Hey, get off of me!

***XXS***       Тающий от жара и снова замерзающий лёд. Кровь, собирающаяся в кристаллы льда, а травящие и разрывающие внутренности. Чужое Пламя, искорёженное в нечто неестественное, но не дающее сдохнуть или потерять сознание от боли.       Он умирает и остаётся жить.       Разум давно уступил место голым инстинктам. Инстинктам, для которых не имеет значение, насколько бессмысленны попытки дозваться gioiello dell'anima*. Что на безмолвный крик о помощи, и никто так и не ответит, потому что откликаться некому. Что он сам стал первопричиной этого.       Связь невозможно восстановить, если один из предназначенных ненавидит соулмейта.       Невозможность пошевелиться. Невозможность как-то изменить положение. Это прямая линия, свернутая в саму себя двумя, искривлёнными до неузнаваемости, дугами. Оборванная на взлёте, истерзанная и закольцованная прямая — ставшая бесконечностью.       Ни страха, ни надежды… только инстинкты.       Он умирает и остаётся жить.       Лёд вытравливает всё, до чего способен дотянуться. Не остаётся ничего. Ни мыслей, ни чувств, только режущий внутренности лёд и лихорадочный, опустошающий жар отравления.       Никто не откликнется.       Никто не придёт на помощь.       Из этого поединка ему не выйти победителем.       — Нужна сила? — бьёт громко звучащий в ушах искажённый, будто изломанный голос, пробуждая разум. — На! Подавись! Но не смей лезть ко мне!       Мягкая, освежающая прохлада щедрой волной омывает тело, покрывает тонкой защитной плёнкой, унимает болезненный жар.       Он всё еще остаётся в плену льда, но дикая радость поднимается огненным шквалом, рвётся по хрупкой односторонней связи… И откатывается назад.       Внутренности скручивает узлом, а смысл слов прозвучавших в ушах искаженным голосом доходит до измученного сознания.       Лёд техники трещит, сопротивляется и медленно-медленно тает под действием смешанного Пламени. Он шаг за шагом укрепляет связь, то усиливая, то ослабляя давление пламени. Занзас представляет мельчайших подробностях собственный кабинет, создаёт надёжное укрепление для собственного разума, дверь, ведущую в разум соулмейта.       Наглухо закрытая, исцарапанная и исписанная маловразумительным граффити деревяшка. Занзас прикладывает к ней ладонь, приятная прохлада под пальцами приносит облегчение и ощущение молчаливой поддержки. От самого соулмейта тянет стойкой неприязнью и бессильной злостью.        — П*здец, бля, — Занзас упирается лбом в дверь. Сейчас он может отдышаться и… — Бесишь!       От мощного удара напитанного яростью, дверь даже не скрипит. ***       Одиночество.       Всё что доступно: воспоминания; размышления; бросаемые, словно кость голодному псу иллюзии фильмов, книг, песен и каких-то сериалов и слабые отголоски чужих эмоций идущих из-за двери.       Существование сужается до односторонней связи и мягкой прохладе, отделяющей от «подарочка» приёмного отца…       Занзас пытается выжить и не сойти с ума, варясь в собственном соку в этой одиночной камере собственного разума. Всё дело в этом и больше ни в чем. Только по этой причине он всё больше и больше привязывается к соулмейту, чьё присутствие в его жизни обозначилось белкой с голубыми орехами на запястье. Даже чувствуя её неприятие и раздражение на грани презрения, всем своим нутром — привязывается.       Мерзко. Отвратительно. Тошнотворно.       Слишком мало цензурных слов для того, чтобы описать то, что он счастлив и готов преданно вилять хвостом, просто по той причине, что романтичная истеричка, с которой его повязали, не ненавидит его. Это бесит и вымораживает, но долг к чокнутой белке растёт. И хотя бы за то, что она не стала обрывать связь по новой и делится Пламенем он должен её благодарить.

…Нужна сила? На! Подавись! Но не смей лезть ко мне!..

