Лунная Песнь

Тишина в хижине была густой, тяжелой, словно туман. Она давила на уши, на виски, стискивала душу. Арта лежала на жесткой постели, уставившись в потолок, где в щели между балками пробивался лунный свет. Он был таким же холодным, как и пятна на ее коже, которые сегодня вечером словно чесались изнутри, напоминая о своем существовании. Девушка слышала лишь три звука: бешеный стук собственного сердца, прерывистое бормотание матери за тонкой стенкой и навязчивый, ледяной шепот в собственной голове. Спать было невозможно. Мысли метались, как пойманные в мышеловку зверьки. Завтра. Лес. Смерть? Исцеление? Слова Морены, ядовитые и повелительные, пульсировали в висках. Но сквозь них пробивался другой образ — искаженное ужасом лицо матери. «Ты убьешь нас всех!» Они все боятся тебя. И они правы. Скоро ты покажешь им свою настоящую сущность. Этот крик отравлял сильнее любого проклятия. Он был правдой. И от этого не было спасения. Арта сжала виски, пытаясь выдавить этот голос. Он появлялся все чаще, особенно когда она оставалась наедине со своими мыслями. Мыслями о том, что завтра ей предстоит уйти. Навсегда. Она поднялась с постели. Выйдя из своей спальни, девушка тихо открыла дверь в соседнюю комнату. Мать, наконец, уснула, ее дыхание было неровным, прерывистым. Сон у нее был беспокойным, она всхлипывала и что-то беззвучно шептала. В этом родном изможденном лице с темными кругами под глазами Арта с трудом узнавала ту женщину, что когда-то пела ей колыбельные и улыбалась, глядя, как дочка гоняется за солнечными зайчиками. Та женщина умерла много лет назад, замученная страхом и горем. Осталась лишь тень, одержимая одной идеей — избавиться от проклятой дочери. Девчушка на цыпочках вышла в основную комнату. Ее взгляд упал на узелок у двери. Такой маленький, такой жалкий, чтобы вместить в себя всю оставшуюся жизнь. Не могу просто ждать рассвета, как приговоренная. Потребность вырваться из этих стен, из этого гнетущего молчания, стала физической. Ей нужно было вдохнуть родной воздух. Последний раз. Она накинула на плечи темный, потертый плащ и, крадучись, будто вор, выскользнула из дома. Ночь встретила ее обжигающе холодным воздухом. Луна, почти полная, царила на небе, заливая Теневой Холм призрачным, серебристым светом. Деревня была иной. Днем шумная, злая, полная осуждающих взглядов. Ночью пустынная, тихая и... безразличная. Луна, холодная и отстраненная, заливала серебристым светом крыши, превращая грубые бревенчатые дома в декорации к какому-то старому, печальному спектаклю. Избы стояли темными безмолвными гробами. Ничто не выдавало бурлящей в них за день ненависти и страха. Она пошла, куда глаза глядят. Ноги сами несли ее по знакомым, исхоженным тропинкам. Она прошла мимо дома старосты Томаса. Трус, — пронеслось у нее в голове, и впервые мысль была лишена страха, лишь с горькой усмешкой. Арта вышла к небольшому озеру поодаль от деревни. Вода была черной, лишь лунная дорожка дробилась на мелкие блики на ее поверхности. Где-то здесь, на дне, нашел свой покой ее отец. Человек, чье отчаяние навсегда определило ее судьбу. Каждое место в этой деревне было отмечено болью. Она просто прощалась. Прощалась с этим проклятым местом, что было ее единственным домом. Почему? — обратилась она к духу отца. Что было страшнее: жить с нами или умереть? Ответом была лишь тихая рябь на воде. Никто не мог дать ей ответов. Неожиданно для самой себя, ноги привели ее на край деревни, к покосившейся избушке старого Лиама. И тут ее сердце екнуло. На завалинке, освещенная лунным светом, сидела темная фигура. От нее поднималась тонкая струйка дыма. Старик не