Пути Господни неисповедимы

      — Джованни, пойдём со мной, я покажу портрет, — Леонардо отвлёк юношу от его мыслей и жестом пригласил в свою заветную мастерскую, в которой Джованни уже стал постоянным гостем.       Они прошли вглубь комнаты к картине за тканным полотном, и Леонардо раскрыл шторы.       — Я хочу, чтобы ты увидел себя моими глазами, — он отодвинул полотно, и Джованни увидел почти законченную картину. У него было ощущение, что он смотрит в зеркало, но что-то в этом Антонио отличалось от настоящего. Может, он был более уверенным? Антонио на портрете точно знал, чего он хочет и во что верит, Джованни побледнел. До него дошёл смысл разницы образов. Причина была всего одна: Антонио с картины принял веру Леонардо. Или её отсутствие.       — Джованни, тебе нехорошо? — учитель осторожно приобнял юношу за талию и помог сесть на софу.       — Учитель, — он отдышался и подвинулся, приглашая мастера сесть рядом. — Вы не видите разницы между мной и этим человеком? — Джованни указал на портрет.       — Ты говоришь так, будто я и не тебя рисовал вовсе, друг мой, — Леонардо обхватил ладонь ученика и беспокойно поглядел на него. — Я смотрел в твои глаза, видел твои эмоции, видел, как вздымалась твоя грудь. Джованни, помилуй, я рисовал портрет с тебя. В нём нет ни единого произвольного мазка. Моя рука всюду следовала за твоим образом, что сидел передо мной. Он направлял меня.       Тогда Антонио стало дурно. Он приложил свободную ладонь ко лбу и закрыл глаза. Неужели то, что он видит на картине — это и правда он? Нет. Не может быть такого. Не мог же он не заметить изменений в себе.       — Джованни, что тебя так тревожит? Моя работа не точна? — теперь побледнел и Леонардо.       — Нет, что Вы, мастер, — Антонио сжал ладонь мужчины своей. — Просто.. скажите, я сильно изменился?       — О чём ты?       — Мастер, почему Вы нарисовали тогда Сивонаролу в таком.. образе? Он ведь посланник божий. Так нельзя.. — внезапно отозвался юноша. Он испытующе посмотрел на учителя, а в глазах его стояли слёзы.       — Тебя до сих пор так тревожит тот миг нашей встречи? Почему ты мне раньше не сказал?       — Я не знаю, мессер, — он отвёл взгляд. — Мне было так страшно. Ведь вокруг все только и говорят, что Вы богохульник и содомит. Что Вам нельзя верить..       — Джованни.. — мягко произнёс Леонардо, в надежде прервать этот поток речей, собирающийся ворваться в их диалог, словно тайфун.       — Что Вы прислуживаете дьяволу и продали ему душу ради знаний. Я сбежал из дома ради Вас, ради Ваших учений, ведь я так мечтал всегда быть подле Вас, чтобы научиться быть таким же великим. Этот образ Сивонаролы и та картина Христа.. прошу, скажите мне, что люди не правы. Ведь вера сакральна.       — Джованни! — и снова не удалось.       — Не только в Иисуса, но и в Вас. Ах, как Вы мне дороги, учитель. Я совершенно запутался. Мне так страшно. Я боюсь потерять себя среди Ваших мыслей и Вашей веры. Она ведь так отличается от моей..       Бурная река речевых изречений Джованни неожиданно столкнулась с преградой, но не словесной. Леонардо поцеловал юношу. Все эти месяцы он догадывался о страхах Антонио, но не решался заговорить с ним о них. Но сейчас, когда Джованни сидел рядом с ним, взрываясь истеричными речами и слезами, как вулкан взрывается лавой, Леонардо почувствовал, как огромный душевный камень вины падает ему на грудь. Нужно было сделать это раньше. Нужно было поговорить с ним раньше. Выслушать и объясниться.       Джованни перестал плакать, но тело его ещё подрагивало в руках Леонардо (он приобнимал его за плечи). Неглубокие и прерывистые поцелуи не выходили за пределы губ. Антонио ни секунды не сопротивлялся. Казалось, это именно то, что ему сейчас нужно было. Юноша расслабился, и Леонардо ощутил, как его плечи легонько опустились, — из них будто вышло всё напряжение.       — Обед готов, мессер да Винчи. Летиция зовёт к столу, — послышался стук за дверью, а за ней — зов Чезаре.       Джованни дёрнулся и отпрянул от мастера, испугавшись, что кто-то увидит их. Он забыл, что дверь закрыта.       — Я скоро подойду, Чезаре, — негромко пробасил Леонардо, сжимая ладонями плечи Антонио. Затем вновь обращаясь к юноше: — Идём, тебе надо поесть.       — Они увидят, что я плакал, мастер. Я не хочу быть центром их внимания, — он смущённо отвёл взгляд, стараясь не думать о том, что произошло только что. Но мужчина мягко погладил его по плечам, привлекая к своей груди удивлённого Джованни.       — Тогда мы можем посидеть тут столько, сколько тебе хочется.       Антонио робко приобнял учителя в ответ и спрятал покрасневший нос на плече мастера. Он зажмурился, ощущая около уха дыхание Леонардо. Оно шевелило короткие волосы, а те в свою очередь немного щекотали кожу. По шее побежали мурашки, и мастер улыбнулся. Его ладони заскользили по спине Антонио, успокаивающе поглаживая её.       — Джованни, тебе лучше?       — Да, мастер, — юноша резко отстранился от учителя и прищурился. Он даже немного отодвинулся и лишь затем спросил: — Учитель, скажите, Вы ведь поцеловали меня не из жалости?       Леонардо сперва не нашёлся, что сказать. Слишком неожиданным был вопрос. Мужчине не пришло в голову, что у юного художника могли быть такие мысли.       — Господь с тобой, Джованни, разве я могу быть таким бесчувственным.       — Мастер, мне стыдно за свои слёзы.       — Друг мой, вы должны уяснить мотивы моих действий и убеждений, — начал Леонардо, снова сокращая расстояние между ними. — Джованни, скажи, почему ты так уверен, что я отрекаюсь от Бога, если показываю презрение к Сивонароле, или что я богохульник, если показываю на своих картинах Иисуса таким, каким его вижу и воспринимаю?       — Но ведь Бог, Он один. И образ Его посланников не должен быть осквернён. Ни один из них.       — Но все они людьми являются, — Джованни не нашёлся с ответом. Он опустил голову. — Я не смогу заставить твои переживания исчезнуть. Тебе придётся самому это осознать.       Леонардо осторожно взял Джованни за руки и помог ему встать с софы.