      Занзас не раз в своей жизни проигрывал, падал лицом в помои. Тренировки с «братьями», сыновьями старика Тимотео, были еще теми. В школе мафии он тоже далеко не сразу стал лидером, но он шел вперёд, если приходилось и полз, и заставлял людей помнить свои победы, а не то, как поначалу харкал кровью в силах только прожигать противника ненавидящим взглядом.       Он стыдился своего соулмейта, прятал метку на запястье, а оказавшись настолько зависимым от её хозяйки, настолько уязвимым, перед глазами встаёт кровавая пелена при одной мысли, что она может поступать также — прятать метку. Что кому-то там она улыбается, что кому-то там она радуется, что…       Она его. И он найдёт способ выбраться из ледяной ловушки, достанет хоть из-под земли и докажет это. Надо будет и цепью к себе прикуёт, чтобы не смела сомневаться.       Ледяная западня тает слишком медленно, Занзас предсказуемо срывается, когда чувствует, что кто-то в наглую пытается привязать её к себе с помощью пламени, а деревяшка, разделяющая их, превращается в железку, и получает в ответ полное игнорирование. Сила приходит рваными толчками, снова заставляя раз за разом умирать и не иметь возможности сдохнуть. Вот только сейчас страдает только тело, а разум наблюдает за этим из созданной волей комнаты.       Бить точно по болевым точкам — её талант.       — Почему ты никак не успокоишься? — звучит в ушах равнодушный, изломанный искажениями голос.       «С*ка!» — ему есть что сказать, но он молчит, прикусив язык, понимая, что если сейчас сорвётся второй такой возможности может и не представиться.       — Психологу бы мозги выносил на приёме. Этим типам за это хотя бы платят. Или исповедался, что ли, говорят, это тоже помогает.       «@^%#№*!!!» — Занзас бьёт по двери, вымещая на ней свой гнев.       — Понимаю, что тебе по сути пох*ю, кто я, что со мной происходит и подобные мелочи, но так как это взаимно, мне это тоже пох*ю… Но знаешь, я тут немного семьи лишилась и как бы теперь лабораторный образец. Впрочем, раньше просто не знала об этом. Вот такие пирожки с крысятиной. И сейчас, в данный момент меня травят, так что я не в настроении тебя развлекать, ясно, Вуди? Выживу, что-нибудь перекину…        «…» — её слова действуют, как бочка ледяной воды вылитая сверху.       — Странно, ты меня явно слышишь, а вот я тебя нет… Впрочем, с такого редкого муд*ка, как ты, станется молча меня игнорировать. Наверняка усвистал подальше, чтобы моё нытьё не слушать…        «Какого…?!»        — Стоило бы попросить друга снова обрубить связь. Один раз у него это получилось, благодаря ему я перестала истекать кровью. Хоть теперь и седая в полосочку, но я благодарна за то, что он спас мою жизнь. Шрамы вместо шарады на запястье это намного лучше, чем забившись в угол сходить с ума и бояться, что не выдержишь и вцепишься в глотку родителям, — хриплый, тяжелый смех такой же натужный и изломанный, как и голос. — Я еще тогда удивлялась, что меня в психушку не сдали. Почему меня вообще ни разу к психологу на осмотр не повели. Мечтала о том, что весь этот ёб*ный ужас для нас кончится… Думала, где я так в прошлой жизни нагрешить-то успела, что Бог, глянув на меня, тебя в качестве пары пихнул. Ошизеть у меня видок должен был быть! И эти готические десятки на руке со змеёй слизеринской… Хотя, нет, тут бы я солгала, они мне нравились. Апельсинового и морковного цвета, милые. Единственный источник тепла и света среди холода и темноты, хоть и строго оплачиваемый и жгущийся, как раскалённая кочерга. Обожаю апельсины и морковь, но теперь жевать приходится на ощупь. Видеть их не могу, отказаться не получается…       Длинная, ветвистая и прочувствованная матерная тирада срывается с языка и обрывается, стоит Занзасу уловить искажённый звук голоса соулмейта. Многое из сказанного ею перекликается с его собственными мыслями, а от другой части становится погано и появляется желание сломать что-нибудь, и чем дольше он слушает ее, тем сильнее это желание.       — … Мне нужно было что-то заподозрить с самого начала, я ведь сколько себя помню их по именам называла, это после того как вся это свистопляска началась до «мама» и «папа» дошла, вещами в раздражении кидаться перестала. «Я» сменилось на «мы», а из меня вышла еще та милая паинька. А потом оказалось, что никакого «мы» и не существовало. Родители фальшивые, а я сама лабораторная крыса, которой дали повоображать себя нормальным человеком, побегать среди нормальных людей, а вот теперь… Теперь сдали обратно, ради моего же блага… Ха! Всё потому, что мама теперь ждёт своего, настоящего и нормального ребёнка, а я могу ему навредить. Мне обещали, что они будут со мной общаться, как только ребёнок появится на свет, будут звонить, писать длинные сообщения…       Каждое слово накрепко врезается в память, тихий стук в дверь, почти у самого пола, заставляет вздрогнуть и опуститься на пол, приложить пальцы к ледяному металлу, ощутить, что она сжавшись жмётся к двери с обратной стороны.       — По данным, что мне дали для ознакомления, во мне гены какого-то уголовника со сверхспособностями и случайным образом выбранной женщины и то, что та, кого я считаю матерью меня вынашивала не имеет значение. Она пыталась от меня избавиться, но срок был слишком большим и я родилась… Прикинь? Получись у неё вырваться и наглотаться таблеток раньше, и у тебя бы запястье осталось чистым.       Как-то не прикидывается, от подобной перспективы просыпается жажда убийства кровавой пеленой закрывающая глаза, но смех надломленный, тяжкий, больше похожий на надсадный кашель бьёт под дых напоминая, что и он сам желал избавиться от неё.        — До сих пор этот мутный бокс для таких недоносков как я помню. Этот холод, скапливающийся в костях и мертвенная темнота… обжигающий жар на запястье, моё мучительное спасение. Не знаю, помнишь ли ты, но я пыталась отказаться от него, не тянуть и пытаться кутаться, в попытках хоть ненадолго согреться. Вот только разницы не было никакой, ты всё равно выпивал меня до самого донышка… Хотя было бы там чего пить-то, верно? Глотка на два, если не меньше…       — Да понял я, что лажанулся, — зло цедит Занзас. — Я хочу, чтобы ты высказала мне это в глаза, а не через дверь. Открой.       — Холодно… — звучит вместо внятного ответа. — Очень надеюсь, что ты ушел куда-то и решил поиграть в крестики нолики или еще что-то, чтобы не слушать моё нытьё.       «Не игнорирует, а не слышит», — убеждается он.       — Или что там делают заключенные в одиночных камерах? Хотя пох*й, твори, что хочешь. Да и кто я такая, чтобы что-то тебе разрешать или запрещать? Мы ведь оба свободные люди, — мафиози совсем не нравится направление её мыслей, абсолютно. — Выберусь из этого дерьма, залягу на дно, выберу красавчика посмазливей…       Занзас бьёт по двери, демонстрируя своё отношение, ко всей той херне о «свободных людях», что от неё услышал, но железяка лишь вздрагивает и стонет, раскаляясь. Из-за двери доносится запах палёной плоти и едкий смешок.       — Учти, мне тут от двери деваться некуда, так что я превращусь в уголёк раньше, чем ты её расплавишь. Кто тебя тогда будет развлекать?       Мафиози отшатывается как от пощечины, отступает вглубь кабинета.       — Видимо, там, куда тебя законопатили по-настоящему херово. Раньше такой «трогательной» заботы ты не проявлял, — в равнодушном голосе, проявляется слабый отголосок ядовитой иронии. — Стоило бы посочувствовать, ведь ты, как бы, мой единственный и неповторимый соулмейт, но не будь мне настолько пох*й, я бы злорадно заржала. Как-никак, а моей наивной розовой мечтой не так давно стало уеб*ть тебе при встрече чугунной сковородкой по затылку, так, что бы пикнуть не успел. Но, считай, что у тебя амнистия, Вуди, последние недели только твой настойчивый стук… Мда, звучит до отвращения романтично, а вот на деле мне романтики не светит. Плакать в подушку и всю жизнь ждать у моря погоды… Наверняка такие дуры где-то водятся, но я пас. Наверное, где-то там, на небесах, когда писали наши судьбы, решили сделать соулмейтами чисто по приколу. Кажется, на этой теме меня конкретно так заело.       — «Вот тебе и романтичная истеричка… » — глухой едкий смешок, по обе стороны двери звучит одновременно, а искаженный голос озвучивает фактически общую на двоих мысль:       — Хотя оно и понятно, вся жизнь вокруг этой еб*чей связи крутится.       — Знаешь, у меня есть друг, — голос снова становится предельно равнодушным и пустым, но с каждым словом, словно оттаивает, приобретая яркость и глубину. И если бы не их смысл выбивающий опору из-под ног, Занзас не удержался бы от того, чтобы сломать что-нибудь в кабинете. — Так уж вышло, что нам обоим читали сказки, где прекрасную принцессу от страшного иностранца-соулмейта, спасает славный герой, жестоко расправляясь с неудачником. И пусть из него сейчас великий мечник, как из меня прекрасная принцесса, но этот ходячий водоворот только ради того, чтобы я не бросила его для дружбы с девчонками, волосы отращивать стал и как он изворачивался ради того, чтобы родители их не обстригли или кто-то из хулиганов одноклассников… Упертый, сносит препятствия со своего пути даже не замечая, словно ураган. Тёплый, только шумный, крикнет так, порой стёкла трескаются.       Она шебуршится под дверью, словно мелкий зверёк, а Занзас не может найти ни одного цензурного слова. Искаженный, пустой голос отрывает от перебора различных семей, что могли бы провернуть подобный эксперимент и не попасться Виндиче.       — В документах, что мне дали, говорится, что я единственная из детей выживших в ходе того эксперимента. И может быть, я даже бы поверила в эту х*йню, если бы, преодолев полосу препятствий, прочла трогательную историю в спрятанном в сейфе дневнике отца. Мне бы хотелось, чтобы всё было так просто. Получить готовый ответ на блюдечке, успокоиться, чтобы не искать дальше, — тяжелый вздох звучит насквозь фальшиво и наигранно. — Я и не хочу докапываться до истины, искать несостыковки, постепенно осознавать в какую выгребную яму угодила… что угодила в неё не одна, даже раньше чем появилась на свет. Хочется сдаться, повесить всю вину на родителей, возненавидеть их и будущего брата, а также всю организованную преступность скопом… Ну, не сортировать же мне этих убл*дков, в самом-то деле? Но вот только больше всего этого хочется добраться до того, кто по-настоящему стоит за всем этим, а значит о приготовленных кем-то простых и понятных ответах стоит забыть. Скребущее чувство внутри черепа о том, что меня крупно наёб*вают, а я не могу понять где, бесит.       Занзас пытается выжить. Всё дело в этом и больше ни в чем.       Однажды, он твёрдо для себя решил, что мистическая связь душ — это лишь набор инстинктов заложенных природой в носителей пламени, позволяющая найти идеального партнёра для рождения потомства. Ждать от неё чего-то большего глупо бессмысленно. Но всё что происходит сейчас, разрывает эту решимость в хлам.       — Две половинки одной задницы, бл*ть! — Занзас хохочет, плюхается на пол под дверь.       — Вуди, ты не мог бы еще разок подпалить дверь?       — «Вуди» до омерзения похоже на собачью кличку и ты это наверняка понимаешь, — хмыкает Занзас, выполняя просьбу соулмейта. — Чокнутая белка.       — Всё-таки прав был Бог, разбрасывая нас по разным концам земного шара, если встретимся в живую поубиваем друг друга ко всем еб*ням, а так… я тебя почти люблю.       — У тебя явно в родословной кто-то из боссов Вонголы отметился, — морщится Занзас, чувствуя, как болезненно ноет в груди от её слов.       Занзас давно усвоил урок, что просьбы бесполезны.       — Сдохнешь и с того света достану, ясно? — вцепившись руками в волосы едва слышно предупреждает он. — Не смей подохнуть пока я не приду за тобой… Не смей…

Пожалуйста, не умирай Или мне придется тоже. Ты, конечно, сразу в рай, А я не думаю, что тоже. Хочешь сладких апельсинов? Хочешь вслух рассказов длинных? Хочешь я взорву все звезды, Что мешают спать? Пожалуйста, только живи! Ты же видишь, я живу тобою. Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою. Хочешь море с парусами? Хочешь музык новых самых? Хочешь я убью соседей, Что мешают спать? Хочешь солнце вместо лампы? Хочешь за окошком Альпы? Хочешь я отдам все песни, Про тебя отдам все песни? Хочешь солнце вместо лампы? Хочешь за окошком Альпы? Хочешь я отдам все песни, Про тебя отдам все песни… Я? **

______________________ *драгоценность души — немного устаревший итальянский вариант названия соулмейта **Земфира — Пожалуйста, не умирай