спал. Он, молча, смотрел на девушку своими выцветшими, мудрыми глазами, словно ждал. Ждал именно ее. — Не спится, дитятко? — его хриплый голос прозвучал на удивление мягко. Арта не нашлась, что ответить. Она просто стояла, сжимая в кармане камешек Анны, чувствуя себя пойманной за чем-то запретном. — Садись, — кивнул он на бревно рядом. — Ночь для раздумий создана. А тебе, я смотрю, есть о чем поразмышлять. Она медленно подошла и опустилась рядом. Молчание затянулось, но оно не ощущалось неловким, а было наполнено пониманием. — Я ухожу завтра, — наконец выдохнула она. — К Звездному Истоку. — Знаю, — просто сказал Лиам, затягиваясь своей вонючей трубкой. — Вся деревня знает. Одни рады, другие... нет. Но все боятся. — А вы? — вдруг сорвалось у Арты. — Вы меня боитесь? Старик повернул к ней свое морщинистое лицо. — Меня, детка, в этой жизни уже мало что пугает. А уж девчонка с несчастливыми пятнышками — и подавно. Я помню, какой была твоя мать раньше, пока горе не сломало ее. И я помню... — он замолчал, глядя в ночь. — Я помню Морену. Не как колдунью, а знахарку. Добрая была женщина. А дочка у нее... Инка, кажется. Тихая, болезненная девочка. С родинками как звездочки. Девушка замерла, ловя каждое его слово. Никто никогда не рассказывал ей этого. — А что с ней случилось? — Голод тогда был, страшный, — голос Лиама стал глухим. — Люди зверели. Им нужен был виноватый. Кто-то пустил слух, что звездные отметины Инки — печать нечистой силы, что именно она навела голод на деревню. Толпа... — он покачал головой, и в его глазах мелькнула старая боль. — Толпа пришла к ним в дом. Я был молодым, пытался вступиться... но нас протестующих было мало. Они вытащили девочку силками... и больше ее никто не видел. Не знаю, что случилось с бедняжкой, но, возможно, из-за своего горя Морена и стала ведьмой. Ходили даже слухи, что именно она и навлекла это проклятье с пятнами волка. Арта сидела, не дыша. Теперь она понимала эту бездонную ненависть в глазах Морены. Это была не просто злоба. Это была яростная месть. Холодная, выстраданная, обращенная на всех подряд. — Она мстит всем нам, — прошептала она. — За свою дочь… — Может, и так, — вздохнул Лиам. — А может, горе просто свело ее с ума, и она сама теперь творит то же зло, что когда-то погубило ее дитя. Кто знает. — Он посмотрел на Арту. — Запомни, дитятко. Страх это яд. Им поят всю деревню. Морена, Хельга, все они... отравлены. Не дай ему отравить и тебя. В лесу тебе будет страшно. Но доверяй не словам, а своему сердцу. И лесу. Лес не лжет. Он просто есть. Эти слова, такие простые и такие мудрые, стали для Арты первым глотком свежего воздуха после долгого удушья. Кто-то видел правду. Кто-то не боялся. Поблагодарив старика кивком, она поднялась и пошла обратно, чувствуя себя немного сильнее. Девчушка шла обратно, и слова Лиама звенели в ушах. Гнев — горячий, чистый, праведный гнев — начал подниматься в ней, смывая часть страха. Она не была проклятой от рождения. А всего-то была разменной монетой в чужой игре. И тут из-за угла сарая вывалилась группа парней. Впереди был Бьярн. От него пахло перебродившим хлебным квасом. Увидев ее, он ухмыльнулся. — Ну, поглядите-ка! Наша чумная барышня вышла на прогулку! — его голос был хриплым от выпивки. — Или же на охоту, красавица? Его дружки засмеялись мерзким, пьяным смехом. Арта попыталась обойти их. Бьярн шагнул наперерез. От неожиданности ее сердце заколотилось от подступающего страха. — Куда это ты спешишь? Не хочешь напоследок пообщаться со старыми друзьями? — он протянул руку, чтобы схватить ее за платье. Его глаза блестели мутным азартом. — Покажешь нам свои