впрямь живет что-то ужасное. Иначе почему, мать смотрела бы на меня с таким ужасом всю жизнь? Арта разжала ладонь. Камешек лежал на ней, как немой свидетель того, что в мире, возможно, есть доброта. А рядом на столе лежал узелок. Пропуск в неизвестность. Билет в один конец. В Лес. Навстречу своей судьбе, своему проклятию и таинственному Звездному Истоку, существование которого она теперь ставила под сомнение. Девушка подошла к окну, раздвинула ставни. Над лесом поднималась луна, еще не полная, но уже неумолимая и холодная. Ее свет ложился на темные пятна на коже, и они отвечали ей тихим, ледяным свечением, будто ведя безмолвный диалог со своей хозяйкой. Завтра Арта уйдет. Уйдет от страха в лице матери, от ненависти в глазах соседей, от шепота собственных мыслей. Впереди был только Лес. Последний день ее юности в родном доме закончился…