23 недели

      Северный ветер трепал тонкую ткань белой футболки, ночная прохлада забиралась за воротник, карабкалась мурашками по спине. Вечером, в одиннадцатом часу, на Набережной Обводного канала не было ни души. Только ветер гулял в Митрополичем саду, да роняли тусклый свет на мостовую одинокие фонари.       Весь день Даня Кашин бесцельно бродил по городу. По крайней мере, ему хотелось, чтобы это было именно так, потому что лучше не иметь цели вовсе, чем видеть её, маячащую на горизонте, и не иметь возможности приблизиться.       — Американо, пожалуйста, — коротко бросил он в окошко с надписью «кофе на вынос». — Сахар? Не, не надо.       Кашин протянул девушке, разливавшей кофе, купюру, так, чтобы получилось без сдачи.       — Да чтоб тебя! — выругался он.       В кармане противно задребезжал телефон — пришло какое-то уведомление. Даня чуть не выронил стаканчик с горячим напитком, пытаясь достать телефон одной рукой и держа кошелёк в другой.       «Как дела?» — высветилось на экране сообщение от Руслана. Кашин лишь горько усмехнулся, лёгким движением смахивая уведомление. Дела были никак.       Даня машинально взглянул на дату, отображавшуюся на экране блокировки. 29 мая. До дня Х оставалось чуть меньше полугода. Двадцать три недели, если быть точным. Он криво ухмыльнулся собственным мыслям. Считает дни до важного события, как какая-нибудь школьница. 161 день — 23 недели до дня его рождения. Или смерти.       Как повезёт.

…а с нами ничего не происходит, И вряд ли что-нибудь произойдёт.

      Даня вздрогнул. В голове снова звучал ставший уже знакомым голос. Пора бы уже привыкнуть, но как привыкнешь к такому?       «Клиника сраная», — сказал как-то Кашин, сидя у Руслана на кухне.

