V.
1 октября 2018 г., 11:57
— Летиция, Вы не видели Джованни? — Летиция была последней, кто мог знать, куда делся Джованни. Но и она не знала.
Леонардо проснулся один, что не могло не удивить. Ему было приятно вспоминать о том, что произошло ночью. Поэтому и глаза открывать не хотелось. А когда всё же пришлось, всё наваждение с Леонардо вмиг спало, потому как Джованни рядом не было. Глупо, но мужчина, перед тем, как выйти из мастерской, даже обыскал комнату.
Да Винчи забеспокоился: а не обидел ли он чем Джованни? Было сложно сохранять бесстрастное выражение лица, ведь никто ни о чём не знает. Поэтому Леонардо приходилось делать вид, что он ищет Джованни в перерывах между своими делами. Мужчину волновало то, что его не видел даже никто из домочадцев.
«Куда же ты сбежал? И зачем?» — мысли заезженной пластинкой крутились в голове мастера, пока он безуспешно распахивал двери очередной комнаты в доме.
***
Солнце давно ползло к закату. Был глубокий вечер, а об Антонио ничего не слышно! Нынче скрывать волнение за судьбу Джованни становилось для Леонардо всё тяжелее. Хотя от Чезаре ничего не утаилось. Он то и дело хмыкал при вздохах учителя да в задумчивости глядел на его силуэт, расхаживающий по комнате. Чезаре презирал мастера, и себя. От того, что восхищался им. И презирал ещё больше. Он видел этого человека насквозь. Но его талант не оставлял окружающим иного выбора. Они могли ненавидеть, как Чезаре, но они не могли перестать восхищаться. Джованни много не знал об этом старом эгоисте. Да, именно так про себя называл его Чезаре. Леонардо был одержим своим искусством. Одержим изучением человеческой природы. И это делало его эгоизм непомерным. В какой-то степени, это даже делало его лицемером. Ведь он был готов довести человека до слёз, а потом утешить, лишь бы увидеть весь спектр его эмоций. Увидеть, как они меняются на его лице, какой дёргается мускул, и как злость перерастает в раскаяние, а затем — в спокойствие. И всё ради искусства. Ради того, чтобы картины были живыми. Чезаре давно разгадал его подход. Он был ему противен. Но он продолжал восхищаться. Восхищаться тем, как искусно да Винчи «утешал» скорбящую вдову, а потом заходил за угол, доставал блокнот и по памяти зарисовывал её страдающее лицо. Он презирал Леонардо да Винчи. В дверь постучали. Леонардо чересчур резко отошёл от окна, возле которого стоял минут десять, и спустился в коридорчик, распахивая дверь перед незнакомцем. — Добрый вечер, мессер Леонардо, — расторопно начал мужчина на пороге. Леонардо кивнул. — Я, вот, принёс от короля Ваше жалованье. Его Высочество ждало Вас сегодня к обеду, но Вы не пришли и он забеспокоился. Послал меня за вестями. С Вами всё в порядке? — Ах, да, конечно, — Леонардо совсем позабыл об обеде. Он так был занят поисками Джованни, что и вовсе забыл о короле и своих обязанностях. — Знаете, я сегодня скверно себя чувствовал с самого утра. Мне стоило, наверное, послать к королю и предупредить его, что мне не здоровится. Прошу, проходите? — Прошу меня простить, но мне нужно идти. У меня есть ещё поручение, никак не могу остаться, — человек в коричневой мантии смущённо опустил взгляд. От чего-то Леонардо показалось, что он врёт. Ну, этого следовало ожидать. Кто захочет ужинать в компании прислужника дьявола? — Что ж, воля Ваша, мессер, — Леонардо слегка поклонился. — Прошу, передайте синьору Моро мои глубокие извинения. Как только мне станет лучше, я обязательно к нему пожалую. Посыльный кивнул и попрощался. Леонардо закрыл за ним дверь. Затем постоял немного, глядя куда-то невидящим взглядом. Отойдя к мастерской, он надел плащ, собрал волосы лентой и пошёл к выходу из дома. — Летиция, я пойду прогуляюсь, — сообщил он довольно громко, уже открывая дверь. — Если кто будет спрашивать, попроси, чтобы зашли через пару дней. Скажи, что я скверно себя чувствую. Не дожидаясь ответа, Леонардо скрылся за дверью, стремительно зашагав к главной площади. В центре города, к слову, уже начал сворачиваться рынок. Прилавки опустели, навесы были упакованы, а торговцы небольшими караванами покидали такую многолюдную днём, но пустую по вечерам площадь. Когда Леонардо дошёл до центра, уже порядком стемнело, а на площади никого не осталось. Это было мужчине лишь на руку, поскольку теперь он смог без труда и довольно быстро отыскать нужного юношу. И как ему раньше не пришло в голову, что он может прятаться от него на самом видном, да