пятнышки, волчица? Давай, помогу тебе раздеться. Вдруг в девушке что-то сломалось. Вся накопленная за эти годы боль, унижение, злость за семью и за свою сломанную жизнь — все это вырвалось наружу. Она резко отшатнулась, ее глаза сузились, а из горла вырвался не крик, а низкий, совершенно нечеловеческий рык. Он был полон такой первобытной, дикой ярости, что у дружков Бьярна смех застрял в глотках. Парень резко отпрянул, его наглое выражение лица на мгновение сменилось неимоверным ужасом. Он увидел в отражении ее глаз не трусость, а свирепость хищницы. — Ты... ты сумасшедшая, — пробормотал он, отступая. Арта не сказала ни слова. А просто стояла и смотрела на него, ее дыхание было тяжелым и частым. Внутри все горело. И Голос ликовал: «Вот видишь! Они трусы! Ты сильнее!» Она развернулась и кинулась прочь, оставив их стоять в ошеломлении. Ее всю трясло. От ярости. От страха перед самой собой. Что это было? Почему этот голос такой громкий? Арта вернулась домой. Дом был таким же тихим. Однако ее ждало еще одно потрясение. Мать сидела за столом. Перед ней на столе лежала истрепанная временем тусклая ленточка — та самая, что она заплетала Арте в волосы в раннем детстве. Элои тихо напевала колыбельную. Ее голос был хриплым, но в нем не было безумия. Была лишь бесконечная, выцветшая грусть. Заметив силуэт, она подняла на нее глаза. И в этот миг туман в ее взгляде рассеялся. Девушка замерла у порога. Это была ее мама. Не обезумевшая от страха женщина, а любимая мама. Та, что пела ей песни и гладила по волосам, когда ей было пять. — Арта... — прошептала она. — Моя девочка. Я... я нашла, — прошептала Элои, протягивая ленту. — Твоя. Бери. Чтобы... чтобы не забывала. Девчушка взяла ленту. Ткань была ветхой, но от нее веяло таким запахом давно утерянного детства, что ком подкатил к горлу. — Прости меня, — слезы медленно потекли по щекам женщины. — Я... я так испугалась. За тебя. За нас. Я плохая мать. — Нет, мама, нет... — Арта присела перед ней, тоже тихо рыдая. Через мгновение Элои снова погрузилась в свое состояние, ее взгляд стал стеклянным, как раньше. Но этот короткий миг прояснения сознания стал для девушки и прощением, и благословением. Теперь уходить было в тысячу раз тяжелее. — Иди, дочка, — мать закрыла глаза, и по ее щеке скатилась слеза. — Иди и... оставайся человеком. Прости меня за все — женщина быстро скрылась в своей комнате. Девушка ушла к себе. Вплоть до рассвета она сидела на своей кровати, сжимая в одной руке камешек Анны, а в другой — деревянного волчонка и ленточку. Рассвет был уже близок, небо на востоке стало светлеть. А Голос Тени в голове не умолкал. «Она сломлена. Разбита. Ты видела ее? Она уже наполовину здесь, в мире теней. Оставь ее. Ты принадлежишь лесу. Доверься лесу. Доверься...» — нашептывал Голос. «Нет, — мысленно ответила ему Арта. — Она моя мама. И я не хочу быть монстром…» «Монстром? — усмехнулся Голос. — А вдруг это благословение?» Девушка силой отогнала все мысли и Голос замолк. Она смотрела на первые лучи солнца, окрашивающие горизонт в розовый цвет. Страх никуда не делся. Но к нему прибавилось нечто новое. Решимость. И большая, взрослая боль понимания. Когда солнце показалось из-за леса, Арта встала и аккуратно положила ленту, игрушку с камешком в карман. Надела плащ, подхватила свой узелок и вышла из дома. Не оглядываясь. Она уходила не как жертва, а как воин, отправляющийся на свою первую, самую страшную войну. Войну с собственной судьбой. Девушка просто вышла за дверь и направилась к лесу. На восток. К трем сломленным соснам. Ночь шепота и злости закончилась. Начинался долгий и сложный путь. Впереди был Лес.