***

      Дро­жащие паль­цы отыс­ки­ва­ют в кон­тактах но­мер Руслана. Гу­док, ещё гу­док. На том кон­це про­вода раз­да­ёт­ся чуть хрип­лый, зас­панный го­лос:       — Камон, чувак, — су­дя по ин­то­нации, Руслан толь­ко что прос­нулся. Точ­нее, его толь­ко что раз­бу­дили, — ты во­об­ще в кур­се, ко­торый сей­час час? Семь ут­ра, блять, суб­бо­та! Что я те­бе та­кого сде­лал, что ты так ме­ня не­нави­дишь, Кашин?       — Чувак, — про­из­нёс Даня не сво­им го­лосом и умолк на се­кун­ду, — это пиздец.       Шла последняя неделя мая. До Даниного Дня рож­де­ния ос­та­валось ещё около полугода, но ес­ли рань­ше эта да­та не вызывала у него никаких особых эмоций, кроме одной: «Вот ты и приб­ли­зил­ся к мо­гиле ещё на од­ни шаг. Поздравляю, блять», то те­перь её приближение навева­ло сме­шан­ные и не­оп­ре­делён­ные чувства тос­ки и ужа­са.       Кашин был на шаг от своего 23-летия, а оба его за­пястья по-преж­не­му ос­та­вались пустыми. Ни на од­ном из них так и не по­яви­лось изоб­ра­жение ком­па­са, стрел­ка ко­торо­го дол­жна была ука­зать ему на его со­ул­мей­та. В детс­тве он удив­лялся то­му, что у всех во дво­ре, а затем и в шко­ле, кро­ме не­го, на ле­вом за­пястье кра­совал­ся не­боль­шой ак­ку­рат­ный кружок с крас­ной стрел­кой, — по­ка ещё не­под­вижной, — но он не при­давал это­му боль­шо­го зна­чения. Пос­ле то­го, как ему ис­полни­лось шес­тнад­цать, от­сутс­твие ком­па­са ста­ло силь­но тре­вожить мать да и его са­мого, хо­тя он ста­ратель­но скры­вал своё бес­по­кой­ство по это­му по­воду и на воп­ро­сы лю­бопыт­ных от­ве­чал, что, дол­жно быть, у них с его со­ул­мей­том та­кая боль­шая раз­ни­ца в воз­расте, что тот ещё прос­то не ро­дил­ся. Вер­сия эта при­жилась сре­ди его род­ных и зна­комых, от­части по­тому что ка­залась впол­не ло­гич­ным объ­яс­не­ни­ем этой стран­ной ситу­ации, от­части по­тому что ему са­мому очень хо­телось в это ве­рить. Но про­шёл год, за­тем дру­гой, по­том ещё четыре, а за­вет­ный — впро­чем, Кашин пред­по­читал эпи­тет «злополучный» — ком­пас так и не на­рисо­вал­ся. Да­же ес­ли у них с его со­ул­мей­том и предпо­лага­лась серь­ёз­ная раз­ни­ца в воз­расте, пос­ледний, по Даниным под­счё­там, в лю­бом слу­чае дол­жен был уже ро­дить­ся, а по­тому чем мень­ше вре­мени ос­та­валось до ро­ково­го дня, тем силь­нее ста­нови­лось на­рас­тавшее чувс­тво тре­воги, дав­но зак­равше­еся и поселивше­еся где-то меж­ду рёб­ра­ми.       Го­ворят, луч­шая за­щита — это на­паде­ние. Но это неп­равда. Луч­шая за­щита — это мас­ка иро­нии и през­ре­ния ко всем, кто под­ни­ма­ет дав­но на­бив­шую ос­ко­мину те­му, на­тяну­тая на ли­цо. Мож­но ска­лить­ся и кри­вить гу­бы в беззаботной ух­мылке в от­вет на ду­рац­кие по­пыт­ки вы­казать со­чувс­твие «тво­ему нес­частью» и при этом не­весе­ло улы­бать­ся, раз­гля­дывая вечера­ми от ску­ки собс­твен­ные ру­ки, про­водить кон­чи­ками паль­цев по за­пясть­ям, фантазиро­вать, ку­да ука­зала бы стрел­ка: на вос­ток или на за­пад? Мож­но бес­ко­неч­но попадать в разные ис­то­рии, а потом сме­ять­ся над ни­ми от ду­ши и взды­хать с об­легче­ни­ем, раз­мышляя о том, что за­кон­чить­ся они мог­ли дей­стви­тель­но пло­хо, а меж­ду тем ты всё-та­ки вы­шел су­хим из во­ды. Сно­ва. Мож­но даже запостить в инстаграме фотку, как ты пи­шешь завеща­ние, — в шут­ку, ко­неч­но. Но в каж­дой шут­ке есть до­ля прав­ды, и ты, как ник­то другой, об этом зна­ешь, ведь ори­гинал уже нес­коль­ко дней ле­жит у те­бя в сто­ле. По­тому что сов­сем ско­ро эта все­лен­ная из­ба­вит­ся от те­бя, как от бра­кован­ной шес­те­рён­ки. Мож­но го­ворить о том, что твоя, да и лю­бая дру­гая, жизнь — это толь­ко миг, ни­чего не значащий в мас­шта­бах ми­роз­да­ния, и при этом быть в ужа­се от осоз­на­ния, что этот миг мо­жет вот-вот за­кон­чить­ся. Мож­но го­дами де­лать вид, что те­бя не вол­ну­ет тот факт, что в тво­ей жиз­ни «всё не как у лю­дей», и при этом ста­ратель­но скры­вать своё же­лание, что­бы хоть раз — один толь­ко раз! — у те­бя всё бы­ло, «как у всех». Мож­но дол­го убеж­дать се­бя в том, что ты сми­рил­ся с тем фак­том, что это не так и ни­ког­да не бу­дет так, и при этом прек­расно по­нимать, что ни с чем ты на са­мом де­ле не сми­рил­ся. Ничуть.       