ещё и в таком символичном месте. Джованни сидел на скамейке фонтана лицом к церкви и смотрел на неё очень внимательно. Потому и не заметил, как Леонардо подошёл и присел рядом. — Как же люди заблуждаются, мессер. — начал юный художник, даже не поворачиваясь в сторону своего учителя. — На то они и люди, Антонио. Им свойственно ошибаться, заблуждаться, верить или не верить. — А Вы верите, учитель? — Верю. Но не так, как верят остальные, Джованни. Они слепо верят священнослужителям, называющим себя посланниками божьими. Идеализируют Бога. Верят в непогрешимость Иисуса, который когда-то был человек. Их вера слепа. Это неправильно, — да Винчи замолк, ожидая возражений от Джованни, но тот продолжал слушать, не глядя на мастера. — Даже священники не безгрешны. Как может отпускать грехи тот, кто ими живёт? Таким людям нет веры. Я верю в Бога как такового, Джованни, понимаешь? Я не верю в церкви, в его «посланников», лики, мощи, в саму Веру. Я просто верю в Бога. Неидеалезированного Бога. Поэтому Иисус на моих картинах был одновременно таким схожим и таким разным. Бог есть в каждом из нас. Даже в самых наших грязных поступках. Для меня Бог — отражение нас самих. — Выходит, вера не едина для всех, — наконец подал голос Джованни. — Бог для каждого свой, а вера у каждого своя особенная? — Примерно так я и верую, друг мой, — вздохнул Леонардо. Он был рад, что они объяснились. Кажется, теперь Антонио понял его мысли. Понял его самого. Словно камни спали с плеч да Винчи в этот момент. — Кажется, теперь я понимаю, — тихо проговорил юноша. — Я хотел сбежать сегодня. Так далеко, как только мог бы. Сбежать от Вас в самые далёкие страны. — Что же тебя остановило? — Леонардо отвёл взгляд от своего ученика и посмотрел на собор перед ними. — У меня почти получилось, — Джованни вытер тыльной стороной ладони свои щёки, влажные от недавних слёз. — Утром, когда я проснулся в Вашей постели, в Ваших объятиях, я ощутил себя Евой, вкусившей запретный плод. Я кинулся прочь от Вас, Вашей веры, Вашего искусства. Но добежав до площади, я понял, что, как бы далеко я ни убежал, и Вы, и Ваша вера, и Ваше искусство теперь со мной до самой моей кончины. Как бы ни старался, я не смогу забыть эту ночь, свои чувства. Вы могли в любой момент моей грусти развеять её одним касанием. Такая Ваша способность пугала меня. Ведь это невозможно. Чтобы один человек оказывал такое влияние на другого. Иногда я действительно думал, что Вы дьявол во плоти. А потом оказалось, что я просто влюблён. Мне казалось всё таким неправильным утром. Но сейчас, когда почти наступила ночь, я всё понял. Я понял Вашего Бога. Понял, что он ничем не отличается от моего. Просто мои идеалы оказались навязанными, неточными. Повстречавшись с Вашими, они оказались истощены и разбиты. Они были не моими. Я хочу, чтобы Вы помогли мне понять, что есть правда и что есть вера. Помогли мне узреть мир шире, собрать его воедино, помогли найти себя. Я больше не хочу убегать. Леонардо был поражён монологом Антонио. Теперь он чувствовал ещё бо́льшую ответственность, чем раньше. Но это ощущение было намного приятнее. Оно будоражило, разливаясь теплом глубоко в груди у самого сердца. — Я обещаю тебе, что приложу все усилия, чтобы помочь тебе в твоих поисках, — с решимостью произнёс художник, поворачиваясь к Джованни. — Спасибо, — тихо прошептал Антонио, свободно выдыхая. И во вздохе этом слышалась невиданной силы усталость от мыслей и чувств, что обременяют юное сердце и душу. Подобное не укрылось от чуткого художника. — Прошу, пойдём домой? Становится холодно, ты не ел весь день, — Леонардо поднялся и протянул ученику ладонь. Джованни наконец посмотрел на него. Его взор выражал усталость и благодарность. Глаза были красными и слегка припухшими от слёз. По тёмной улице, слабо освещаемой фонарями, Леонардо и Джованни направились в сторону дома. Они больше этим вечером не говорили. Всю ночь Антонио провёл в постели в мастерской художника, наблюдая за тем, как он увлечённо дописывает очередную картину. За подобными наблюдениями юноша и заснул. Про себя Леонардо отметил, что сон на этот раз у него намного более глубокий, чем раньше. Это мастер определил по спокойному и ровному дыханию ученика. И даже когда Леонардо лёг, Джованни больше не вздрагивал. Лишь ближе прижимался в поисках тепла и защиты. О, юность, как много в ней метаний! В правильных ли руках оказалась твоя душа и сердце, Джованни?