***

      В течение всего дня и в последующие пару дней Джованни при любой возможности украдкой поглядывал на Леонардо, который то и дело выходил из своей мастерской, бродил по дому в поисках чего-то и не упускал шанса коснуться плеча Антонио или помочь ему с рисунком, незаметно приобняв. Юноша был совсем не против. Но мысли терзали его всё также сильно. Слова Леонардо помогли лишь на какие-то мгновения. Джованни было по-прежнему страшно.       Не выдержав испытания одиночеством, на которое его обрекала тёмная комната, в которой он вечерами сидел (и этот был не исключением), Джованни взял своё одеяло, укутал в него плечи и направился вниз, к комнате Леонардо. Он знал, что мастер не спит.       — Джованни, ты в порядке? Поздно уже, чего бродишь? — Леонардо сам настиг его, когда юноша спустился по лестнице и уже проходил мимо кухни, из которой как раз и выходил учитель.       Антонио перепугался такого внезапного голоса из темноты и с трудом сдержал вскрик.       — Мастер, Вы меня перепугали, — сообщил отдышавшийся Больтраффио, пока Леонардо в извиняющемся жесте поглаживал его по плечу. — Я не могу уснуть. Мысли мешают. Могу я.. — он замялся.       — Что? — Леонардо увидел эту запинку, Джованни испытывал неловкость. — Ты хочешь посидеть со мной?       — Ну, не совсем это. Но хотя бы так. Прошу, учитель. Мне страшно сидеть одному, — Антонио запахнул полы одеяла плотнее и опустил смущённый взгляд.       — Если ты хочешь, Джованни, можешь спать у меня сегодня, — Леонардо улыбнулся, подталкивая Антонио к двери в свою мастерскую. — Я пока работаю, но в мастерской есть кровать. Я часто там сплю, чтобы не подниматься ночью по скрипучему полу на второй этаж к своей спальне.       Больтраффио кивнул, и они скрылись за дверью мастерской.