Ес­ли си­ту­ацию нель­зя из­ме­нить — её на­до по­любить. Да и кто ска­зал, что си­ту­ация эта — «нес­частье»? Мо­жет, ты, нап­ро­тив, сор­вал джек­пот, и пле­вать, что всем ос­таль­ным ка­жет­ся, что ты в убыт­ке. Ес­ли жизнь — это ло­терея, то по­чему бы ей не быть бес­про­иг­рышной?       В тот день, ког­да Кашин ду­мал, что все его кар­ты дав­но уже би­ты, он вы­тащил из ко­лоды ко­зыр­ную.       — Руслан, я, ка­жет­ся, сов­сем по­ехал, — Даня за­мет­но нер­вни­чал. Слова его звучали напряжённо, отрывисто.       — Ты уди­вишь­ся, но я по­думал то же са­мое, ког­да ты поз­во­нил мне в та­кую рань, — фыркнул Тушенцов, но Кашин пе­ребил его.       — Блять, да у меня кукуха едет! — воскликнул Даня, сдерживать истерические нотки в голосе становилось всё труднее. — Я слышу голоса.       Повисло молчание.       — Приезжай, — наконец отозвался Руслан.       Через полчаса они сидели за столом на маленькой кухне в квартире Руслана. Настя, его девушка, уехала на неделю домой, к родителям, и Тушенцов был один, так что ничто не мешало их разговору, явно не предназначенному для посторонних ушей.       — Чай будешь? — спросил Руслан, зевая.       С момента звонка друга он не успел толком проснуться, не то что позавтракать и привести себя в порядок.       Даня помотал головой. С утра кусок в горло не лез.       — Значит, — начал Руслан, ставя чайник, — ты слышишь чьи-то голоса?       — Один голос… — рассеянно поправил его Даня. — Женский.       — И что он те­бе го­ворит, этот го­лос? — без­мя­теж­но-шут­ли­вый тон Руслана сме­нил­ся насторожен­но-за­дум­чи­вым.       — Он не го­ворит, — сип­ло отоз­вался Кашин. — Он по­ёт.       Впер­вые Даня ус­лы­шал его дня три на­зад. Вы­сокий и от­че­го-то очень грус­тный, го­лос этот по­казал­ся ему не бо­лее чем по­рож­де­ни­ем его вос­па­лён­но­го соз­на­ния — Кашин не спал уже боль­ше су­ток, го­товясь вы­пус­тить но­вый ро­лик. На ча­сах бы­ло уже двад­цать три, в гла­зах мут­не­ло от не­досы­па, а энергетики, ко­торые бло­гер вли­вал в се­бя в бе­зоб­разно боль­ших ко­личес­твах, опос­ты­лели нас­толь­ко, что от од­но­го толь­ко ви­да шипучих на­пит­ков на­чина­ло му­тить. В эта­ком сос­то­янии и не та­кое пос­лы­шит­ся, по­думал про се­бя Кашин, мо­тая го­ловой в на­деж­де нем­но­го взбод­рить­ся, но на де­ле толь­ко боль­ше нап­ря­гая за­мылен­ные, ус­тавшие гла­за. Не­уди­витель­но, что тог­да он не при­дал это­му, как ему по­каза­лось, на­важ­де­нию ровным счё­том ни­како­го зна­чения и вско­ре за­был свою ми­нут­ную сла­бость, тем бо­лее, что зву­чал го­лос сов­сем не дол­го и вско­ре вов­се за­тих.       Даня не был мни­тель­ным че­лове­ком и, уж ко­неч­но, не стал бы уде­лять вни­мание по­доб­ным ве­щам, ес­ли бы го­лос, взяв­ший­ся точ­но из ни­от­ку­да, не проз­ву­чал во вто­рой раз — на следу­ющий же день. Кашин ехал в мет­ро, из пос­ледних сил бо­рясь с сон­ли­востью, ког­да услы­шал ти­хое, еле раз­ли­чимое в шу­ме иду­щего в тон­не­ле по­ез­да, пе­ние. Он под­нял го­лову и оки­нул ва­гон рас­се­ян­ным взгля­дом, ища ис­точник зву­ка и ожи­дая уви­деть оче­ред­но­го поп­ро­шай­ку, иду­щего вдоль си­дений, но, к сво­ему удив­ле­нию, ни­кого не уви­дел, кро­ме дру­гих пас­са­жиров, хму­ро ус­та­вив­шихся в эк­ра­ны смар­тфо­нов. На этот раз пе­ние дли­лось доль­ше ми­нуты. Сло­ва про­из­но­сились еле слыш­но, но очень от­чётли­во. Дане да­же уда­лось ра­зоб­рать нес­коль­ко строк:

This life is filled with hurt When happiness doesn't work Trust me, and take my hand When the lights go out, you'll understand

      Кашин ус­та­ло от­ки­нул­ся на спин­ку си­дения, по­тёр вис­ки, пе­ние не прек­ра­щалось. Бло­гер нап­рягся всем те­лом, вслу­шива­ясь в жен­ский го­лос, зву­чав­ший — те­перь он в этом не сомне­вал­ся — у него в го­лове. Ко­му бы ни при­над­ле­жал этот го­лос, тембр у не­го был очень при­ят­ный. Кашин поймал себя на этой мысли, вслу­шива­ясь в ме­лодич­ное зву­чание, и нарочно замотал головой. Он мог бы сказать, что ему нра­вилось вслу­шивать­ся в это красивое пе­ние, ес­ли бы это не бы­ло так стран­но. Ощу­щение, буд­то в го­лове у те­бя включили ра­дио, и с каж­дой ми­нутой оно, это ощу­щение, нап­ря­гало всё боль­ше и боль­ше.       Один раз — слу­чай­ность, два — сов­па­дение, три — за­коно­мер­ность. Слы­шать го­лоса в го­лове — это в прин­ци­пе не­нор­маль­но, по­это­му, ког­да Кашин ус­лы­шал жен­ский го­лос в третий раз, это на­чало пу­гать. Он прос­нулся в шесть утра — неп­ри­выч­но ра­но, осо­бен­но для вы­ход­но­го дня. Пе­ние, что раз­бу­дило его, зву­чало те­перь чуть гром­че, чем на­кану­не, но уже не ка­залось ему при­ят­ным. Во­об­ще слож­но наз­вать при­ят­ным всё, что на­водит на мысль о том, что ты схо­дишь с ума. По спи­не про­бежал неп­ри­ят­ный хо­лодок от од­ной только мыс­ли о том, что мо­жет оз­на­чать эта стран­ная си­ту­ация и к че­му она мо­жет в ито­ге при­вес­ти. Даню не по­кида­ло тре­вож­ное ощу­щение, буд­то пря­мо сей­час про­ис­хо­дило что-то, на­руша­ющее при­выч­ный по­рядок ве­щей, что-то, спо­соб­ное пе­ревер­нуть всё, что он так дол­го и кро­пот­ли­во выс­тра­ивал, с ног на го­лову, и единс­твен­ной здра­вой мыслью, ко­торая приш­ла ему в го­лову в это стран­ное, нер­вное ут­ро, ока­залась идея поз­во­нить дру­гу Руслану. Нас­ко­ро при­няв душ, Даня стал ме­тать­ся по ком­на­те в по­ис­ках те­лефо­на. Он ещё не по­доз­ре­вал, что пред­чувс­твие его не об­ма­нуло.       — Погоди, ты сказал, он только поёт? Что ж, мо­гу те­бя поз­дра­вить, — хмык­нул Руслан, после то­го, как выс­лу­шал всё, что рас­ска­зал ему Кашин, и за­дал нес­коль­ко бес­смыс­ленных, по мне­нию пос­ледне­го, воп­ро­сов. — У те­бя по­явил­ся ре­аль­ный шанс не сдох­нуть в свой день рождения.       Тушенцов, напряжённо вслушивавшийся в каждое произнесённое другом слово до этого, теперь, казалось, вовсе перестал волноваться и вел себя настолько спокойно, что Даню, находившегося в состоянии, граничившем с паникой, это даже бесило.       — Что ты име­ешь в ви­ду? — Даня заметно напрягся.       — Дань, я не уверен на все сто, но ты, ка­жет­ся, на­шёл сво­его со­ул­мей­та.       — Что за бред? — Кашин ма­шиналь­но взгля­нул на за­пястье ле­вой ру­ки. Ком­па­са по-прежнему не бы­ло. — Каким боком это касается…       — Пос­лу­шай, — пе­ребил Руслан, — это зву­чит ди­кова­то, но мне ещё в детс­тве баб­ка рассказыва­ла, что иног­да — ну, очень ред­ко — слу­ча­ет­ся так, что со­ул­мей­ты на­ходят друг дру­га не по ком­па­сам, а по го­лосам.       — Звучит, как полная поеботина, — согласился Кашин. — Что зна­чит «по го­лосам»?       — Ну, вмес­то ком­па­сов на ру­ках путь со­ул­мей­там ука­зыва­ют их собс­твен­ные го­лоса, вернее — го­лоса их со­ул­мей­тов. Ког­да один из них по­ёт, дру­гой слы­шит его го­лос у се­бя в го­лове. Баб­ка го­вори­ла, та­кое воз­можно, ес­ли у ко­го-то в ро­ду та­кое слу­чалось. Бы­ло у тебя в ро­ду что-нибудь подобное?       — Не знаю, — хму­ро отоз­вался Кашин, — по матери точно не было, она бы сказала. По отцу… Может, и было, хер его знает. Вообще, по-моему, это выдумки. Иначе почему об этом никогда не предупреждают, — в больницах там или ещё где, — нигде не говорят?       — Не знаю, — отоз­вался Тушенцов, — бабушка в деревне жила, у них и больницы там не было, глушь такая была — помню, ездил как-то. Она любила всякие байки про соулмейтов рассказывать. Про голоса говорила, что, мол, случай редкий, такие даже в расчёт никогда не берут. Компаса, кстати, у неё никогда не было, как и у деда.       Даня устало потёр переносицу. Те­ория о ред­ких слу­ча­ях не­обыч­ной свя­зи меж­ду соулмейтами не очень-то впе­чат­ля­ла, впро­чем, как и всё, что из неё вытекало. Од­на­ко сейчас эта не­лепая, при­тяну­тая за уши те­ория — единс­твен­ное, что у не­го бы­ло, и Кашин зас­та­вил се­бя по­верить в неё как в свой пос­ледний шанс не от­ки­нуть­ся рань­ше, чем хотелось бы. Да и что ему сто­ило при­нять это как дан­ность, до­пус­тить воз­можность сбоя в сис­те­ме ус­трой­ства это­го ми­ра, ес­ли вся его жизнь — один сплош­ной сбой?       — И что мне делать с этим дерьмом? — не­довер­чи­во спро­сил Даня. — Вряд ли это ра­дио в го­лове про­по­ёт мне точ­ные ко­ор­ди­наты, — на се­кун­ду он за­мол­чал, а за­тем про­дол­жил таким то­ном, буд­то его осе­нило. — Ес­ли толь­ко это не сде­лаю я сам… Датчик ведь посылает сигналы в обе стороны?       — Не вый­дет, — от­ве­тил Руслан. — Нас­коль­ко я по­нял из баб­ки­ного рас­ска­за, го­лоса — это те же ком­па­сы, толь­ко нем­но­го ви­до­из­ме­нён­ные. Ког­да моя стрел­ка дрог­ну­ла, — он закатал рукав толстовки, обнажая запястье, на котором красовался большой компас с застывшей навсегда чёрной стрелкой, — всё, что у ме­ня бы­ло — это нап­равле­ние, ори­ен­тир, ку­да двигать­ся, и ни­какие при­рисо­ван­ные ря­дом по­мет­ки не име­ли смыс­ла.       — То есть, всё, что мне ос­та­ёт­ся — это ид­ти на зву­ки го­лоса? В никуда, фактически?       — Ну, в об­щем, да, — за­дум­чи­во про­из­нёс Руслан, вспо­миная что-то. — Точ­но, бабушка ещё говорила, что, ког­да она приб­ли­жалась к де­ду, его голос всегда как будто зву­чал гром­че.       — Ка­кое-то «го­рячо-хо­лод­но», — усмехнулся Кашин. — Ну, най­ду я эту жен­щи­ну, а что потом? Где га­ран­тии, что я не пом­ру, ког­да мне стук­нет двадцать три?       — Кашин, не тупи, — вздохнул Тушенцов, словно ему приходилось объяснять элементарные вещи маленькому ребёнку. — Са­мое глав­ное не най­ти, а приз­нать сво­его со­ул­мей­та. Ну, знаешь, когда связь ста­новит­ся аб­со­лют­ной и все дела, и стрел­ка ком­па­са за­мира­ет. В твоём слу­чае — в го­лове пе­рес­та­нет зву­чать чу­жое пе­ние. По крайне мере, после того, как бабушка встретила деда, голос его она слышать перестала.       — И как я пойму, что попытка засчитана?       — Ну, — Руслан пожал плечами, — это как-то само происходит. Хрен зна­ет, от че­го оно зависит. У ме­ня это про­изош­ло прак­ти­чес­ки сра­зу, ко­му-то тре­бу­ет­ся вре­мя, тут не угадаешь. Главное — не терять соулмейта из поля зрения. А то, знаешь, связь и вся фигня.       — Ну да, значит, от­ки­нусь я — от­ки­нет­ся и мой со­ул­мейт… — задумчиво произнёс Кашин.       — И на­обо­рот, — под­твер­дил Тушенцов его са­мые ужас­ные до­гад­ки. Толь­ко это­го ему не хва­тало.