***

      Джованни лежал на кровати под своим одеялом и весь сжимался. Его лихорадило, а по какой причине — неясно. Благо, Леонардо этого не заметил. Леонардо сейчас вообще ничего не замечал. Он был слишком поглощён своими чертежами. Джованни наслышан о них от Чезаре. Тот говорил, что мастер строит какую-то летательную машину. Сказал, что однажды у него что-то да полетело. Ненадолго, правда, и не то, чтобы очень высоко. Но это всё равно было удивительно. Правда, после этого происшествия люди вокруг стали коситься на да Винчи с ещё бо́льшей опаской. Но мастера это мало волновало. Он был поглощён своим гением. Всегда.       Антонио наблюдал за его силуэтом, который так зловеще и завораживающе бросал тень от света свечи на параллельную с телом учителя стену. Тень была раза в три больше самого Леонардо. Наверное, это и терзало юную душу. Слишком много намёков, совпадений. Джованни не находил себе места. Его ум застилал страх и восхищение. Он преклонялся перед Леонардо, как перед великим учителем. Даже напугай он его до смерти, Антонио бы не смог уйти. Восхищение брало верх над страхом. Это угнетало ещё больше. Джованни не знал, что ему делать. Леонардо был слишком близок к нему теперь не только, как учитель к ученику. Юноша спрятал лицо в подушку и обречённо выдохнул.       — Джованни, тебе нехорошо? — Леонардо встал из-за стола и пошёл к кровати, усаживаясь на её край, совсем рядом с подушкой.       — Всё хорошо, мастер, — Антонио оторвался от подушки и вымученно улыбнулся. — Вам не пора спать? Уже глубокая ночь.       — А ты хочешь, чтобы я лёг рядом? — Леонардо улыбнулся, и юноше показалось, что в его улыбке промелькнуло что-то озорное. Будто бы волосы мужчины, сидящего перед ним, нисколько не тронула седина, а возле глаз не было ни единой морщинки.       — Ну это же Ваша кровать, учитель.. — нашёлся Джованни, отвлекаясь от созерцания улыбки; отвёл взгляд, смущаясь.       — В таком случае, я скоро присоединюсь. А ты засыпай, — он погладил Антонио по волосам и наклонился к его лбу, чтобы оставить на нём поцелуй.       Его будто одарили лёгкостью. Мысли как-то рассеялись, и Джованни ощутил спокойствие. Позже юношу это насторожило ещё больше. Он не понимал, как один человек может быть причиной стольких чувств разом в его душе.       Джованни стал засыпать, и сквозь лёгкую дрёму он ощутил, как рядом что-то потяжелело. Перина под ним прогнулась, и со спины ощутилось тепло. Руки обняли его за плечи и осторожно погладили, успокаивая. В этой дрёме Джованни ощутил эти руки такими горячими. Они обжигали, но боли он не чувствовал. Они согревали, становилось жарко, а они всё продолжали греть. Антонио начал задыхаться, а руки обнимали всё крепче. Он глубоко вдохнул и резко распахнул глаза, садясь на перине.       — Джованни? — Леонардо, до селе наблюдавший за тем, как меняется выражение лица Антонио по мере того, как крепко его обнимал мастер, удивился такому внезапному подъёму. — Тебе приснился плохой сон?       — Да.. да, пожалуй, я лучше пойду к себе, — Джованни выглядел напугано, и чувствовал себя также. Он засобирался вместе со своим одеялом, но его обхватили всё те же руки и прижали к себе.       — Джованни, всё хорошо. Останься, я рядом, — юношу будто окатили холодной водой. Он успокоился и сел, стараясь отдышаться. Сердце металось в груди, как вольная птица в клетке.       Он развернулся к Леонардо, отодвигая мешающее одеяло, и прижался дрожащим телом к телу спокойному. Его губы прижались к губам мастера, и Леонардо почувствовал, что тело Джованни охвачено жаром. Его лихорадило, но это была не болезненная лихорадка. Он испытал кошмарный сон. Тело било тревогу и жаждало успокоения. Мастер уложил юношу на спину и навис сверху, не отрываясь от его губ. Джованни всхлипнул от переизбытка эмоций и обнял Леонардо за плечи, сжимая их ладонями. Да Винчи ощущал сквозь поцелуй его страх и жажду спасения. Он старался дать ему то, что он хотел. Целовал нежно и долго, пока температура тела Джованни не пришла в норму, и дрожь не перестала пробирать его тело от пят до макушки.       Антонио расслабился, ощутил защиту, и страх исчез. По телу разлилась волнительная истома. Руки мастера оглаживали юное тело с таким же трепетом, будто это скульптура Венеры. Осторожные касания в чувствительных местах ощущались острее среза на истёсанном со всех сторон камне скульптора. На самом деле они были такими невесомыми. Джованни, смущённый и возбуждённый, был, как податливая кукла в руках Леонардо. Только теперь его совершенно не волновало, что в глазах общественности он сотворил грех. Сейчас он был желанен самим дьяволом. Самим Леонардо да Винчи. И этого было достаточно.       Огонёк непотушенной свечи подрагивал под натиском перегретого в комнате воздуха. В нём витали напряжённые вдохи, на противоположной стене едва ли видны были движущиеся тени. Огонёк был совсем слабый, свеча кончалась. Вскоре единственным источником света в комнате осталась неполная луна, изредка скрываемая за одиночными облаками на ясном небе.