***

      Нас­тро­ение бы­ло сквер­ным, а в го­лове ро­ились са­мые неп­ри­ят­ные мыс­ли. Дол­гое вре­мя Даня Кашин был уве­рен, что, най­дя сво­его со­ул­мей­та, ис­пы­та­ет об­легче­ние — не по­тому что он жаж­дал най­ти лю­бовь всей сво­ей жиз­ни, — в су­щес­тво­вание та­ковой он в прин­ци­пе не ве­рил, — а по­тому что его пе­рес­та­ло бы на­конец му­чить тре­вож­ное ожи­дание че­го-то неиз­вес­тно­го и пу­га­юще­го, что бук­валь­но ды­шало ему в за­тылок пос­ледние нес­коль­ко лет. Он встре­тил бы че­лове­ка, от ко­торо­го его, как ми­нимум, не на­чало бы тош­нить да­же пос­ле ме­сяцев неп­ре­рыв­но­го об­ще­ния и с ко­торым он чувс­тво­вал бы се­бя мак­си­маль­но комфортно. Имен­но в этом он ви­дел наз­на­чение со­ул­мей­тов и во­об­ще смысл су­щес­тво­вания родс­твен­ных душ. А романтические отношения — увольте. К ним Кашин абсолютно не готов, не сейчас уж точно.       Даня шёл, не разбирая дороги: минуя знакомые улицы и проспекты, сворачивал в переулки и выныривал из подворотен. Казалось, он бежал по городу, спасаясь от погони. Но от себя не убежишь.       Периодически в его голове звучали обрывки каких-то несвязных фраз — строки зачастую незнакомых ему песен; в том, что это были именно они, Даня не сомневался. Тогда он останавливался, внимательно вслушиваясь, пытаясь понять, откуда идёт звук. Но то ли их связь с соулмейтом была какая-то непрочная, то ли внутренний компас всё время давал сбой, успехом Данины попытки идти на чей-то голос не увенчались. Это не было даже похоже на детскую игру «горячо-холодно», это было похоже на «сломанный телефон». Голос то становился громче, то затихал. Даня резко менял направление, ускорял и замедлял шаг, пару раз почти перешёл на бег, — и чуть было не врезался в какую-то девушку, — когда пение вдруг стало таким громким, что создалось впечатление, будто поют где-то очень близко, буквально в двух шагах. Но всё сходило на нет прежде, чем Даня успевал что-либо предпринять. Это всё больше напоминало какую-то нелепицу, погоню за собственным хвостом. И Даня злился, нервно щёлкал зажигалкой, ругался сквозь зубы, материл своего соулмейта на чём свет стоит, понимая, однако, что тот, в сущности, ни в чём не виноват. Просто Дане было до одури страшно. Всю жизнь он по-настоящему боялся лишь одного — умереть с пустыми запястьями на обеих руках.

You're sick of feeling numb You're not the only one I'll take you by the hand And I'll show you a world that you can understand

      Он не помнил точно, как оказался в этом районе. Никто из его друзей не жил около Александро-Невской лавры, да и сам он бывал здесь лишь однажды. Казалось, не было ничего, что могло бы его сюда привести.       Он словно очнулся, вынырнул из вязкого сна, куда провалился, и, оглядевшись, осознал, что на улице уже давно стемнело. Тихо плескалась вода в Обводном канале, недалеко за деревьями виднелось здание какой-то больницы. Поняв, что бессмысленно промотался целый день, Даня хотел уже вызвать такси (как отсюда выбираться, он представлял себе смутно), как вдруг что-то заставило его остановиться, напряжённо вслушиваясь в ночную тишину. До его слуха снова дошли знакомый тембр и интонации.

Pain, without love,  Pain, I can't get enough 

      Казалось, голос звучал совсем рядом, и Даня невольно ускорил шаг, продолжая двигаться вперёд. К его удивлению, голос не затихал, а, напротив, становился громче, поначалу — незначительно, но вскоре — вполне ощутимо.       Даня не останавливался, идя на чей-то голос, как на единственный ориентир в северном море, пока перед ним наконец не возник силуэт девушки, стоявшей на мосту и смотревшей куда-то вниз. На минуту Кашин замер. Он не мог поверить собственным ушам. В том, что голос принадлежал именно этой девушке, сомнений практически не оставалось. Никогда прежде голос этот не звучал в его голове так громко, да и вокруг больше не было ни души.

Pain, I like it rough  'Cause I'd rather feel pain than nothing at all

      Мимолётная улыбка радости и облегчения уже было промелькнула на его лице, как вдруг у Дани перехватило дыхание. Его словно окатили холодной водой: подойдя поближе к мосту, Кашин увидел, что девушка не просто стоит, любуясь тёмной, мутной водой канала. Она перелезла через парапет.